Глава 2

Утро выдалось морозным, но ясным. За ночь снег перестал идти, и солнце, редкий гость в этом году, заливало усадьбу холодным золотым светом. Снег на крышах сверкал так, что больно было смотреть, с карнизов свисали длинные сосульки, кое-где уже начавшие капать — редкие звонкие капли падали в сугробы, оставляя маленькие кратеры. Я спустилась вниз, чувствуя непривычную лёгкость — память вернулась, и хотя груз двух жизней давил на плечи, внутри наступила странная ясность. Деревянные ступени скрипели под ногами привычно, но сегодня этот скрип не раздражал, а успокаивал.

— Госпожа, — Жерар встретил меня в холле, уже одетый в свой потрёпанный тулуп — серый, заношенный, с заплаткой на правом рукаве и с вытертым мехом на вороте. — Мы с Эриком пойдём силки проверить. Дня три не ходили, пора. — Он говорил буднично, спокойно, теребил в руках верёвку, которую собирался взять с собой.

— Осторожнее, — сказала я, и внутри шевельнулась тревога — холодная, липкая, как утренний туман над прудом. — Лес есть лес.

— Не волнуйтесь, — улыбнулся он. Улыбнулся коротко, по-своему, только уголками губ, и махнул рукой. — Мы быстро.

Эрик вышел следом, перекинув через плечо верёвку — грубую, пеньковую, сложенную в бухту, — и прихватив один из ножей, тот самый, с потёртой кожаной рукояткой и маленькой зазубриной на лезвии. Я смотрела в окно, как они уходят по тропе, протоптанной Мирком к опушке. Белый снег — такой яркий, что рябит в глазах, тёмные фигуры — две, шагающие одна за другой, чёрные ветви деревьев — голые, скрюченные, похожие на старческие пальцы. Картинка как из книжной иллюстрации — и какая-то зловещая. Я поёжилась, хотя в холле было тепло от натопленной печи.

Я заставила себя отойти от окна и заняться делами. Жанна уже хлопотала на кухне — гремела чугунками, стучала ножом по доске, пахло оттуда луком и чем-то мясным, чем-то горячим, что томилось в печи. Астер с Ольнарой перебирали крупу — сидели за маленьким столиком в углу, и перед ними стояли две миски: с полной и пустой. Пальцы Астер быстро перебирали зёрна, отбрасывая соринки и мелкие камушки в щепотку. Агнесса штопала очередную рубаху — мужскую, серую, склонившись низко, так что свет падал ей прямо на затылок, на гладко зачёсанные волосы. Всё было как обычно. Только тишина казалась плотнее, чем вчера, и я то и дело ловила себя на том, что прислушиваюсь — не крикнут ли с улицы.

Часа через два я услышала крик.

— Помогите! Открывайте! — Голос был хриплый, срывающийся, не сразу я узнала в нём голос Жерара — обычно спокойного, насмешливого, а теперь полного боли и отчаяния.

Я выбежала на крыльцо, на ходу запахивая платок, который даже не успела завязать. По тропе, шатаясь, шли двое. Жерар почти тащил на себе Эрика — у того рубаха на плече набухла тёмным, мокрым, кровь капала на снег, оставляя яркие алые пятна на белом, и он сильно хромал, подволакивая левую ногу. Сам Жерар держался за бок рукой, прижимая её к телу, и между пальцев сочилась кровь — тонкими струйками, стекавшими вниз по штанине, на валенки.

— Астер! Жанна! — закричала я. — Бенедикта сюда! — Голос мой прозвучал резко, незнакомо, я не узнала его в тот момент.

Вдвоём с Мирком — он выскочил откуда-то сбоку — мы подхватили раненых, затащили в дом. Эрик охнул, когда я взяла его под здоровую руку, лицо его было белым как полотно, на лбу выступила испарина. Жерар стиснул зубы так, что желваки заходили под кожей. Бенедикт уже бежал навстречу с сумкой лекаря — кожаная сумка, потёртая у застёжки, из которой торчали бинты и пузырьки, лицо его было сосредоточенно-испуганным.

— В гостиную, на диван! — скомандовал он. — Агнесса, воды и побольше! Жанна, чистое бельё, самое мягкое!

Я помогала уложить Эрика — он тяжело опустился на подушки, застонал, когда подушка пришлась под раненое плечо, зубы его были стиснуты, но сознания он не терял, только смотрел в потолок быстро моргая. Жерар опустился в кресло у камина — то самое, своё любимое, с высокой спинкой и потёртыми подлокотниками — и откинулся назад, зажмурившись. Астер уже разрывала его рубаху — ткань трещала, пуговицы отскочили и покатились по полу, — открывая длинную рваную рану на боку. Рана была неглубокая, но широкая, края неровные, и кровь из неё текла ровно, без толчков.

— Не стрела, — прохрипел Жерар, морщась от боли. Голос у него был сухой, как щепки. — Ножом. В засаду попали. — Он не открыл глаза, говорил сквозь зубы, и рука его бессильно повисла на подлокотнике.

— Кто? — спросила я, помогая Бенедикту разматывать бинты. Они были из грубого полотна, домашнего, с неровными краями, и под ними скопилась запёкшаяся кровь, которая присохла к коже.

— Не знаем, — ответил Эрик. Голос его дрожал, но он старался держаться, говорил отрывисто, как солдат на докладе. — Четверо. В масках — чёрные платки до половины лица. Ждали у тропы, где силки стоят. За кустами. — Он замолчал, перевёл дыхание, и я увидела, как побелели его костяшки на кулаке.

— Если бы не Эрик, — добавил Жерар, чуть повернув голову в его сторону. — Меня бы зарезали. Первый удар в спину. Я не видел. Он заслонил — сам подставился. Я успел выхватить нож, одного ранил, в руку, кажется, остальные отступили. — Он приоткрыл один глаз, посмотрел на Эрика, и в этом взгляде было что-то, чего я раньше не видела между ними.

— Они не добивали? — нахмурился Бенедикт, промывая рану Эрика холодной водой из кувшина. Эрик зашипел, выгнулся на диване, вцепившись в сложенный плед.

— Нет, — Эрик поморщился от жжения, когда Бенедикт стал прижигать рану настойкой — в воздухе запахло спиртом и горькими травами. — Как поняли, что мы можем отбиться, так и ушли. Бросили своего раненого — тот побежал следом, руку прижимал. Словно... словно проверить хотели.

— Или напугать, — тихо сказал Жерар. Бенедикт теперь возился с его раной, и Жерар дёрнулся, когда игла вошла в кожу — лекарь накладывал швы, быстрыми, привычными движениями.

Я смотрела, как Бенедикт обрабатывает раны, и чувствовала, как внутри закипает холодная злость. Не горячая — такая, от которой холодеют кончики пальцев и становится очень тихо в голове. Нападение на моих людей. На моей земле. Руки мои, когда я взяла чашку с водой для Эрика, не дрожали.

— Вы узнали кого-нибудь? — спросила я.

— Нет, — ответил Эрик. Он приподнялся на локте, давая Бенедикту закрепить повязку на плече, и поморщился от движения. — Но они не крестьяне. Одежда дорогая — под тулупами я видел воротник из хорошего меха, чёрного, и сапоги, не валенки, а мягкие сапожки из тонкой кожи. И говор — столичный, с той самой тягучестью, я слышал. У одного из них была такая, знаете... странная привычка… словно он слова цедит, как патоку.

— Люди графа, — выдохнула я.

Все замолчали. Тишина стала тяжёлой, густой. Жанна, стоявшая в дверях с охапкой чистых тряпок, перекрестилась обережным кругом — медленно, трижды обвела лицо ладонью. Мирк, который всё это время молча стоял у стены, сжал кулаки так, что костяшки побелели, и я заметила, как дёрнулась жилка у него на виске.

— Госпожа, — тихо сказал Жерар, и в его голосе впервые за всё время я услышала то, что можно было назвать неуверенностью. — Мы не хотим нагнетать, но... они явно знали, где силки. И когда мы туда пойдём. Кто-то следил за усадьбой.

— Эдгар был несколько дней назад, — напомнила Астер. Она стояла у изголовья Жерара, протянула ему воды, и он жадно припал к кружке. — Могли заметить.

— Или кто-то из его людей, — добавил Эрик. — Он приезжал не один. С ним были двое. Мы не всех запомнили в лицо.

Я прошлась по комнате, заложив руки за спину. Половицы поскрипывали под моими шагами — те самые, что я знала теперь как свои пять пальцев. Две жизни внутри меня спорили — одна хотела вызвать полицию (какую полицию в этом мире? с какими номерами звонить?), другая — взять топор и пойти разбираться самой, выследить этих людей в масках и задать им вопросы, которых они не переживут. Но я заставила себя успокоиться. Остановилась у окна, прислонилась лбом к холодному стеклу, посмотрела на тропу, на которой ещё оставались следы крови — яркие пятна на утоптанном снегу.

— Бенедикт, как они? — спросила я, обернувшись.

— Эрику повезло, — сказал Бенедикт, затягивая последний узел на повязке. — Нож скользнул по кости, мышцы не задеты. Крови много потерял, но кость цела. Заживёт. — Он вытер руки о тряпку, которую подала ему Жанна. — Жерару хуже — рана глубокая, больше трёх вершков, но чистая, без заусениц. Швы наложил. Крови тоже немало ушло, но если не будет жара... Неделю полежат, потом на поправку пойдут.

— Хорошо. Лечите.

Я подошла к Жерару и Эрику — сначала к одному, потом к другому — взяла их за руки. Рука Жерара была крупной, шершавой, с мозолями на ладони. Рука Эрика — младше, горячей, с длинными тонкими пальцами.

— Спасибо, что вернулись. Спасибо, что прикрыли друг друга. — Я смотрела им в глаза по очереди. — Отдыхайте. Остальное я беру на себя.

Они кивнули. Жерар чуть склонил голову, Эрик — быстро, один раз. Бенедикт наложил повязки, Агнесса принесла тёплое питьё с травами — мятным, горьковатым, пар поднимался над кружками. Я вышла в холл, вытирая руки о передник, и остановилась на пороге.

Там уже собрались все остальные — Мирк, привалившийся плечом к косяку, Жанна с закатанными рукавами, Астер с покрасневшими глазами, Ольнара бледная как полотно, Жак, прижавшийся к стене и глядящий испуганно. Даже Агнесса выглянула из гостиной, вытирая руки о фартук, и лицо у неё было затравленное. Все смотрели на меня. Ждали.

— Что делать будем, госпожа? — спросил Мирк. Он стоял, прислонившись к косяку, руки скрещены на груди, и в его обычно спокойных глазах сейчас было что-то жёсткое, почти злое.

Я посмотрела на них. Страх в глазах — у Жанны, которая теребила край фартука, у Астер, кусающей губу. Тревога — у Ольнары, поджавшей губы, у Агнессы, которая вцепилась в штопаную рубаху так, что побелели пальцы. Но и доверие — ко мне, к женщине, которая ещё вчера была просто госпожой, а сегодня стала той, кто должен придумать, как их защитить.

— Будем укрепляться, — сказала я. Голос прозвучал твёрже, чем я сама ожидала. — Мирк, осмотри ворота, калитки. Всё, что шатается — починить. Возьми молоток и гвозди, они в чулане, на верхней полке. — Я говорила быстро, отрывисто, чувствуя, как внутри включается что-то деловое, хозяйское. — Жак, ты парень молодой, будешь днём по двору поглядывать. Выйдешь на крыльцо, сделаешь вид, что дрова колешь. А сам смотри в оба. Если кто чужой — сразу кричи. Не лезь — кричи.

Жак кивнул, сглотнул — кадык дёрнулся на его тонкой шее, — и вытянулся, будто на смотр.

— А ночью? — спросила Ольнара. Она сидела, выпрямившись, сжав руки на коленях, и в её голосе была та пугающая спокойная тревога, которая бывает у людей, привыкших ждать худшего.

— Ночью я подумаю, — ответила я. — Пока хватит того, что сделаем до темноты.

Я поднялась к себе. Лестница скрипела под ногами привычно, но сейчас каждый скрип казался громче, будто дерево кричало. В комнате было тихо, за окном сияло солнце, и снег искрился так, что глазам больно — белый, чистый, обманчивый. Я достала из-под кровати сундук с сокровищами — тяжёлый, с окованной крышкой и ржавым замочком, который вечно заедал. Откинула крышку — внутри, на бархатной тряпице, лежали амулеты: те, что из стены, тусклые, с потёртыми камнями, и те, что из тайника, которые я рассматривала той ночью — яркие, живые, с глубиной внутри.

Я перебрала их, касаясь пальцами каждого. Один — холодный, гладкий, как речная галька. Другой — тёплый, будто только что из рук мастера. Третий — с неровной поверхностью, шершавый, как сосновая кора. Выбрала несколько.

Один — самый сильный, с тёмно-синим камнем, в котором переливались искры, как звёзды в ночном небе, — я надела на шею поверх рубашки. Камень улёгся в ложбинке между ключиц, холодный, но быстро нагревающийся от тела. Ещё один — защитный, для дома, плоский, с выцарапанными рунами, положила в глубокий карман юбки. Два браслета — кожаные с металлическими вставками, тяжёлые, с мелкими колокольчиками, которые при движении издавали едва слышный звон — для ворот и калитки. И маленькую подвеску — похожую на коготь неизвестного зверя, выточенный из тёмного камня — на конюшню.

Потом спустилась вниз, позвала Жерара. Половицы в гостиной были натёрты до желтизны, и на одной из них, прямо у дивана, чернело давнишнее пятно, которое ничем не выводилось.

Он лежал на диване, бледный, под глазами залегли синие тени, губы сухие, но бодрый — взгляд ясный, не замутнённый. Повязка на боку чуть пропиталась розоватым.

— Жерар, — сказала я, показывая амулеты — разложила их на краю дивана, на одеяле, в котором он укрывался. — Я хочу поставить защиту. Вы поможете?

Он приподнялся, опираясь на локти, и я увидела, как побелели его костяшки от напряжения. Глядя на амулеты с уважением, он даже присвистнул тихо, одними губами.

— С такими — да. — Он помолчал, разглядывая каждый. — Но мне нужно... силы немного осталось. Если объясните, как развесить, я направлю. Голосом, жестом — смогу. А руками — не сегодня.

Мы обошли усадьбу. Жерар, опираясь на мою руку — тяжело, всем весом, так что я чувствовала, как он бережёт раненый бок, — проверял места для амулетов. Шли медленно. Снег хрустел под ногами, мороз щипал лицо, и пар валил изо рта. На воротах — браслет, обмотали вокруг столба, и колокольчики зазвенели, будто засмеялись. На калитке — второй, закрепили на внутренней стороне, чтобы снаружи не видно было. На крыльце — маленький оберег, положили прямо под половицей, где обычно лежал коврик. На конюшне — подвеска, повесили на гвоздь над дверью, рядом с подковой. На окнах первого этажа — по простенькому амулету, которые выпали из стены: по одному на каждое окно, на подоконник, на южную сторону рамы.

— Теперь, если чужой попытается войти, — объяснял Жерар* останавливаясь отдышаться и морщась от боли. Голос его был тихим, прерывистым, но чётким. — Защита его задержит. Не убьёт, но впустит не сразу. Будет ходить кругами, не замечая, что уже прошёл мимо. И мы почувствуем — звон, или тяжесть в груди, или... кто как. Я почувствую.

— Хватит на всех?

— Пока да. — Он перевёл дух, глядя на заснеженное поле за оградой. — Если нападут с магией — слабее. Но люди графа не маги, это ясно. У них другая сила. Золото и злоба.

Мы закончили к вечеру. Солнце уже село, небо за окнами стало тёмно-синим, почти чёрным, и на нём проступили первые звёзды. Жерар совсем ослабел — его трясло мелкой дрожью, лицо стало серым, и он не мог стоять без моей поддержки. Бенедикт уложил его обратно на диван, поправил повязку, напоил снотворным — из маленькой тёмной бутылочки, от которой пахло валерианой и чем-то горьким.

Я сидела в гостиной, разбирая оставшиеся амулеты. Свечи на столе горели неровно, одна из них коптила, оставляя чёрный след на подсвечнике. В углу тикали часы — старые, с маятником и кукушкой, которая уже несколько лет не вылетала. Я перебирала амулеты, перекладывая их с места на место, когда в комнате похолодало — быстро, как будто кто-то открыл окно в зимнюю ночь.

— Видел, — сказал Вильгельм. Он появился у камина, серый, полупрозрачный, с мерцающими краями силуэта. — Люди графа. Я их ещё утром заметил, да не понял сразу. Стояли на опушке, у старой сосны. Смотрели в сторону усадьбы. Я думал — охотники.

— Ты мог предупредить! — вспылила я. Голос мой сорвался, я сама не ожидала от себя такой резкости. Сжала в руке холодный амулет, чтобы успокоиться.

— А я думал, охотники. — Вильгельм заколебался, его фигура стала ещё бледнее. — У нас тут иногда чужие охотятся, бывает. Лес большой, дичи много. А когда понял, что это те, да поздно было. Я за вами не успел, я туда, я обратно...

Я замолчала. Вильгельм виновато вился в воздухе — описывал круги под потолком, то приближаясь, то отдаляясь, как большая серая бабочка. В его движении было что-то детское, стыдливое.

— Прости, — сказал он наконец. Голос тихий, приглушённый, как через толщу воды. — Я за ними послежу теперь. Если ещё сунутся — узнаешь. Поклясться могу.

— Спасибо, — вздохнула я. Обида уже прошла. Я устала злиться.

Ночью я долго не спала. Лежала на кровати, укрывшись двумя одеялами — шерстяным и стёганым, — но согреться не могла. Слушала, как скрипит снег за окном — сухой, морозный скрип, будто кто-то ходит. Как потрескивают дрова в печи — иногда с резким хлопком, от которого я вздрагивала. Амулеты на дверях и окнах слабо светились в темноте — тусклым, синеватым светом, отбрасывая на стены причудливые тени, похожие на ветки, на пальцы, на чьи-то изогнутые спины.

В голове крутились мысли. Граф Харасский. Я видела его лицо совсем недавно — надменное, с прищуренными глазами и тонкими губами. Он предупреждал, что не простит — сказал это так, будто речь шла о пустяке, о забытом долге. Но чтобы так — нападение на моих людей? Это война. Я вспомнила слова Амирана: «Если будут проблемы — сразу зовите». Его спокойное лицо, твёрдые пальцы, сжимающие бокал. Может, пора позвать? Но что я скажу? «Мои люди ранены, помогите»? Герцог — не полиция. И не наёмник. Он союзник — или что-то большее, — но я не хотела казаться слабой.

Но и сидеть сложа руки я не собиралась.

Утром, когда рассвело, я села за маленький столик у окна. Свет был ещё серым, неясным, за окном лежал такой же снег, и на стекле за ночь выросли причудливые ледяные узоры — папоротники, ветки, невиданные цветы. Я взяла лист плотной бумаги, обмакнула перо в чернила — синие, с металлическим отливом, — и написала письмо. Короткое, без лишних слов, строчка за строчкой:

«Ваша светлость, на моих людей напали на моей земле. Подозреваю графа Харасского. Нужен совет».

Сложила лист вчетверо, запечатала сургучом — красная капля, на которую опустила печатку с перстня, бывшего на столе. Позвала вестника — маленькую серую птичку, которая сидела на конюшне в специальной клетке. Она унесла письмо в столицу, вскинув крылья и быстро растворившись в утреннем небе.

А я ждала. Ходила из угла в угол по гостиной, заглядывала к раненым, помогала Жанне месить тесто. Время тянулось медленно, как смола. Каждые десять минут я выходила на крыльцо и смотрела в небо.

Ответ пришёл через час. Птичка опустилась на перила крыльца, и я отвязала от её лапки маленькую трубочку. Развернула — внутри узкая полоска бумаги, и на ней знакомым твёрдым почерком, без единой помарки:

«Буду к вечеру. Не принимайте решений без меня».

Я выдохнула. Дыхание облачком пара растаяло в морозном воздухе. В груди отпустило — совсем чуть-чуть, на самую малость, но отпустило. Теперь оставалось ждать. И молиться всем богам, которых я знала и не знала, чтобы люди графа не вернулись раньше.