Глава 3

Амиран появился в сумерках. Небо за окнами было уже тёмно-синим, почти фиолетовым, только на западе, над лесом, ещё тлела узкая оранжевая полоса. Снег во дворе казался пепельно-серым в этом скудном свете. Я ждала его в малой гостиной — той самой, где когда-то нашла амулеты в стене, — куда велела подать чай и что-нибудь к ужину: на низком столике стояли глиняные кружки, заварной чайник под вязаной грелкой, тарелка с ломтями чёрного хлеба и блюдце с мёдом в сотах. Хотя есть совсем не хотелось. Желудок сжимался от тревоги, и даже запах мятного чая вызывал лёгкую тошноту.

После вчерашнего нападения усадьба жила в напряжении. Оно висело в воздухе, как грозовая туча — невидимое, но осязаемое. Жерар и Эрик лежали в комнате Бенедикта — бывшей кладовке на первом этаже, которую лекарь превратил в лазарет: две узкие койки, столик с банками и пузырьками, закопчённая лампа на стене. Бенедикт запретил им вставать категорически — грозил, что привяжет к кроватям, если ослушаются. Мирк проверял засовы на воротах каждые полчаса, выходя во двор с фонарём, и каждый раз возвращался с одним и тем же хмурым лицом. Жак, хоть и был напуган — я видела, как дрожат его руки, когда он поправлял шапку, — держался молодцом: обошёл все постройки, заглянул в сарай, на сеновал, в дровяник, проверил, где можно спрятаться в случае чего, и доложил мне коротко и по-деловому, будто взрослый.

Портал открылся прямо у крыльца. Я увидела это из окна — воздух над сугробом пошёл рябью, сперва едва заметной, а потом задрожал, заискрился, и из мерцающего сияния шагнула высокая фигура в тёмном плаще. Амиран вошёл в дом без стука, стряхнул снег с плеч на половике у порога, и я услышала, как гулко ударила о стену входной двери тяжесть его шагов. На нём был тёмный дорожный плащ — из тонкой шерсти, почти чёрный, с высоким воротником, подбитым мехом; лицо — сосредоточенное, даже суровое, с резкими складками у рта, которых я раньше не замечала. Но, увидев меня — я стояла в дверях малой гостиной, закутанная в пуховый платок, — он смягчился. Напряжение ушло из его плеч, опустились уголки губ, в глазах зажглось что-то тёплое, почти домашнее.

— Анна, — сказал он, снимая плащ и вешая его на крючок у двери (крючок жалобно скрипнул под тяжестью). Потом взял мои руки в свои — ладони у него были широкие, сухие, тёплые, пальцы длинные, с коротко стриженными ногтями. — Рассказывайте.

Я рассказала всё. Не тая, не сглаживая, как есть. О нападении у тропы, о том, как Жерар шатаясь нёс Эрика на себе, о том, как сочилась кровь сквозь пальцы, о том, что Эрик успел разглядеть говора и воротники. О том, что Эдгар приезжал на днях — на белом коне, с двумя молчаливыми спутниками, — и я его выставила, даже не позвав к столу. Об амулетах, которые развесили по всей усадьбе с помощью ослабевшего Жерара. О Вильгельме, который видел чужих на опушке, но не понял, кто они, слишком поздно.

Амиран слушал молча, не перебивая. Стоял у окна, заложив руки за спину, и я видела его отражение в тёмном стекле — чёткое, неподвижное, как портрет в раме. Только желваки ходили под скулами. Когда я закончила, он отпустил мои руки — я и не заметила, что всё ещё держала их в своих,? — и прошёлся по комнате, заложив руки за спину. Пять шагов туда, пять обратно, мимо столика с остывающим чаем, мимо камина, в котором догорали угли.

— Харасские, — сказал он, не вопросом, утверждением. Остановился, повернулся ко мне. — Я знал, что граф — человек жёсткий, но чтобы до такого дойти... Нападать на ваших людей, на вашей земле. Это уже не просто запугивание. Это объявление войны. — Голос его был тихим, но в этой тишине чувствовалась сталь, холодная и острая.

— Я понимаю, — кивнула я. Ком в горле мешал говорить, но я заставила себя держаться ровно. — Но что мне делать? У меня нет армии, нет влиятельных друзей. — Я замолчала на секунду, потом добавила тише: — Только вы.

Он остановился и посмотрел на меня долгим взглядом. Так смотрят, когда оценивают — не как противника, а как что-то очень важное, хрупкое, нуждающееся в защите. В камине что-то щёлкнуло, и тень метнулась по его лицу.

— Вы недооцениваете себя, Анна. — Он сделал шаг ко мне. — У вас есть дом, который вас слушается. Люди, которые за вас готовы стоять — я видел их лица сегодня, они не разбежались. И да, я — ваш союзник. — Он взял паузу, потер переносицу пальцами, будто у него болела голова. — Но этого может быть недостаточно. Граф Харасский — фигура в вашем краю влиятельная. Старый род, связи при дворе, земельные тяжбы, которые он выигрывал десятками. Если он решит взять ваши земли силой, суд будет на его стороне. Вы — женщина, одна, без роду и племени.

— Без роду? — горько усмехнулась я. Сама услышала, как горько и сухо звучит мой смех. — У меня есть документы Дартанских. Вон там, в шкатулке. С печатями и подписями.

— Которые любой юрист оспорит. — Он говорил спокойно, без жестокости, просто называя вещи своими именами. — Вы не помните своего прошлого, появились из ниоткуда — родственники Дартанских, которых никто никогда не видел. В глазах закона вы — самозванка, если Харасский захочет доказать это. А он захочет.

Я села в кресло — то самое, у камина, с высокой спинкой и вытертыми подлокотниками, — чувствуя, как силы покидают меня. Руки бессильно упали на колени, я смотрела на огонь, который почти погас, на красные угли, покрытые тонким серым пеплом. Он был прав. Бумаги — это бумаги. А власть — это власть. И я, обычная женщина из другого мира, оказалась между ними, как щепка между жерновами.

— Что вы предлагаете? — спросила я тихо. Так тихо, что он наклонился, чтобы услышать.

Амиран сел напротив — в кресло для гостей, жёсткое, неудобное, с прямой спинкой. Подался вперёд, взял мою руку, лежавшую на колене. Его пальцы сомкнулись вокруг моих — осторожно, не сжимая.

— Есть несколько вариантов. — Он говорил медленно, взвешивая каждое слово. — Первый — я официально беру вашу усадьбу под свою защиту. Как герцог, я имею право. Это отвадит Харасского на время. Но он может обратиться к королю, оспорить моё покровительство. Процесс затянется на месяцы, а то и на год. Всё это время ваши люди так и будут сидеть взаперти, боясь высунуть нос за ворота.

— Второй?

— Второй — я предлагаю Харасскому дуэль. Как оскорблённый покровитель. — Он произнёс это буднично, как о погоде. — Кодекс позволяет. Но это крайность. Если я убью графа — его род объявит нам войну. Если он убьёт меня — вы останетесь без защиты. — Он замолчал, и его пальцы чуть сжали мою руку. — И я бы не хотел проверять, как стреляет старик Харасский. Говорят, в молодости он ни одной дуэли не проиграл.

Я вздрогнула. Представила себе это — зимняя заря, два человека с пистолетами, снег под ногами, выстрел, и Амиран падает на белое, обагряя его кровью. Меня замутило.

— Нет, — сказала я твёрдо. — Никаких дуэлей. Я не позволю вам рисковать жизнью из-за моих проблем.

Он посмотрел на меня с удивлением, может быть даже с одобрением. Но ничего не сказал. Только кивнул.

— Третий вариант, — он помолчал, отпустил мою руку, откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок, на тёмные балки. — Я удочеряю вас.

Я уставилась на него, не веря своим ушам. На секунду мне показалось, что я ослышалась — что усталость и тревога сыграли со мной злую шутку.

— Что?

— Официально, по всем законам Эскарана, вы станете моей дочерью. — Он говорил ровно, деловито, будто обсуждал закладку нового виноградника. — С правом наследования, с моим именем, с моей защитой. Тогда Харасский не посмеет тронуть вас — нападение на дочь герцога Лорассанара будет означать войну со мной, с моим домом, с моими союзниками. А у меня, поверьте, союзников больше, чем у старого графа. Он не настолько глуп.

Я молчала, переваривая. Смотрела на его лицо — серьёзное, без тени насмешки или игры. Он говорил это всерьёз. Герцог, один из сильнейших людей в королевстве, предлагал мне стать его дочерью. Стать дочерью герцога. Отказаться от имени Дартанских. От усадьбы, которую я начала отстраивать со всей той болью и любовью, на какие была способна. От Вильгельма, который двести лет ждал возрождения рода. От единственного, что связывало меня с этим миром по-настоящему.

— Я не могу, — выдохнула я. Голос дрогнул, и я услышала в нём что-то детское, беспомощное. — Это предательство. Предательство по отношению к ним. К дому. К Вильгельму. К той Анне, которой я была здесь.

— Это защита, — мягко сказал Амиран. Он подвинулся ближе, его колено почти касалось моего. — Вы не отказываетесь от усадьбы. Она остаётся вашей. Просто теперь она будет принадлежать дочери герцога. На бумаге — да, формально. Но вы будете жить здесь, заниматься ей, восстанавливать, нанимать людей. Всё останется как есть. Только напасть на вас никто не посмеет.

— А имя? — спросила я, чувствуя, как сдаёт последняя крепость внутри. — Я должна взять ваше имя?

— Это было бы правильно. — Он помолчал, глядя на меня с той мягкой серьёзностью, от которой у меня замирало сердце. — Но я не настаиваю. Мы можем сделать так, что вы сохраните двойное имя — Анна Дартанская-Лорассанар. Связь с прошлым останется, и дом Дартанских не исчезнет. Но защита будет моей. Полной, безоговорочной.

Я закрыла глаза. В темноте под веками мелькнули лица — Жерар, хмурый и надёжный, Астер с её тихой тревогой, Жанна, крестящая обережным кругом, Вильгельм, серый и виноватый. Две жизни внутри меня спорили, как никогда прежде. Одна Анна — та, из офиса, в сером костюме и с ипотекой на тридцать лет, привыкшая ни от кого не зависеть, та, что плакала в своей однушке по ночам, — кричала, что это унизительно, что она справится сама, что не будет просить ничьего имени и ничьей защиты. Другая — та, что выживала в этом мире с его законами и интригами, та, что отвечала за людей, которые ей доверились, та, что видела кровь на снегу и сжатые зубы раненых, — понимала: выбора нет. Или ты становишься чьей-то дочерью, или теряешь всё. И всех.

— Мои люди, — сказала я. Голос мой был тихим, но я смотрела ему прямо в глаза. — Они останутся со мной?

— Конечно. — Он сказал это так просто, будто речь шла о погоде. Без тени сомнения.

— Моя усадьба. Моя земля. Моё право распоряжаться ей? — Я перечисляла, загибая пальцы, как когда-то давно, в другой жизни, на планерках с начальником.

— Всё остаётся вашим. — Амиран говорил медленно, чеканя каждое слово. — Я только защищаю. Не управляю, не указываю, не требую отчётов. Вы — хозяйка. Я — стена. Только и всего.

— И вы не будете вмешиваться? — Я всё не могла поверить. — Не пришлёте своих управляющих, не переделаете всё по-своему?

Амиран усмехнулся, коротко, одними уголками губ, и я впервые заметила, какие глубокие морщины расходятся от его глаз, когда он улыбается.

— Анна, я герцог. — Он развёл руками, и в этом жесте было что-то усталое, даже утомлённое. — У меня своих земель — не обработать. Мне не нужна ваша усадьба. — Он помолчал, наклонил голову, и пламя свечи скользнуло по его высокому лбу. — Мне нужно, чтобы вы были в безопасности.

Я открыла глаза и посмотрела на него. Вгляделась в его лицо — в тени под скулами, в седую прядь у виска, в спокойную, почти отеческую серьёзность.

— Почему вы это делаете? — спросила я. — Мы едва знакомы. Два раза виделись. Я для вас — чужая.

Он помолчал. Молчал долго — так долго, что в камине что-то шевельнулось, прогоревшее полено рухнуло, рассыпая сноп искр. Потом ответил, но не сразу, подбирая слова.

— Потому что я видел, что вы за человек. — Он говорил тихо, глядя куда-то мимо меня, в угол комнаты, где на стене висела старая картина в потёртой раме. — Вы приютили бездомных. Не прогнали, не отвернулись, хотя могли. Не побоялись восстать против Харасских, когда вам ничего не угрожало. Нашли клад, который никто не мог найти двести лет — просто потому что дом вас принял, и вы не поленились его слушать. — Он перевёл взгляд на меня. — Потому что на вашей груди амулет, который носили только хранители. Не наследники, не владельцы, а именно хранители — те, кто бережёт, а не владеет.

Он замолчал, провёл рукой по лицу, будто устал говорить.

— И потому, — он улыбнулся, и улыбка эта была грустной, совсем не герцогской, — что моя жена мечтала о дочери. Очень хотела. Всю жизнь, все двадцать лет, что мы были вместе. А я так и не смог подарить ей ребёнка. — Голос его чуть дрогнул, но он взял себя в руки. — Ни сына, ни дочери. Пустой дом. Холодный.

— Ваша жена? — тихо спросила я.

— Умерла десять лет назад, — сказал он так же тихо, почти шёпотом. — Эпидемия. За три дня. Я даже не успел попрощаться. — Он посмотрел на меня, и в его глазах что-то блеснуло — влажное, невысказанное. — Вы напоминаете мне её. Не внешне — не думайте. Вы совсем другие лицом. Но духом. Эта же... упрямая прямота. Желание защищать, даже когда сама под угрозой.

Я почувствовала, как к горлу подступает ком. Сдавило горло, защипало в носу. Я отвернулась к окну, поморгала, но слёзы всё равно выступили.

— Я согласна, — сказала я, повернувшись. Голос сел, прозвучал хрипло. — Делайте, что нужно.

Амиран кивнул. Один раз, коротко. Достал из внутреннего кармана камзола свиток — плотный, пергаментный, с желтоватыми краями и чёрными письменами, которые поблескивали при свете свечи, — и перо. Длинное, белое, с широким резным наконечником.

— Это магический договор. — Он развернул свиток на столике, пригладив края ладонью. — Он связывает нас кровью. Формально, по законам Эскарана, достаточно моей подписи и вашей. Но для верности я добавлю каплю крови. Так никто не сможет оспорить. Даже королевский суд.

Он написал что-то на свитке — несколько быстрых, уверенных строк. Перо скрипело по пергаменту, оставляя чёткие, почти печатные буквы. Потом протянул перо мне, чуть склонив голову. Я взяла — пальцы слушались плохо, ручка дрожала. Прочитала:

«Я, Амиран горт Лорассанар, герцог Лорассанарский, принимаю в свой род Анну, доселе известную как Анна Дартанская, даруя ей имя, защиту и права наследницы. Кровь моя — отныне её кровь. Земли мои — отныне её земли. Враг мой — отныне её враг».

Строки плыли перед глазами — то ли от слез, то ли от усталости, то ли от магии, которая уже начинала искриться на полях свитка.

— Подписывайте, — сказал он.

Я взяла перо и вывела: «Анна Дартанская-Лорассанар». Получилось коряво — буквы прыгали, нажим был неровный, последнее «р» вообще расползлось в кляксу, — но разобрать можно. Амиран посмотрел на подпись, и мне показалось, он улыбнулся краем рта, но ничего не сказал.

Амиран уколол палец маленьким кинжалом — тонким, с костяной рукояткой и узким лезвием, которое блеснуло синим. Капнул кровью на свиток — одна алая капля упала на бумагу, растеклась по буквам, и я почувствовала запах железа. Буквы вспыхнули золотом — ярко, ослепительно, на секунду залив всю комнату тёплым светом, — и потухли. Остались только чёрные, уже обычные, линии на пергаменте.

— Всё, — сказал Амиран. Спрятал кинжал, свернул свиток, перевязал его узкой чёрной лентой. — Отныне вы моя дочь. По закону, по крови, по магии. — Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то, чего я раньше не видела — удовлетворение. Не собственническое, нет. Спокойное, тихое, как когда кладёшь последний камень в стену и знаешь — теперь не рухнет.

Я смотрела на свиток, чувствуя, как что-то меняется внутри. Не больно, не страшно — мягко, как будто в прохладную комнату вошло тепло. Связь. Тонкая, но прочная нить протянулась от меня к этому человеку. Я чувствовала его силу — не подавляющую, не давящую, а надёжную, как старый дуб. Его спокойствие, которое разливалось по моим плечам, по рукам, по груди, отпуская напряжение, в котором я жила последние дни. Его защиту — живую, тёплую, дышащую.

— А теперь, — он убрал свиток во внутренний карман, похлопал по нему ладонью и посмотрел на меня почти по-отечески, с той мягкой заботой, от которой у меня опять защипало в носу, — пойдёмте к вашим людям. Им нужно знать.

В гостиной собрались все, кто мог ходить. Жанна стояла у камина, покрасневшая, с мокрыми глазами — видно, плакала недавно. Астер сидела на скамье, обхватив себя руками за плечи. Ольнара выпрямилась в кресле, сложив руки на коленях, и лицо у неё было торжественное, как на приёме. Жак притулился у двери, теребя край рубахи. Мирк замер у окна, скрестив руки на груди. Бенедикт помог выйти Жерару и Эрику — сам поддерживал каждого, ведя под локоть; лекарь был серьёзен, но в глазах мелькало что-то похожее на надежду. Жерар опустился в кресло у камина — то самое, своё, — зажимая бок рукой, и я заметила, как побелели его костяшки. Эрик сел рядом, на низкую скамью, и перевёл дух — лицо у него было бледное, с желтизной, но взгляд ясный. Агнесса держалась в стороне, у стены, за спиной у Бенедикта, но смотрела с надеждой — такой открытой, такой детской, что у меня защемило сердце.

— Мои дорогие, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Я стояла перед ними, посреди комнаты, и чувствовала на себе их взгляды — тревожные, выжидающие, полные веры. — Герцог Амиран горт Лорассанар предлагает мне защиту. Отныне я — его дочь. Анна Дартанская-Лорассанар. — Я замолчала, сглотнула ком. — Наши враги — его враги. Наша усадьба — под его защитой.

Тишина. Такая густая, что слышно было, как в соседней комнате прогорела свеча и воск капнул на подсвечник. Потом Жанна перекрестилась обережным кругом — медленно, со всей серьёзностью, — и всхлипнула. Громко, взахлёб, не стесняясь.

— Слава Четверым Ветрам! — воскликнула она, вытирая слёзы кончиком фартука. — Теперь нас не тронут. — Она не договорила, махнула рукой и отвернулась к камину.

— А мы? — спросил Жак из своего угла. Голос у него дрожал, но в глазах горело что-то живое, не детское. — Мы остаёмся? Нас не прогонят?

— Остаётесь, — твёрдо сказала я. Обвела взглядом всех — каждого по отдельности, задерживаясь на лицах, на глазах, на морщинках страха, которые ещё не разгладились. — Вы — моя семья. И никуда не денетесь.

Жерар усмехнулся, держась за бок рукой, и я увидела, как побледнели его губы от боли. Усмехнулся по-своему — коротко, беззлобно, с той иронией, которая никогда его не покидала, даже в лазарете.

— Баронесса... простите, дочь герцога... — Он даже попытался привстать, но Бенедикт надавил ему на плечо, и Жерар не стал спорить. — С вами не пропадёшь. Я это уже понял.

Амиран подошёл к нему, сделал два шага через комнату, обходя стулья. Положил руку на плечо — тяжело, уверенно, как военный.

— Поправляйтесь, — сказал он. Голос его был негромким, но в нём слышалась та самая сила, от которой хотелось выпрямиться. — Вы храбрый человек. Такие мне нужны. — Он перевёл взгляд на Эрика. — И вы тоже.

Они смотрели на него с уважением. На меня — с обожанием. Я вдруг почувствовала, что плачу. Тихо, незаметно — слёзы просто потекли сами собой по щекам, и я не вытирала их, не отворачивалась. Стояла посреди гостиной, перед своими людьми, перед герцогом, и плакала. От облегчения. От страха, который наконец-то отпускал. От этой странной, непривычной, почти забытой уверенности, что всё будет хорошо.

Амиран накрыл мою руку своей — большой, тёплой ладонью, от которой исходило спокойствие.

— Всё будет хорошо, дочка, — сказал он тихо, чтобы слышала только я.

Я кивнула, сглатывая слёзы, вытирая щёки тыльной стороной ладони. Впервые в жизни — в двух жизнях — я верила, что так и будет.

Ночью, когда портал закрылся — я смотрела, как сияющая арка сжимается, мерцает и гаснет, оставляя после себя запах озона и едва слышный звон в тишине, — и все разошлись по своим комнатам, я стояла у окна в своей спальне и смотрела на звёзды. Они были яркими, холодными, и снег под ними сиял синеватым светом. Где-то далеко на опушке ухнула сова — один раз, второй.

Вильгельм появился из темноты — сначала лёгкое похолодание у левого плеча, потом серый силуэт, знакомый до каждого излома.

— Дочь герцога, — сказал он с лёгкой насмешкой, но без злобы. В его голосе я слышала то, что он пытался скрыть — уязвлённую гордость, может быть, или просто грусть. — Неплохо для девки без памяти, которую нашли в снегу на дороге.

— Не сердись, — попросила я, не оборачиваясь. — Я не предала Дартанских. Клянусь тебе.

— Знаю, — он вздохнул — сделал это по привычке, хотя ему уже двести лет не нужно было дышать. Завис рядом, чуть позади, и я чувствовала холодок от его присутствия, такой же знакомый, как скрип половиц. — Ты сделала то, что должна была. Твои люди в безопасности. Усадьба в безопасности. А имя — это просто имя. Дартанские, Лорассанар... какая разница, если стены помнят.

— Ты остаёшься? — спросила я, всё ещё глядя на звёзды.

— А куда я денусь? — фыркнул он. В этот момент он был похож на рассерженного ворона — нахохлился, набычился, но не улетал. — Я призрак. Мне тут ещё уйму лет торчать. Привык уже. Да и куда я без вас, живых? Скучно.

Я улыбнулась в темноту, в отражение, которого не было видно в чёрном стекле.

— Спасибо, Вильгельм.

— Спи, дочь герцога, — усмехнулся он и растаял. Холодок у плеча исчез, и комната стала обычной — чуть прохладной, тихой, полной ночных теней.

Я легла в постель, укрылась двумя одеялами — шерстяным и стёганым, — положила руку на грудь, туда, где под рубашкой лежал амулет. Холодный металл нагревался от дыхания. Сжимала его пальцами, слушая, как тихо поскрипывает за окном снег, как потрескивают в печи догорающие угли, как где-то внизу, в большой гостиной, пробили часы — один удар, два, три. Впервые за много дней — за много жизней — я чувствовала себя в безопасности. И, закрывая глаза, я знала: завтра начнётся что-то новое. Но сегодня можно спать.