Глава 5

Вестник пришёл через два дня после того, как Амиран прислал продукты и ткани. Я сидела в малой гостиной с книгой — на этот раз исторической хроникой Эскарана, толстым томом в кожаном переплёте с потёртыми углами, которую нашла в одном из тайников за потайной панелью, — когда в воздухе вспыхнул золотистый шар. Он появился под потолком, размером с детский кулак, замерцал, разросся до яблока, и из него раздался знакомый голос — спокойный, чуть насмешливый, но сегодня без обычной иронии:

— Анна, дочь моя. Через неделю в моём столичном доме состоится торжественный ужин в честь твоего вступления в род Лорассанаров. Будут гости — знатные люди, друзья и союзники. Я представлю тебя обществу. Будь готова. Платье, полагаю, тебе сошьют. Если нужны будут украшения или ткани — пришлю. Жду ответа.

Шар погас, оставив после себя лёгкое мерцание в воздухе — серебристую пыльцу, которая медленно оседала на половицы и таяла, не долетая до пола. В комнате запахло озоном и чем-то ещё — сухими чернилами, дорогой бумагой, едва уловимым мужским одеколоном, который остался после Амирана в прошлый раз.

Я сидела, сжимая книгу, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Тяжёлый том вдавился в ладони, и я смотрела на потухающие искры, не в силах пошевелиться. Ужин. Гости. Знатные люди. Меня представят обществу — как дочь герцога. Я представила себе бальный зал, люстры, десятки пар глаз, рассматривающих меня — выскочку, самозванку, девку без рода, которую пригрел могущественный покровитель. Ладони вспотели.

Я не была готова. Но у меня была Агнесса.

Через десять минут я уже сидела в светёлке, которую Агнесса оборудовала под мастерскую. Это была маленькая комната на втором этаже, с единственным окном, выходящим на север, и старой квадратной печью в углу. Стол, заваленный тканями — атласными обрезками, льняными полотнищами, свёрнутыми рулонами сукна — выкройками из грубой бумаги, нитками, иголками, торчащими из самодельной подушки-игольницы. На стене — большое треснутое зеркало в деревянной раме, покрытой тёмным лаком, с мутной полосой посередине. В этом зеркале я видела своё отражение в полный рост — бледное, худое, с острыми ключицами и темноватыми кругами под глазами, но с живыми, блестящими глазами, в которых ещё теплился тот самый огонь, что проснулся во мне вместе с памятью.

— Торжественный ужин, значит, — Агнесса ходила вокруг меня, снимая мерки. Она двигалась быстро, уверенно, как человек, который знает своё дело до мелочей. В руках у неё была мягкая льняная лента с узелками на концах — самодельный портновский аршин. — Платье нужно такое, чтобы все ахнули. Чтобы герцог гордился. Чтобы эти столичные кумушки языки проглотили.

— Мне не нужны восторги, — сказала я, стараясь не дышать, пока Агнесса обмеряла талию. — Мне нужно выглядеть достойно. Не как оборванка из развалин.

— Из развалин, госпожа, вы уже вышли, — твёрдо сказала Агнесса, не поднимая головы от сантиметровой ленты. Она замерла, записывая мелом цифру на кусочке тёмной ткани, потом продолжила. — Теперь вы дочь герцога. И выглядеть должны соответственно. Не просто чистое платье — платье с осанкой. С выправкой. Чтобы вас боялись уважать.

Она перебирала ткани, которые прислал Амиран. Рулоны были разложены на столе и на лавке — тёмно-синий бархат, мягкий, глубокий, с ворсом, который менял оттенок при каждом повороте; серебристый шёлк, гладкий и холодный на ощупь, струящийся между пальцев, как вода; тяжёлый парчовый отрез с золотым шитьём — сложный, торжественный, почти церковный, с вытканными цветами и завитками. Агнесса приложила их ко мне по очереди, поворачивая к зеркалу, отходила на шаг, щурилась, прикидывала.

— Бархат, — наконец, пришла она к выводу. Голос у неё был решительный, как у командира перед боем. — Тёмно-синий. Это цвет Лорассанаров, я узнала у Астер, она в геральдике разбирается. Серебряное шитьё по вороту и рукавам. — Она взяла рулон синего бархата, поднесла к моему лицу, и я увидела, как он оттеняет мои глаза, делает их глубже. — Вы будете как королева. Только в короне не нуждаетесь — взгляд у вас уже королевский.

— Я не умею носить такие платья, — призналась я. Голос прозвучал тихо, почти испуганно. Вспомнила себя в другой жизни — джинсы, свитера, офисные блузки. Никогда ничего такого. Ни бархата, ни шёлка, ни вышивки серебром.

— Научитесь, — Агнесса улыбнулась той мягкой, чуть загадочной улыбкой, которая вдруг делала её не просто служанкой, а наставницей. — Я вам помогу. Держать спину, опускать глаза, когда нужно, и поднимать, когда нужно. Идти так, чтобы платье шуршало, а не гремело. Сидеть, чтобы юбка не мешала. Есть, чтобы не залить вышивку. — Она взяла меня за подбородок, приподняла голову. — Вы справитесь. Вы всё умеете, просто ещё не знаете.

Следующие дни прошли в примерках. Агнесса шила с утра до ночи, только свечи жгла — сначала одну, потом две, потом три, когда стемнело. Я приходила в мастерскую каждый день, снимала верхнюю одежду и в одной нижней рубахе вставала на табурет, пока Агнесса прикалывала булавками, примётывала крупными стежками, подгибала края, распарывала и переделывала заново. Астер крутилась рядом, подавая иголки и нитки из шкатулки, поднося свечи поближе, чтобы Агнесса видела строчку. Ольнара училась, глядя на мастерицу — сидела в углу, с куском ткани и иголкой, повторяла швы на обрезках, молча, сосредоточенно.

— Лиф должен сидеть точно, — бормотала Агнесса, закалывая булавки. На лбу у неё выступили капельки пота, губы были сжаты в ниточку. — Талия у вас тонкая, это надо подчеркнуть. Юбка — широкая, но не пышная, чтобы не мешала ходить. Рукава — длинные, с манжетами, чтобы руки были видны, но не голые. Вышивка — по вороту, вот тут, ложным швом, и на манжетах. — Она отступила, оглядела меня со всех сторон, нахмурилась, что-то подколола сбоку. — Серебро должно гореть. Но не мерцать, как у торговки, а сиять, как у настоящей леди.

— А серебро? — спросила я, глядя в потолок, чтобы не видеть, как Агнесса ползает вокруг с ножницами. — У меня есть серебряные нитки?

— Есть, — кивнула Агнесса, не отрываясь от работы. — В шкатулке, которую прислал герцог. Три катушки, хорошего качества, не ржавеют. — Она помолчала, подумала. — И камушки маленькие, прозрачные — у Жанны в кладовой нашлись, старые, с разобранного кокошника. Я их пришью к вышивке, будет блестеть при свечах. Как звёзды.

На четвёртый день платье было почти готово. Агнесса велела мне раздеться до нижней рубахи, потом осторожно, как хрупкую вазу, надела на меня платье через голову, одёрнула, застегнула все крючки сзади — их было четырнадцать, мелких, серебряных. Я примерила его — и ахнула.

Из зеркала на меня смотрела незнакомка. Высокая, стройная, в тёмно-синем бархате, который переливался от чёрного до сапфирового, в зависимости от поворота. Серебряное шитьё на вороте и манжетах вспыхивало при свечах — тонкие ветви, крошечные листья, и в узорах там и тут поблёскивали прозрачные камушки, как капли застывшего льда. Лиф сидел идеально — не жал, не давил, но и не болтался, повторяя каждую линию тела. Юбка струилась до самого пола, закрывая ступни, и при каждом шаге издавала мягкий шуршащий звук, похожий на шелест листвы. Рукава мягко облегали руки от плеча до запястья, где расширялись в небольшую манжету с мелкой серебряной пуговицей.

— Боги Четырёх Ветров, — прошептала Астер, стоявшая в дверях с охапкой кружев, которые так и не пригодились. Глаза у неё были круглые, как плошки. — Госпожа, вы прекрасны.

— Это платье прекрасно, — поправила я. Но сама не могла отвести взгляда от отражения. Поворачивалась то вправо, то влево, и серебро на вороте вспыхивало каждый раз по-новому.

— Нет, госпожа, — Агнесса покачала головой. Она стояла позади меня, скрестив руки на груди, и в её глазах было удовлетворение мастера, закончившего работу. — Платье — это ткань. Я её кроила, шила, вышивала. Но ткань не дышит, не двигается, не смотрит. Вы — это вы. А вы — красивая. — Она подошла ближе, поправила воротник, чуть оттянула, чтобы амулет не просвечивал. — Просто раньше не во что было одеться. В лохмотьях красоты не видно.

Я покрутилась перед зеркалом. Юбка шуршала, серебро вспыхивало. Я вдруг почувствовала себя... уверенной. Не как Анна-клерк, которая боялась поднять голову на совещании. Не как Анна-баронесса-без-памяти, которая просыпалась в холодном поту от страха. А как Анна, дочь герцога, женщина, у которой есть прошлое и будущее. Как будто этот бархат и шёлк не скрывали меня, а, наоборот, открывали — ту, что всегда была внутри, но не смела показаться.

— Амулет, — сказала Агнесса,*заметив, что я машинально коснулась груди. — Вы его снимете? На ужине он может быть виден под платьем, если вырез...

Я машинально коснулась груди. Тёмно-синий камень на тонкой цепочке — тот самый, из сундука, который защищал меня с первой ночи в этом мире. Он грел кожу, успокаивал, от него исходило слабое, едва уловимое тепло, как от живой души.

— Нет, — ответила я твёрдо, не раздумывая. — Он будет под платьем. Это моя защита. Не только магическая. — Я сжала камень пальцами, чувствуя его гладкую, чуть шершавую поверхность. — Пока он со мной, я спокойна.

Агнесса кивнула, ничего не спрашивая. Она уже привыкла, что у меня есть тайны. Привыкла, что я иногда говорю странные слова, смотрю в одну точку, не моргая, или вдруг начинаю улыбаться без причины. Она просто поправила манжеты, одёрнула юбку, отступила на шаг и сказала:

— Завтра ещё раз примерим. На свечах, в гостиной, чтобы при разном свете посмотреть. — Она помолчала, глядя на меня в зеркало. — Герцог будет гордиться, госпожа. Вот увидите.

В день перед отъездом Амиран прислал ещё один портал, на этот раз с коробкой. Сияющая арка распахнулась прямо посреди кухни, напугав Жанну до полусотрясения — она уронила половник и перекрестилась трижды обережным кругом. Из портала выплыла не большая корзина, как в прошлый раз, а изящная шкатулка из светлого дерева, перетянутая шёлковой лентой цвета слоновой кости. Она опустилась на стол, и портал захлопнулся с тихим хлопком.

В ней лежали туфли — я открыла крышку дрожащими пальцами, и Астер, заглянувшая через плечо, ахнула так громко, что на кухню прибежала Жанна. Серебристые, из мягкой замши, на невысоком — в два пальца — устойчивом каблуке, расшитые мелким бисером, который переливался при свете свечей всеми оттенками от белого до тёмно-синего. Внутри каждой туфли была вшита мягкая стелька, а на подошве тиснёный герб Лорассанаров — дубовый лист и корона. И маленькая сумочка — тоже серебристая, на длинной цепочке из мельчайших звеньев, с застёжкой-ракушкой, инкрустированной перламутром.

— Герцог знает, чем порадовать, — усмехнулась Жанна, разглядывая туфли. Она взяла одну в руки, повертела, даже понюхала — новая кожа пахла приятно, сладковато, с примесью каких-то цветов. — Я такие только на картинках в книжках видела. У нас в уезде даже у помещицы таких не было.

— Он заботливый, — ответила я. Сама смотрела на серебряное сияние и не верила, что всё это мне. Я, Анна из Свердловска-Екатеринбурга, буду ходить в туфлях, расшитых бисером.

— Заботливый-то заботливый, — проворчала Жанна. Она вернула туфлю в коробку, аккуратно, будто хрустальную, и выпрямилась, уперев руки в бока. — Но вы, госпожа, не забывайтесь. Он — герцог, вы — его приёмная дочь. Всё чинно-благородно, но держите ухо востро. Слишком быстро такие подарки дарят только тем, от кого что-то хотят.

— Я помню, — кивнула я. Но в груди было тепло, и этот холодный, рассудочный голос — голос Анны-клерка, привыкшей никому не верить — звучал тихо, перебиваемый другим, новым голосом, который шептал: «А может, он просто хороший человек? Может, бывает и так?»

Вечером перед отъездом я сидела в своей комнате, глядя на платье, которое висело на вешалке у окна. Серебряное шитьё тускло поблёскивало в свете догорающего дня, тёмно-синий бархат казался почти чёрным. На столике рядом стояли туфли и сумочка. В углу — дорожный сундук, который приготовила Жанна: рубашки на смену, тёплая шаль на случай, если в столице холодно, и маленькое зеркальце в окладе — бабушкино, как она сказала, хотя я точно знала, что его бабушкой быть не могло, но спорить не стала.

Завтра я поеду в столицу. Завтра я встречусь с людьми, от которых зависит моя репутация в этом мире. Завтра я должна быть идеальной — красивой, но не вызывающей; богатой, но не хвастливой; умной, но не заносчивой. Дочь герцога, а не деревенская выскочка.

Вильгельм появился, когда уже стемнело. Сначала лёгкий холодок у правого плеча — я уже привыкла к этому знаку, — потом серый силуэт, полупрозрачный в сгущающихся сумерках. Он завис у окна, глядя на платье, потом перевёл взгляд на меня.

— Волнуешься? — спросил он. Голос был тихим, без обычной насмешки.

— Немного, — призналась я. Разжала пальцы — только сейчас заметила, что сжимаю край одеяла так сильно, что побелели костяшки. — Если честно, очень.

— Не волнуйся. — Он шагнул ближе, и комната стала холоднее на градус. — Ты справишься. Ты из двух жизней — из двух миров — вынесла главное: умение выживать. А уж на приёме-то как-нибудь ложку не уронишь. И вилку не перепутаешь. Я в тебя верю.

— Спасибо за поддержку, — усмехнулась я, хотя внутри всё трепетало.

— Всегда пожалуйста, — призрак поклонился, шутовским жестом прижав руку к груди, и растаял в темноте, оставив после себя только лёгкий сквозняк и запах старой пыли — такой же, как в сундуке с документами.

Я легла в постель, но долго не могла уснуть. Укрылась двумя одеялами, но всё равно зябла — то ли от холода за окном, то ли от нервов. В голове крутились мысли, как колёса мельницы: как я буду выглядеть при свечах? Что скажу, если меня спросят о прошлом? Как поведу себя за столом, когда рядом будут сидеть герцоги и графини? Амулет на груди грел, успокаивал — мягкое, ровное тепло, как от ладони, прижатой к сердцу. Я вспоминала свой первый выход в свет в прошлой жизни: выпускной в университете, неудобное платье, взятое напрокат у подруги, туфли на размер больше, натирающие ноги до волдырей, и то чувство — я одна, я чужая, я не вписываюсь. Тогда я была одна. Сейчас тоже одна. Но теперь у меня есть люди, которые верят в меня. Жанна, Астер, Мирк, весь этот странный, собранный по кусочкам дом. И приёмный отец, который, кажется, действительно заботится обо мне — не ради выгоды, не ради связей, а просто потому, что так решил.

За окном кружил снег. Крупные хлопья падали за стеклом, кружились в свете луны, которая иногда выглядывала из-за туч. В доме было тихо — так тихо, что я слышала, как дышит во сне Астер в соседней комнате, как потрескивают половицы, остывая после дневного тепла, как где-то далеко, в конюшне, всхрапнула лошадь.

Я закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений. Последнее, что я помнила — амулет, пульсирующий в такт сердцу, и мысли, растворяющиеся в темноте, как сахар в горячем чае. Завтра будет новый день. Завтра я стану дочерью герцога перед всем светом. А сегодня — сегодня я просто спала. Спокойно, без снов, без страхов, впервые за очень долгое время.