Глава 6

Наступило завтра. Я проснулась затемно — не от шума или холода, а от собственного волнения, которое колотилось где-то в груди, мешая дышать. За окном ещё кружил снег, луна давно ушла, и звёзды гасли одна за другой, но в комнате было тепло — Жанна с ночи велела топить печь посильнее, подкинула сухих берёзовых поленьев, которые горели долго и жарко, чтобы я не замёрзла, пока собираюсь.

Астер пришла первой — бесшумно отворила дверь, на цыпочках вошла в комнату, неся в руках тяжёлый глиняный кувшин с горячей водой, из горлышка которого вился пар, и полотенце — белое, тонкое, с вышитыми по краям васильками, которое мы берегли для особых случаев, завернутое в чистую холщовую тряпицу. Следом появилась Агнесса с коробкой, где лежало платье — бережно прижимала её к груди, как младенца. Ольнара несла туфли и сумочку, осторожно ступая по скрипучим половицам. Жанна заглянула через плечо, окинула комнату быстрым хозяйским взглядом, проверила, всё ли на месте, и сказала:

— Ну, госпожа, с Четырьмя Ветрами.

Я умылась — вода была обжигающе горячей, пар поднимался к лицу, и я долго тёрла щёки и шею, будто хотела смыть не грязь, а страх. Выпила травяного чаю с мёдом — Жанна заставила, поднесла кружку к самым губам и сказала: «Никаких возражений, госпожа, на пустой желудок волноваться вредно, сердце выскочит». Чай был мятным, с липовым цветом и ещё чем-то горьковатым, что Жанна называла «от нервов», — он тёк по горлу, оставляя тепло и странное успокоение.

Потом я села перед зеркалом. Треснутое стекло показывало моё отражение — бледное, с чуть припухшими от недосыпа веками. Астер расчёсывала мои длинные тёмные волосы — проводила гребнем от корней до кончиков, раз за разом, пока они не начинали блестеть и искриться в свете свечей. Ольнара раскладывала на столике шпильки и гребни — серебряные, с мелкими камушками, несколько деревянных, гладко отполированных, и одну черепаховую, старую, с потускневшим узором. Агнесса командовала — стояла сбоку, скрестив руки на груди, и её голос звучал твёрдо, как у старшины на плацу.

— Причёску высокую, чтобы шею открыть. — Она подошла, приподняла прядь у моего виска. — Ворот у платья красивый, серебряное шитьё, не надо его прятать за волосами. Шея у вас лебединая, пусть видят.

— Амулет? — спросила Астер, имея в виду мой синий камень. Она замерла с гребнем на полпути, и в её глазах мелькнул знакомый, молчаливый вопрос, который она не решалась задать вслух.

— Останется на мне, — твёрдо сказала я. Пальцы машинально коснулись груди, где под рубахой лежал тёплый, гладкий камень. — Под платьем. Он — моя память. Моя защита. Я его не сниму.

Никто не стал спорить с таким решением. Астер вздохнула, взяла следующую прядь.

Астер уложила волосы в замысловатую причёску — работала быстро, но аккуратно, пальцы её летали, как птицы. Сначала гладкий низкий пучок, потом локоны, уложенные венком вокруг, перевитые серебряной нитью — тонкой, блестящей, которую Агнесса достала из своих заветных запасов, из маленькой шкатулки, где хранила всякую красоту «на чёрный день». Несколько прядей Астер оставила спадать на плечи — мягкими волнами, обрамляя лицо. В волосы воткнула шпильки с прозрачными камушками — теми самыми, что мы нашли в сундуке с амулетами, старыми, но всё ещё сияющими, как капли росы.

— Теперь платье, — торжественно сказала Агнесса. Она подошла к коробке, сняла крышку, и тёмно-синий бархат вспыхнул в свете свечей — глубокий, почти чёрный, с мерцающим отливом.

Надевали его втроём. Астер встала на колени и держала юбку, расправив подол по полу, чтобы не зацепился. Ольнара взяла рукава — по одному в каждую руку — и ждала, замерев, как натянутая тетива. Агнесса зашнуровывала корсаж сзади — дёргала завязки, подтягивала, проверяла, как сидит. Лиф сел идеально — не жал, не давил, но и не болтался, облегая точно по фигуре. Талию подчёркивал, грудь приподнимал — но без лишнего, благородно, как на придворных портретах, которые я видела в книгах. Серебряная вышивка вспыхивала при каждом движении — тонкие ветви с листьями и мелкими блестящими камушками, которые переливались всеми оттенками радуги, стоило повернуться.

Я повернулась к зеркалу и замерла.

Из отражения на меня смотрела незнакомка. Высокая, тонкая, в тёмно-синем бархате, который струился от плеч до пола тяжёлыми, благородными складками. Серебро переливалось на вороте и манжетах — не ярко, не крикливо, а так, будто светилось изнутри. Туфли серебристым блеском выглядывали из-под подола при каждом шаге — я сделала пробный шаг, и юбка зашуршала, открывая носки с бисерным узором. Волосы — тёмные, блестящие, уложенные в высокую причёску, открывали шею и плечи. Лицо — бледное, но не болезненно, а аристократично, с тонкими скулами и тёмными глазами, которые горели изнутри.

— Красавица, — выдохнула Астер. Она так и осталась стоять на коленях, не в силах подняться.

— Невеста королевская, — добавила Ольнара из своего угла, прижав руки к груди.

— Дочь герцога, — поправила я тихо. Голос дрогнул, но я заставила себя улыбнуться — спокойно, чуть насмешливо, как учила Агнесса. — Надеюсь, не опозорюсь.

— Не опозоритесь, госпожа, — Агнесса поправила воротник, одёрнула плечо, заправила выбившуюся нитку. Говорила она буднично, но в глазах у неё стояли слёзы — такие же, как у Жанны. — Вы настоящая леди. Даже если не помните, как ей быть. Леди — это когда делаешь вид, что всё знаешь, даже если понятия не имеешь.

Я надела амулет под платье — просунула цепочку через голову, под бархат, и камень улёгся в ложбинке между ключиц, прямо под вышитым воротом. Он был не виден — только слабое тепло пробивалось сквозь ткань, будто внутри меня спрятали маленькое солнце. Сверху — никаких украшений. Ни браслетов, ни колец, ни брошей. Только этот камень, который грел и успокаивал, давал чувство, что я не одна.

Внизу меня ждали все, кто мог стоять на ногах. Жерар и Эрик уже ходили — правда, медленно и с палками, которые Бенедикт выстругал им из сухой осины, и с заговорщицкими улыбками: оба были рады сбежать из лазарета хотя бы на час. Бенедикт разрешил им спуститься — сам помог дойти до гостиной, ворча на каждом шагу: «Только без глупостей, только не переутомиться». Мирк стоял в углу, сжимая шапку в руках — комкал её, крутил, и вид у него был такой, будто он сам собрался идти в бой. Жанна вытирала слёзы передником — делала вид, что протирает глаза, но я видела, как вздрагивают её плечи.

— Вы как с картины сошли, — сказала она, всхлипнув. Голос у неё сел, и она громко высморкалась в кончик фартука. — Прямо с портрета. Какой-нибудь старой герцогини, знатной и красивой.

— Не реви, Жанна, — я улыбнулась, хотя у самой глаза защипало. Подошла, взяла её за руку — шершавую, красную от воды и печи. — Я через портал, в столицу. Вернусь к вечеру. Не успеешь соскучиться.

— А если там опасно? — спросил Жак. Он стоял у двери, бледный, с большими испуганными глазами. В руках он держал маленький оберег — деревянную птичку, которую вырезал ему Мирк.

— Там мой приёмный отец, — ответила я твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Герцог. Он не допустит, чтобы со мной что-то случилось.

Выйдя во двор, я увидела портал. Он уже открылся ровно в назначенный час — круг сияющего света на расчищенном снегу, который переливался всеми цветами радуги, от голубого до золотого. За ним виднелся мраморный пол холла герцогского особняка — белый, с серыми прожилками, такой чистый и гладкий, что в нём можно было смотреться, как в зеркало. Снег вокруг портала по краям подтаял от тепла, и вода тонкой струйкой стекала в сугроб.

— Удачи, госпожа, — сказал Мирк. Он шагнул вперёд, поклонился — низко, по-мужски, прижав кулак к груди.

— С Четырьмя Ветрами, — добавила Жанна, перекрестив меня обережным кругом — три раза, медленно, с молитвой на губах.

Я шагнула в сияние.

Тепло. Оно нахлынуло мгновенно — не жар, а мягкое, бархатное тепло, как в жаркий летний день. Свет. Ослепительно-белый, ударил в глаза, заставил зажмуриться на секунду. Лёгкое головокружение — такое, будто тебя подхватили и через мгновение поставили на землю: ни тошноты, ни страха, только звон в ушах и странное ощущение невесомости. А потом — мраморный пол под ногами, твёрдый и холодный, даже через подошвы серебристых туфель. Я открыла глаза.

Передо мной, улыбаясь, стоял и ждал меня Амиран. Сегодня он был неузнаваем — в парадном камзоле цвета слоновой кости, расшитом золотыми дубовыми листьями — гербом Лорассанаров, который я уже выучила наизусть. На шее — тяжёлая золотая герцогская цепь с крупным сапфиром в центре, на пальцах — перстни, на груди — орден в виде звезды с бриллиантами. Волосы аккуратно уложены, лицо свежее, отдохнувшее, и глаза — тёплые, почти ласковые.

— Дочь моя, — сказал он, подавая мне руку. Ладонь у него была большая, сухая, надёжная. — Вы прекрасны. Я знал, что платье будет хорошим, но не ожидал...

— Ваша светлость, — я присела в реверансе, плавно, как учила Агнесса: спина прямая, голова чуть наклонена, юбка расправлена по полу. — Благодарю.

— Амиран. — Он мягко поправил меня, чуть сжал мои пальцы. — Или отец. Мы теперь семья. Забудьте о титулах хотя бы сегодня.

Он повёл меня через анфиладу комнат — одну за другой, через высокие двери, украшенные резьбой. Паркет под ногами блестел, как зеркало, люстры сверкали тысячами свечей, на стенах висели портреты — строгие мужчины, улыбающиеся женщины, дети с серьёзными лицами. Откуда-то из большой гостиной доносились голоса — приглушённый гул, звон бокалов, женский смех. Чем ближе мы подходили, тем громче становился шум, тем сильнее колотилось моё сердце.

Я чувствовала, как дрожат колени, но заставляла себя идти ровно, держать спину, смотреть вперёд. Не опускать глаза, не запинаться, не хвататься за руку Амирана, как утопающий за соломинку.

— Не бойтесь, — тихо сказал он, наклонившись к самому уху. Голос его был спокойным, чуть насмешливым, как всегда. — Они здесь, чтобы приветствовать вас. А не судить.

— А если всё же судить? — спросила я так же тихо, чувствуя, как пересохло в горле.

— Тогда я им напомню, кто вы и кто они, — усмехнулся он.

Двери распахнулись. Сначала я услышала — резкий, властный звук, с которым тяжёлые створки разошлись в стороны, ударившись о мягкие упоры на стенах. Потом увидела свет — люстры, огромные, хрустальные, с тысячами свечей, которые горели где-то под высоким потолком, отражались в зеркалах вдоль стен, множились, слепили. Свет ударил в глаза, заставил на мгновение зажмуриться, и в эту секунду я слышала только свой пульс — гулкий, частый, отдающий в висках.

Когда глаза привыкли, я увидела десятки лиц, повёрнутых ко мне — как подсолнухи к солнцу, как на картинах старых мастеров: в первом ряду, ближе к дверям, те, кто помоложе и почином меньше; в глубине, у каминов и вдоль стен, — те, кто постарше, поважнее, с орденами и безразличными лицами. Мужчины в камзолах — тёмно-синих, алых, зелёных, с золотыми и серебряными пуговицами, с кружевными манжетами и жабо. Женщины в платьях, которые шуршали, переливались, блестели каменьями при каждом движении: шёлк, парча, бархат, кружева. Запах духов ударил в нос — цветочный, пряный, тяжёлый, смешанный с запахом воска от свечей и горячего воздуха от каминов.

Все смотрели на меня. Кто с любопытством — прищурившись, чуть наклонив голову, как разглядывают диковинную вещь на ярмарке. Кто с уважением — вежливо, отстранённо, с лёгким кивком. Кто с плохо скрытой завистью — госпожа в изумрудном платье, например, поджала губы и отвела взгляд в сторону, но я успела заметить, как вспыхнули её щёки. Кто-то шептался — за спинами, за веерами, я видела, как двигаются губы, как мелькают быстрые взгляды.

— Леди и джентльмены, — голос Амирана разнёсся по залу — негромко, но отчётливо, с той особой бархатной силой, которая заставляет замолчать даже самых говорливых. Словно бы он не просил тишины, а брал её. — Позвольте представить вам мою дочь — Анну Дартанскую-Лорассанар.

Я сделала шаг вперёд. Один шаг — паркет под ногами был скользким, натёртым до зеркального блеска, и я почувствовала, как каблуки чуть съезжают, но удержалась. Второй — остановилась ровно там, откуда меня было видно всем. И присела в общем реверансе — низком, плавном, как учила Агнесса: левая рука чуть в сторону, правая — на груди, голова опущена ровно настолько, чтобы не казаться ни слишком гордой, ни слишком покорной. Юбка бархата тяжело легла вокруг веером, серебряная вышивка на вороте блеснула в свете свечей.

И мир замер. На секунду, на одну короткую секунду тишина стала такой плотной, что я слышала, как где-то далеко, в соседней комнате, тикают часы. Как потрескивают свечи в люстрах. Как бьётся моё сердце — громко, торжествующе, как барабан перед боем. И в эту секунду я почувствовала, что всё правильно. Что я на своём месте. Что эти стены — с их зеркалами и золотом, эти люди — с их шепотками и взглядами, этот день — с его светом и запахами — часть моей новой жизни. Не чужой, не украденной, а моей. По праву, по крови, по договору.

Амиран сжал мою руку. Коротко, крепко — так, что я почувствовала тепло его пальцев даже сквозь перчатку. Ободряюще.

— Молодец, — шепнул он тихо, одними губами. Словно мы были не приёмным отцом и дочерью, а заговорщиками, которые только что провернули что-то важное и опасное.

Я улыбнулась. Не широко, не выставляя напоказ, — чуть приподняв уголки губ, так, чтобы улыбка была загадочной, как на портретах Моны Лизы, которые я видела в другой жизни. И пошла знакомиться с теми, кто отныне будет называть меня дочерью герцога. Впереди был долгий вечер и много улыбок. Но сейчас — сейчас я чувствовала только одно: я справлюсь.