Глава 7

Амиран не выпускал моей руки. Его ладонь была тёплой и надёжной — широкая, с длинными пальцами и мозолью на указательном от постоянного письма, — и я чувствовала, как через него передаётся спокойствие. Или, может быть, это он накладывал на меня какое-то магическое успокоение: тонкая, едва заметная вибрация, пробегавшая от его пальцев к моим, гасящая дрожь в коленях и частоту пульса. Мы двинулись по кругу, от группы к группе, мягко, как в танце: он чуть впереди, я — на полшага сзади и слева. Герцог называл имена — тихо, но отчётливо, и каждое имя звучало, как маленький удар гонга.

Первым оказался пожилой лорд с пышными усами и орлиным носом. Усы были седыми, аккуратно подкрученными вверх, а нос — таким длинным и тонким, что казалось, им можно нюхать за три комнаты. Представитель старинного рода — как позже шепнул Амиран, Фарнеллы вели свою родословную от основателей королевства, — чьи земли граничили с владениями герцога. Он смотрел на меня с любопытством, смешанным с лёгкой надменностью: чуть прищурив левый глаз, слегка склонив голову набок, как рассматривают лошадь перед покупкой.

— Лорд Эдвин горт Фарнелл, — произнёс Амиран. — Мой давний союзник.

Я присела в реверансе, сложив руки на животе — левую поверх правой, как учила Агнесса. Платье тяжело, шурша, легло вокруг широким колоколом. Улыбнулась — ту самую улыбку, загадочную и чуть отстранённую. Промолчала. Лорд Эдвин кивнул — сухо, коротко — и перевёл взгляд на Амирана, будто меня уже и не было рядом.

«Этот, кажется, считает меня авантюристкой, — подумала я, пока мы отходили. — Вижу по глазам. Он перебирает в голове всех возможных незаконнорождённых дочерей герцога, которых можно было бы приплести к делу. Смотрит на мои скулы, на цвет волос — ищет сходство с Амираном. Не найдёт. Ничего, подумай. Мне нечего скрывать — я и сама не знаю, чья я на самом деле. Но амулет под платьем мягко греет кожу, пульсирует в такт сердцу, и это даёт мне силу».

Следующей была дама в лиловом платье, с высокой причёской, из которой торчало целое страусовое перо — розовое, неестественное, колышущееся при каждом движении, как мачта в шторм. Лицо у неё было красивым, но каким-то восковым — тщательно накрашенные глаза, слишком яркие губы, и морщинки у уголков рта, которые она пыталась скрыть улыбкой. Графиня Амелия, как её представил Амиран. Она улыбалась слишком сладко — так сладко, что у меня заныли зубы, — и в глазах её плескался холод. Настоящий, зимний, такой, от которого хочется запахнуть плащ.

— Графиня известна своей любовью к сплетням, — добавил герцог полушёпотом, наклонившись к моему уху, но так, что она услышала. Громко, демонстративно громко. Графиня рассмеялась — мелодично, как колокольчик — и прикрылась веером. Веер был чёрным, кружевным, и за ним её глаза сверкнули, как уголья.

«О, эта опаснее первого, — поняла я. — Первый — просто сноб. Кичится древностью рода и ждёт, что я паду ниц. Эта — змея. Уже прикидывает, какую историю сочинить про меня для своих столичных подруг. Может, что я авантюристка, обокравшая старую баронессу. Может, что я его незаконная дочь от крестьянки, которую он прятал в деревне двадцать лет. Интересно, она знает, что я живу в развалинах и сплю на соломенном тюфяке? Что до вчерашнего дня у меня было одно приличное платье? Пусть знает. Мне не стыдно. Я с пустыми руками сюда пришла, но руки эти — мои».

За графиней подошёл мужчина лет сорока, крепкий, с военной выправкой — плечи развёрнуты, подбородок чуть приподнят, взгляд прямой, как прицельная планка. Коротко стриженные волосы с проседью, на левой щеке длинный белый шрам — след от старого ранения, который рассекал бровь и уходил вниз, к скуле. Барон Оскар фон Торн — командующий пограничными войсками. Его камзол был тёмно-зелёным, неброским, без вышивки, но я заметила золотые шпоры на сапогах и кинжал на поясе — не парадный, а настоящий, боевой. Он посмотрел на меня внимательно, оценивающе — так смотрят на карту перед сражением, — и кивнул без улыбки. Один раз, резко.

— Рад знакомству, — сказал он сухо. Голос низкий, с хрипотцой, как у человека, который много отдавал команд на плацу.

— И я, — ответила я шёпотом — первое слово, произнесённое за вечер. Шёпотом, потому что горло пересохло, и голос мог сорваться.

«А этот — военный. Я таких знаю. Он не сплетничает, он оценивает. Проверяет, нет ли во мне угрозы. Интересно, что он видит? Худую бабу в дорогом платье с чужого плеча? Или что-то ещё? Жерар говорил, что военные иногда чувствуют магию. Может, он чувствует амулет под бархатом? Или мою вторую жизнь, которая не отсвечивает, но тяжело дышит за плечами? Не нравится мне этот взгляд. Но и страх не лучший советчик».

Дальше пошли сплошным потоком. Имена, лица, улыбки, реверансы. Я перестала запоминать — только кивала, приседала, улыбалась. Лорд Теодор — старый друг дома, лысый и добродушный, с румяными щеками и большими мягкими ушами, похожий на боровик, выросший в придворной теплице. Леди Маргарет — худая, с кислым выражением лица, вся в чёрном, вдова, на шее траурный медальон с портретом мужа, который она то и дело трогала кончиками пальцев. Барон Георг — молодой, с румяными щеками и влажными губами, явно пьющий, потому что от него разило вином за версту — тяжёлым, сладковатым запахом, смешанным с потом и дорогим одеколоном. Его жена — блондинка с кукольным лицом и пустыми глазами, сидела чуть поодаль, поправляя кружево на вороте механическими движениями.

«Теодор — безопасен. Он меня даже не запомнит через час, разве что как „ту самую новенькую, ну, дочку герцога“. Маргарет — вдовий траур уже третий год, судя по потёртому крепу, но глаза живые, цепкие. Она всё замечает — и мои туфли, и амулет под платьем, и то, как Амиран сжимает мою руку. Георг — пьяница, но не злой, такой будет хлопать меня по плечу через полчаса и называть „душечкой“. Его жена — просто бедная кукла, которой купили дорогое платье и привезли, как украшение. А вот эта следующая...»

— Герцогиня Алина горт Росс, — произнёс Амиран, и я почувствовала, как он напрягся. Его пальцы на моей руке чуть сжались — на секунду, не больно, но ощутимо. Как будто он готовился к удару.

Герцогиня была молода — лет тридцать, не больше. Красивая той опасной, хищной красотой, которая не стареет, а только затачивается с годами. Рыжие волосы, уложенные в сложную причёску с бриллиантовыми шпильками, падали на плечи тугими кольцами. Зелёные глаза — яркие, как яд в стеклянной склянке — смотрели на меня в упор, с откровенной враждебностью. Эти глаза не прятались, не щурились, не отводили взгляд. Они говорили: «Ты здесь чужая. И не забывай об этом». Её платье было ярко-красным — вызывающий цвет, почти на грани приличий, для столичного приёма в герцогском доме. Она знала, на что идёт. И хотела, чтобы все это видели.

— Амиран, — сказала она, игнорируя меня. Голос у неё был низким, грудным — таким голосом поют романсы или отдают приказы. — Ты не говорил, что у тебя есть дочь.

— Я много о чем не говорю, Алина, — ответил герцог холодно. Так холодно, что у меня мурашки побежали по спине. В его голосе не было привычной насмешки — только лёд и сталь.

Она перевела взгляд на меня, и я увидела в нём расчёт. Быстрый, трезвый, не замутнённый эмоциями. Она что-то задумала — это читалось в том, как чуть прищурились её глаза, как дрогнула бровь, как пальцы сжали бокал с вином.

«Эта — любовница? Или бывшая? Или та, кто метит в жёны? — пронеслось у меня в голове. — Явно ревнует. И явно опасна. Такие не прощают. Такие запоминают лица и возвращаются с ножом — не обязательно стальным. Сплетни, клевета, интриги. Их оружие острее клинка. Держаться от неё подальше. И запомнить лицо — оно мне ещё пригодится».

Амиран увёл меня дальше, почти утянул — я почувствовала, как его рука потянула меня в сторону, к небольшой группе мужчин, которые обсуждали цены на зерно. Говорили тихо, склонив головы; пахло от них табаком и дорогой кожей. Среди них был лорд Эдгар... нет, не тот Эдгар. Другой. Старше, лет шестидесяти, с седой бородой, клинышком, и в пенсне на цепочке. Лысину прикрывал маленький чёрный берет.

— Лорд Корнелиус, главный казначей.

Корнелиус поцеловал мне руку. Его пальцы были холодными — холоднее, чем у всех остальных, — и рукопожатие коротким, сухим, почти неосязаемым. Но взгляд — цепкий, как рыболовный крючок. Он прошёлся по мне сверху вниз, задержался на амулете, который не был виден, но, кажется, он его почувствовал, потом на туфлях, на серебряной вышивке. Ничего не сказал, только кивнул и отошёл.

«Казначей. — Я перевела дыхание. — Значит, знает, сколько стоит моя усадьба. Наверняка уже прикинул налоги, оценил земли, припомнил все долги Дартанских за последние сто лет. Интересно, он уже подсчитал, выгодно ли герцогу иметь такую дочь? Или только убыточно?»

Потом — дама в голубом, баронесса Ирма, худая, как жердь — руки-плети, шея длинная и тонкая, ключицы выпирают из выреза платья, — с громким голосом, который, казалось, заполнял всё пространство вокруг, не оставляя места тишине. Она расспрашивала меня о жизни в усадьбе: как топят, как кормят, сколько слуг, не сыро ли, не холодно ли, не страшно ли одной в таком старом доме. Вопросы сыпались, как горох из продранного мешка, и мне пришлось отвечать односложно — да, нет, хорошо, благодарю, — улыбаясь той самой загадочной улыбкой, которую я репетировала перед зеркалом.

«Ирма — болтушка. Это видно по тому, как быстро движутся её губы, как она жестикулирует, как наклоняется ко мне всем телом, будто боится пропустить хоть слово. Она разнесёт все мои ответы по столице к утру — перемелет, приукрасит, добавит от себя. Но я сказала так мало, что переврать будет трудно. „Живу хорошо, слуг достаточно, в доме тепло“. Что тут переврешь? Молодец, Анна. Держи рот на замке».

За ней — лорд Виктор, молодой и красивый, с томным взглядом из-под длинных ресниц и аккуратно подведёнными бровями — в столице, кажется, и мужчины пользовались красками для лица. Русые волосы уложены в модную причёску, на камзоле тонкое кружево, на пальце крупный перстень с рубином. Он задержал мою руку в своей дольше, чем требовал этикет — секунд на пять дольше, не больше, но я почувствовала это кожей, — и спросил, чуть склонив голову набок, не хочу ли я прогуляться с ним по саду. Голос у него был вкрадчивый, маслянистый, как хорошее сливочное масло, и от этого мне стало неуютно.

— Она занята, — отрезал Амиран, даже не глядя на него. Голос герцога прозвучал жёстко, как удар кнута. Лорд Виктор мгновенно отступил, поклонился и исчез в толпе.

«Охотник за приданым. Такие всегда кружат вокруг новых лиц, особенно женских. Интересно, он в курсе, что у меня ничего нет, кроме развалин и клада, о котором никто не знает? Вряд ли. Наверное, думает, что дочь герцога получит богатое наследство. Ошибается. Но спорить не буду — пусть думает».

Мы подошли к следующей паре — пожилой чете, которая смотрела на меня с явной симпатией. Граф и графиня Эрнест, старые друзья Амирана. Граф был лыс, с пушистыми белыми бакенбардами и добродушным носом картошкой. Графиня — маленькая, кругленькая, в сиреневом платье с кружевным воротничком, похожая на свежеиспечённую булочку. Она разглядывала моё платье с неподдельным интересом — обошла вокруг, даже присела, чтобы рассмотреть вышивку на подоле.

— Какая прелесть, — сказала графиня, коснувшись кончиками пальцев серебряной нити на рукаве. Глаза у неё были светлыми, прозрачными, как весенняя вода. — Вы сами шили?

Я покачала головой и улыбнулась искренне, впервые за вечер — потому что от этой женщины веяло таким теплом, что невозможно было не оттаять.

— Моя швея. Очень искусная.

«Эти — добрые. Чувствуется по глазам, по тому, как держатся, как смотрят на меня. Не сканируют, не оценивают — просто радуются. Они не будут сплетничать, не будут завидовать. Просто рады за Амирана, что у него теперь есть дочь. Таких мало. Их надо запоминать».

Дальше — барон Хьюго, глава гильдии купцов, толстый и важный, с тройным подбородком и маленькими заплывшими глазками, которые блестели, как два изюма в сдобной булке. Он говорил о ценах на шерсть, не обращая на меня внимания — говорил с Амираном, быстро, напористо, цифры сыпались из него, как монеты из кошелька. Амиран слушал вежливо, кивая в нужных местах, но я видела, как чуть припухли его веки, как он незаметно перенёс вес с одной ноги на другую — он устал.

«Скучно. Этот говорит только о деньгах. Ему плевать на меня, на Амирана, на всех. Главное — прибыль, рынки, контракты. Но такие люди полезны — если с ними дружить, они помогают и деньгами, и связями. Амиран, наверное, знает, что делает. Герцог не стал бы тратить время на пустые разговоры».

Потом — леди Сесилия, высокая брюнетка в чёрном платье, с траурной брошью на груди — маленький портрет под стеклом, в чёрной рамке. Она держалась особняком, не смешивалась с толпой, стояла у окна и смотрела на улицу, где кружил снег. Лицо у неё было бледным, с резкими тенями под скулами и синевой под глазами — недавняя потеря, глубокая, ещё не затянувшаяся. Я заметила, как она сжала пальцы на бокале — сильно, побелели костяшки. Она смотрела на меня с сочувствием — не с жалостью, а с пониманием.

— Держитесь, — сказала она тихо, когда Амиран отвлёкся на приветствие какого-то лорда. Голос у неё был тихий, чуть охрипший, как у человека, который много плакал наедине с собой.

«Она знает. Она понимает, каково это — быть одной в этом мире, когда все вокруг смотрят, оценивают, перешёптываются. Недавно потеряла мужа — значит, знает вкус одиночества. Такие не предают. Может, когда-нибудь мы подружимся. Сидеть в тишине, пить чай, не говорить ни слова — и понимать друг друга без слов».

Наконец герцог подвёл меня к человеку, который стоял в тени колонны. Тень скрывала его лицо, и сначала я разглядела только высокий рост, седые волосы и усталую, слегка сутулую фигуру. Но когда мы подошли ближе, я увидела лицо — спокойное, доброжелательное, с мягкими морщинами вокруг глаз и тёплой, чуть грустной улыбкой. Обычный придворный — таких на приёме было немало, людей, которые не стремятся в первые ряды, не ищут внимания, просто делают своё дело и уходят в тень.

— Лорд Элиас, — сказал Амиран. В его голосе прозвучало что-то особенное — уважение, смешанное с теплотой. — Мой старый друг. Он помогает мне с документацией и вообще держит мой дом в порядке.

Лорд Элиас поклонился — не низко, не подобострастно, а с достоинством старого служаки, который знает себе цену, но не кичится ею. Потом взял мою руку и поцеловал — легко, едва коснувшись губами пальцев.

— Рад знакомству, — сказал он просто. Голос у него был негромким, спокойным, без придворных интонаций. — Амиран много о вас рассказывал. Я вижу, он не преувеличивал.

Я присела в реверансе и улыбнулась легко, без напряжения — что-то в этом человеке внушало доверие. Может быть, глаза — ясные, без хитрости. Может быть, голос — ровный, не льстивый.

«Ещё один друг герцога. Приятный, спокойный. Ничего особенного — но такие часто оказываются самыми надёжными. Не блестят, не гремят, не лезут в первые ряды. Просто делают своё дело. Ворчливые старики с добрыми глазами — они всегда лучше всех этих напомаженных красавчиков с томными взглядами».

— Вы устали, наверное, — добавил он, чуть склонив голову. — Такие вечера утомляют. Особенно когда ты в центре внимания.

— Немного, — прошептала я. На самом деле больше, чем немного. Усталость навалилась вдруг, как мешок с песком: ноги гудели, спина затекла от постоянного напряжения, голова кружилась от мелькания лиц и блеска люстр.

— Держитесь, — он ободряюще улыбнулся, тепло, по-отечески, и на секунду мне показалось, что передо мной не лорд Элиас, а Амиран — такой же заботливый, спокойный. — Первый выход всегда самый трудный. Потом втянетесь.

Я кивнула, и Амиран увёл меня дальше — к следующей группе, к новым лицам, новым улыбкам, новым рукопожатиям. Но тепло от слов лорда Элиаса осталось — маленький огонёк в груди, который помогал держаться.

Вечер тянулся долго. Свечи в люстрах оплыли уже на треть, воздух в зале стал тяжёлым от духов, нагретого воска и человеческого дыхания. Где-то за высокими окнами давно опустилась ночь, и снег перестал — я заметила это, когда мельком глянула в тёмное стекло между двумя представлениями. Я знакомилась с десятками людей — теперь уже не считала, просто кивала, улыбалась, приседала. Старалась запоминать имена, лица, титулы, но они смешивались в одну пёструю ленту, как разноцветные бусы, которые рассыпались и никак не нанизывались обратно на нитку.

Мысленно комментировала каждого — коротко, иногда зло, иногда с лёгкой насмешкой, чтобы не сойти с ума от усталости. Вслух — только улыбка и изредка негромко: «Рада познакомиться», «Благодарю», «Вы очень любезны». Голос мой звучал ровно, хотя горло пересохло ещё час назад, и каждое слово давалось с трудом.

Амиран держался рядом, его рука была то на моём локте, то на талии, то просто рядом — так, что я чувствовала тепло его тела через ткань платья. Но иногда он отходил — переговорить с кем-то, решить какие-то свои герцогские дела, обменяться парой фраз с лордом, который подходил с озабоченным лицом. В эти минуты я оставалась одна в кругу гостей, и ко мне подходили новые люди — те, кто не решался приблизиться, пока рядом был герцог, но теперь, видя меня одну, набирались смелости.

Молодой лорд с военной выправкой — прямой, как колонна, с аккуратно подстриженными усами и блестящими сапогами — спросил, не хочу ли я танцевать. Он говорил громко, чуть свысока, как человек, привыкший, что ему не отказывают. Я покачала головой — туфли жали нещадно, левая натирала мизинец, и я боялась, что если сделаю лишний шаг, то просто упаду посреди зала. Он обиделся — я видела, как дёрнулся его кадык, как он резко выпрямился ещё больше, — и отошёл, даже не поклонившись.

«Обидчивый. Не жалко. Такие либо командиры, либо никто. Судя по тому, как быстро он сдался, никто. Настоящий военный улыбнулся бы и пригласил на танец в другой раз».

Дама в розовом — пышная, с высокой грудью и мелкими кудряшками, уложенными вокруг головы, как венок, — спросила, чуть наклонившись к моему уху, так, что её духи ударили в нос — тяжёлый, приторный запах жасмина, — правда ли, что я живу в развалинах. Глаза у неё горели любопытством — недобрым, жадным. Я кивнула и улыбнулась — спокойно, без тени смущения. Она растерялась — я видела, как дрогнули её брови, как она переступила с ноги на ногу, как пальцы сжали веер, — и замолчала. Секунду помялась, потом пробормотала что-то невнятное и отошла.

«Не знала, что сплетни — правда? Ах, вы думали, я буду отнекиваться, краснеть, оправдываться? Нет, милая. Мне не стыдно. Я жила в развалинах — и ничего, жива. Теперь будет знать, что к чему».

Пожилой лорд — с трясущейся головой и дрожащими пальцами, в старомодном камзоле с высоким воротником — похвалил моё платье. Сказал, что серебряное шитьё напоминает ему иней на окнах в детстве. Я присела в реверансе и увидела, как заблестели его глаза. Он кивнул и побрёл дальше, опираясь на трость.

«Вежливый старичок. Один из тех, кто пришёл не интриговать, а просто посмотреть на людей. Наверное, скучает по жене. Или по дочери, которая давно выросла и уехала. Я напоминаю ему кого-то. Это приятно — быть чьим-то тёплым воспоминанием».

Когда приём закончился — последние гости разошлись, двери закрылись, слуги начали тушить свечи в большой гостиной, и гул голосов сменился тишиной, какой бывает только в пустых залах после праздника, — мы остались вдвоём с Амираном в малой гостиной. Я не помнила, как дошла до этого кресла — ноги несли меня сами, на автомате. Рухнула в него, не стесняясь, не думая о том, как это выглядит. Скинула туфли — они упали на паркет с глухим стуком, серебристый бисер блеснул в последний раз и погас.

— Устали? — спросил он, улыбаясь. Стоял у камина, опершись плечом о каминную полку, и смотрел на меня с той тёплой, чуть насмешливой заботой, которая уже стала привычной за последние дни.

— Как собака, — честно ответила я. Другого слова не нашлось. Я пошевелила пальцами ног — они гудели, на левом мизинце наверняка была мозоль, и я чувствовала, как бархат платья тяжело давит на плечи.

— Вы держались прекрасно. — Он взял с каминной полки бокал, отпил глоток. — Я горжусь вами. Серьёзно. Ни одной ошибки. Ни одной лишней фразы.

— Я ничего не сказала, — напомнила я. Почти не сказала. Два-три слова на каждое представление. Никто не услышал моего голоса больше, чем на минуту за весь вечер.

— Это и нужно было. — Амиран подошёл ближе, сел в кресло напротив, вытянул ноги. — Слова лишнее. Улыбка — лучшее оружие дипломата. Вы улыбались правильно. Загадочно, чуть отстранённо. Они не поняли, кто вы. И это хорошо. Непонятное — страшное. С непонятным не связываются.

Я рассмеялась — впервые за вечер. Громко, свободно, от души — так, что эхо прокатилось по пустой гостиной и затихло где-то под высоким потолком. Смех вышел хрипловатым — от усталости, от пересохшего горла.

— Ваша правда. Я выдохнула и откинула голову на высокую спинку кресла. Бархат был прохладным — таким приятным после духоты зала.

Амиран подал мне бокал с вином — янтарным, пахнущим мёдом и пряностями, — но я покачала головой. От вина замутит, я знала. Сейчас нужна была только вода или чай.

— Чай, если можно.

— Травяной? — он подмигнул по-мальчишески, с той лёгкой хитринкой, которая так не вязалась с его герцогским достоинством и так шла ему. — Я помню.

Пока он звонил слугам — дёрнул за шнурок у камина, и где-то вдалеке тихо звякнул колокольчик, — я смотрела на огонь в камине. Пламя плясало на сухих берёзовых поленьях, бросало тени на стены, на портреты предков, на золотые рамы. Искры взлетали вверх и гасли, не долетая до трубы.

Я думала о том, что сегодня я сделала первый шаг в новую жизнь. Не в ту, где я была клерком в серой однушке с ипотекой на двадцать лет, где жизнь текла по замкнутому кругу — дом, работа, дом, и впереди ничего. И не в ту, где я была баронессой без памяти, просыпающейся в холодном поту от страха, что меня разоблачат. А в ту, где я — Анна, дочь герцога, хозяйка усадьбы, защитница своих людей. Женщина, у которой есть имя, есть род, есть будущее.

И, кажется, это была лучшая жизнь из всех. Трудная, опасная, полная забот и тревог. Но своя. Настоящая. Та, где меня ждали. Где во мне нуждались. Где я не была лишней.

— Чай, — сказал Амиран, возвращаясь к камину с подносом в руках. На подносе парили две кружки — глиняные, тёплые, с мятным и липовым запахом. — С мёдом, как вы любите. Я запомнил.

— Спасибо, — я взяла кружку, согрела ладони. — И за всё спасибо. За сегодня, за защиту, за то, что... поверили.

— Не за что, — он сел напротив, отпил чай, поморщился — горячо. — Я в вас верю, Анна. С первого дня. И не ошибусь.

Мы сидели в тишине, пили чай, смотрели на огонь. Две кружки, два кресла, два человека, которые ещё недавно были чужими, а теперь — отец и дочь.