Глава 8

Портал открылся прямо во дворе, как и обещал Амиран. Сияние вспыхнуло в десяти шагах от крыльца — золотисто-голубая арка, мерцающая в морозной темноте, будто кто-то вырезал кусок летнего неба посреди зимней ночи. На мгновение свет ослепил — я зажмурилась, прижав ладонь к лицу, — а когда глаза привыкли, я увидела знакомые сугробы, высокие, до пояса, с чёткими тенями от лунного света; крыльцо, занесённое по самую нижнюю ступеньку; свет в окнах кухни — тёплый, жёлтый, такой родной после холодного блеска столичных люстр. Снегопад кончился — я заметила это только сейчас, потому что в столице тоже перестало, — небо было чистым, чёрным, как чернила, и звёзды на нём горели ярко, крупно, как амулеты на чёрном бархате. Мороз кусал за щёки сразу, стоило мне шагнуть из портала — острый, злой, с мелкой ледяной крупой, которую ветер поднимал с земли и бросал в лицо.

Я была одна. Амиран хотел проводить — даже шаг сделал в сторону портала, уже взялся за край плаща, — но я отказалась. Сказала, что сама справлюсь, что дома ждут, что не хочу, чтобы он видел, как я буду пробираться через сугробы в парадном платье. Он кивнул — коротко, по-мужски, — потом наклонился и поцеловал меня в лоб. По-отечески, тепло, сухими губами. Пожелал спокойной ночи и отступил назад, в сияние портала.

Портал закрылся за моей спиной — со звуком, похожим на вздох. Арка сжалась в точку, моргнула и исчезла, оставив после себя слабый запах озона и чуть тёплый воздух, который тут же рассеял мороз. Я осталась в снежной тишине — такой глубокой, что зазвенело в ушах. Ни ветра, ни собачьего лая, ни скрипа веток. Только сердце стучало в груди, и подснежник хрустел под ногами.

Туфли скользили на утоптанном снегу — подмёрзшая корка была гладкой, как каток, и я то и дело теряла равновесие, взмахивая руками, как пьяная. Подол платья я подобрала обеими руками, подняла выше колен, чтобы не замочить — бархат не терпел сырости, а серебряное шитьё могло потускнеть. Хорошо, что Агнесса сшила его не слишком длинным — по моде Эскарана, которая в этом году диктовала платья чуть выше щиколотки, открывая тонкие лодыжки и изящные туфельки. В столице это считалось смелым, почти дерзким. В усадьбе — просто удобным. Я шла, поджав губы, стараясь не поскользнуться, и тихо радовалась, что никто не видит этого неуклюжего танца на льду.

Дверь открылась, едва я коснулась ручки. Я даже не успела постучать — просто положила ладонь на холодное дерево, и дверь подалась внутрь, скрипнув петлями. На пороге стояла Астер с фонарём в руке — старый, жестяной, с мутным стеклом и оплывшей свечой внутри. Огонёк прыгал, бросая тени на её лицо, на испуганные, распахнутые глаза.

— Госпожа! — воскликнула она, и голос её прозвенел в тишине, как колокольчик. Тут же она закричала вглубь дома, не оборачиваясь, через плечо: — Вернулась! Госпожа вернулась!

Из кухни высыпали все. Жанна вытирала руки о фартук — торопливо, комкая ткань, — и лицо у неё было красное от печного жара. Мирк кряхтел, выбираясь из своего угла у печи, где он любил дремать по вечерам, — щурился, моргал, натягивал на плечи старую куртку. Ольнара и Жак столпились в дверях, заглядывая друг через плечо, будто боялись пропустить что-то важное. Жерар и Эрик, бледные, но уже без палок — сдал тайком от Бенедикта, — спустились по лестнице, держась за перила: Жерар впереди, Эрик следом, оба в нижних рубахах и накинутых на плечи одеялах. Бенедикт разрешил им немного походить — «для разминки, но без глупостей», и они ходили по дому, как два привидения, бесшумные и радостные. Даже Агнесса выглянула из мастерской — дверь приоткрылась, и я увидела её лицо, обрамлённое выбившимися из причёски волосами, а в руке — иголку, на которой блестела нитка.

— Жива? — спросила Жанна, оглядывая меня с ног до головы — быстрым, хозяйским взглядом, который подмечал каждую складку на платье, каждую соринку на шубе.

— Жива, — усмехнулась я. Голос прозвучал хрипло от холода и усталости. — И даже не упала нигде. Хотя пару раз была близка к этому.

— А платье? — Агнесса подошла ближе, прищурившись, как кошка, и рассматривая серебряную вышивку при свете фонаря. Она провела пальцем по вороту, по манжетам, проверила каждый стежок. — Не порвалось? Не испачкалось? Не зацепилось нигде?

— Платье в порядке. Я повернулась вокруг себя, демонстрируя подол — чистый, сухой. — Все в порядке.

Меня завели в кухню — под руки, как немощную старуху: Астер с одной стороны, Жанна с другой. Усадили на самое тёплое место — прямо у печи, на широкую лавку, застеленную старым овчинным тулупом. Жар от печи ударил в лицо, волной сухого тепла, и я почувствовала, как отогреваются заледеневшие щёки и кончик носа. В руки сунули кружку с горячим травяным чаем — глиняную, тяжёлую, с отбитым краем, такую привычную, такую домашнюю. Астер принесла табуретку под ноги, чтобы я могла снять туфли, не наклоняясь. Я стянула их с облегчением — серебристые красавицы, такие нежные и изящные, оказались настоящими мучительницами: левая натирала мизинец до крови, правая жала подъём.

— Ну, рассказывайте, — потребовала Жанна, садясь напротив и кладя руки на колени. Глаза её блестели — ей не терпелось услышать всё до последней детали.

Я рассказала. О зале, полном гостей — высокие потолки, люстры, зеркала в золотых рамах. О люстрах, которые горели тысячами свечей и делали воздух тяжёлым и душным. О платьях — шёлк, парча, кружева, камни, перья. О сплетницах, которые улыбались в лицо и готовы были вцепиться в спину. О военных, которые смотрели оценивающе, молча, как на карту боя. О герцогине в красном — Алине, которая смотрела волчицей, прищуренными глазами и хищной, опасной улыбкой. О старых друзьях Амирана — графе и графине Эрнест, лысом и кругленьком, как два сухаря, но таких добрых и искренних. О лорде Элиасе — тихом, незаметном, но с цепким взглядом и спокойным голосом. О том, как я улыбалась и молчала, как герцог представлял меня перед всеми как свою дочь, как я приседала в реверансах, пока не заболели ноги.

— И никто не спросил, откуда вы взялись? — удивился Жерар. Он сидел в кресле у двери, закутанный в одеяло, бледный, но живой, и в глазах его горело любопытство.

— Спросили, но Амиран отвечал. — Я отпила чай, обожгла губы. — А я молчала. Все решили, что я застенчивая. Или глупая. Или и то и другое.

— Лучше быть застенчивой, чем болтливой, — заметил Бенедикт из своего угла. Он штопал какую-то рубаху, иголка ходила в его руках быстро, привычно. — Меньше шансов сказать лишнее. А уж в столице — особенно.

Я допила чай, поставила кружку на стол и зевнула, прикрыв рот рукой. Зевнула так широко, что хрустнуло в челюсти. Усталость навалилась сразу, как только адреналин схлынул — разом, всей тяжестью, как мешок с песком, сброшенный на плечи. Веки стали свинцовыми, тело — ватным.

— Спать, госпожа, — твёрдо сказала Жанна. Голос не терпел возражений. — Завтра разговоры. Завтра всё расскажете, сколько влезет. А сейчас — спать.

— Завтра, — согласилась я. Сопротивляться не было сил.

Астер и Ольнара увели меня в мою спальню, помогли мне раздеться. Стянули платье — аккуратно, чтобы не повредить вышивку, провели его через голову, как хрупкую драгоценность. Расшнуровали корсаж, и я вздохнула полной грудью впервые за много часов. Агнесса тут же забрала платье — повесила на деревянные плечики, укутала в простыню, унесла в мастерскую: проверить, не нужно ли чего подшить, почистить, подправить. Амулет я оставила на груди — даже не подумала снимать. Камень лежал тёплый, гладкий, и я чувствовала, как он пульсирует в такт сердцу, как отдаёт тепло в уставшие кости.

В комнате было тепло — Жанна велела протопить печь на ночь, подкинула сухих берёзовых поленьев, чтобы я не замёрзла после столичной роскоши. Я упала в постель — не разделась до конца, оставив на себе нижнюю рубаху и амулет, — натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза.

Вильгельм появился, когда я уже почти заснула. Я чувствовала, как комната стала холоднее на градус, как сквозняк пробежал по полу, поднял край половика. Открыла один глаз — он висел под потолком, серый, прозрачный, с едва различимыми чертами лица. Почти невидимый в темноте.

— Ну как, дочь герцога? — спросил он с лёгкой усмешкой. Голос тихий, насмешливый, но без злобы.

— Устала, — прошептала я. Губы не слушались. — Очень устала. Но всё прошло хорошо. Вроде бы.

— Слышал, ты молчала весь вечер. — Он спустился ниже, завис над кроватью, и я почувствовала холодок от его присутствия. — Это умно. Очень умно. Скажешь меньше — ошибёшься меньше.

— Умно или нет, но я не знала, что говорить. — Я повернула голову на подушке, смотрю на него. — У меня нет столичных манер. Я не знаю, как правильно обращаться к герцогиням. Не знаю, о чем говорят за ужином. Не знаю, что можно спрашивать, а что нельзя.

— Манеры и не нужны. — Вильгельм качнулся в воздухе, как ветка на ветру. — Ты — дочь герцога. Манеры тебе припишут любые. Будешь вести себя странно — скажут: она такая, потому что выросла в деревне. Будешь холодной — скажут: она такая, потому что умная. Будешь улыбаться — скажут: радушная. Главное — держаться прямо и не бояться. Страх они чуют.

Я открыла глаза. Смотрела на него — полупрозрачного, мерцающего, с грустной улыбкой на неживом лице. И вдруг поняла, что он рад. Доволен. Даже горд.

— Ты изменился, — сказала я шёпотом, чтобы не спугнуть.

— Это ты изменилась, — ответил он. Голос мягкий, почти тёплый. — А я просто радуюсь, что мой дом — наконец-то, после двухсот лет — в хороших руках. Не в руках грабителей, не в руках равнодушных наследников, не в руках пьяниц и идиотов. В твоих руках, Анна. И это… это правильно.

Он растаял — не сразу, медленно, как дым над углями. Сначала исчезло лицо, потом плечи, потом руки, и только смутное холодное пятно осталось в воздухе, напоминая, что он здесь, всегда здесь, даже когда его не видно.

Я провалилась в сон. Без сновидений — только усталость, тёплая и мягкая, как пуховое одеяло, и тишина, глубокая, как звёздное небо за окном. За окном кружил снег — я слышала, как он тихо стучит по стеклу, как шуршит по карнизу. Внизу кто-то тихо переговаривался — Жанна и Астер, наверное, или Мирк с Жераром, — голоса были приглушёнными, мирными, как жужжание пчёл в улье.

И мне казалось, что я дома. В том настоящем доме, где меня всегда ждут. Где печь топится, где на столе горячий чай, где люди рады моему приходу и грустят, когда я ухожу. Не в однушке на Уралмаше с орущим телевизором соседей. Не в снятой комнате в общаге с вечно пьяными за стенкой. Здесь. В усадьбе, которую я отстрою, в доме, который полюбил меня, в семье, которую я нашла — или которая нашла меня.

Амулет на груди пульсировал тихо, ровно, как второе сердце. Я улыбнулась в темноту и заснула.