Глава 9

Через три дня после столичного приёма я наконец выдохнула.** Три дня ушли на то, чтобы отмыть платье от дорожной пыли (Агнесса возилась с серебряной вышивкой полдня), отправить Амирану благодарственное письмо (через того же вестника, который принёс приглашение), выспаться и привыкнуть к мысли, что теперь я не просто баронесса без памяти, а дочь герцога, и весь край знает об этом. Усадьба жила своей жизнью — размеренной, уютной, такой, как и положено в глухой зимней деревне. Жанна хлопотала у печи — гремела чугунками, помешивала в горшке что-то ароматное, от чего по всей кухне разносился запах лука и тушёного мяса. Астер и Ольнара сидели за столом в углу и перебирали крупу — гречку, рис, пшено — отбрасывая соринки и мелкие камушки в отдельную миску. Жерар с Эриком потихоньку выздоравливали — ходили уже без палок, правда, медленно и с оглядкой на Бенедикта, который грозился привязать их к кровати, если увидит хотя бы один лишний шаг. Мирк с Жаком кололи дрова во дворе — ритмичный стук топора доносился даже сквозь закрытые окна, успокаивающий, как биение часов. Агнесса дошивала мне второе платье — на каждый день, из тёмно-зелёной шерсти, мягкой, тёплой, чтобы не ходить вечно в мышином. Она уже прикидывала выкройку на глаз, прикладывая ткань ко мне, шепча: «Рукава подлиннее, лиф попроще, карманы — обязательно, куда же ключи класть».

Я сидела в малой гостиной с «Травником целителя» — толстой книгой в кожаном переплёте, с потёртыми углами и выпадающими страницами на третьей главе. Бенедикт посоветовал, сказал, что лекарь должен знать основы, а в усадьбе я теперь главная по здоровью, если его нет рядом: и травы заварить, и рану промыть, и лихорадку распознать. Книга была старой, с пожелтевшими страницами и рисунками растений, выполненными чёрными чернилами — некоторые из них я узнавала, другие видела впервые. Солнце светило в окна — яркое, низкое, зимнее, ложилось золотыми полосами на половицы, на стол, на мои руки, на раскрытую книгу. Снег за окном искрился так, что больно было смотреть, — мириады мелких кристаллов вспыхивали и гасли при каждом повороте головы. На душе было спокойно — тот редкий покой, когда не надо никуда спешить, никого бояться, ни о чем думать, кроме как о разнице между зверобоем и пижмой.

Спокойствие кончилось, когда во дворе полыхнуло. Сначала я увидела яркую вспышку за окном — золотистую, с синим отливом, — потом услышала хлопок, похожий на удар грома среди ясного неба. Краем глаза заметила, как Мирк с Жаком отскочили от поленницы и замерли, глядя в сторону крыльца.

— Опять, — вздохнула я, откладывая книгу и закладывая страницу сухим кленовым листом, который Бенедикт использовал вместо закладки. — Астер, гости.

Портал открылся прямо на расчищенном снегу — там, где вчера Мирк проложил дорожку к колодцу. Сияющая арка вспыхнула, замерцала, и из неё, словно разноцветные шары, выкатились три дамы. Я узнала их сразу — те самые, что приезжали в прошлый раз месяца полтора назад, когда Харасские разнесли первые слухи о моём появлении. Высокая брюнетка в лиловой шубе, подбитой лисьим мехом, с маленькой муфтой из того же меха. Рыженькая покруглее, в зелёной кацавейке и пуховом платке, с румянцем во всю щеку и любопытными глазами. И старшая, властная, с цепким взглядом, в дорогой собольей шубе и высокой шапке с пером — та самая, что командовала в прошлый раз.

Теперь они были не просто любопытными — они были почтительными. Я заметила это сразу: когда они вышли из портала, первым делом оглядели усадьбу по-новому — не как развалины, а как что-то, что скоро станет настоящим имением. Увидев меня на крыльце — я вышла, запахнувшись в старый пуховый платок, потому что не успела надеть ничего приличного, — дамы присели в книксенах, как перед равной. Низко, благоговейно, почти касаясь пальцами снега.

— Баронесса... то есть, простите, леди Анна, — пропела брюнетка. Голос у неё был сладким, как мёд, и таким же приторным. — Мы наслышаны о вашем приёме у герцога. Поздравляем с вступлением в род Лорассанаров.

— Благодарю, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи. — Проходите, гости дорогие. Не стойте на морозе.

В малой гостиной я усадила их на лучшие стулья — те самые, которые чинил Жерар после прошлых набегов гостей: подтянул ножки, заменил рассохшиеся царги, промазал клеем. Теперь они не шатались и не скрипели, и я была за это Жерару благодарна. Астер внесла чай на подносе — новом, фарфоровом, с синими цветочками, который Амиран прислал вместе с продуктами, — поставила на стол, разлила по чашкам. Жанна принесла свежий хлеб — только что из печи, с хрустящей коркой, от которого шел пар, — и мёд в маленькой деревянной кринке.

— Как вам столица? — спросила рыженькая, с любопытством оглядывая комнату. Глаза у неё бегали — от вышивки на подушках до новых портьер на окнах, от блюда с сушёными яблоками до корешка моего «Травника», который остался лежать на кресле. — Вы, говорят, на приёме у герцога всех затмили. И платье у вас было, говорят, загляденье.

— Я была вежлива, — скромно ответила я, беря чашку и отпивая глоток, чтобы выиграть время. — И много молчала. Платье — заслуга моей швеи.

— Ах, молчание — золото, — подхватила старшая. Кивнула, чуть прищурившись, и я заметила, как её цепкий взгляд прошёлся по моему лицу, по рукам, по амулету, который едва угадывался под воротом платья. — Особенно для молодой леди. Вы очень правильно сделали. В столице любят болтушек, но уважают молчаливых.

«Они что, меня хвалят? — подумала я, отставляя чашку. — В прошлый раз смотрели как на диковинку. На зверька в клетке. А теперь — как на ровню. Как на дочь герцога. Амиран постарался. Весь край знает, что я под его защитой. И эти трое — первые ласточки».

— Мы принесли небольшой гостинец, — брюнетка достала из своей муфты маленькую шкатулку — деревянную, лакированную, с выжженным узором по крышке. — Это конфеты из столичной кондитерской, что на улице Серебряных Фонарей. Очень нежные. Слышали, вы сладкое любите?

— Спасибо, — я взяла шкатулку, открыла. Внутри, в бумажных гнёздах, лежали разноцветные драже — розовые, жёлтые, зелёные, — покрытые сахарной глазурью и похожие на маленькие мармеладные шарики. Запахло ванилью и апельсиновой цедрой. — Мои люди будут рады. Мы здесь сладостями не балуемся.

— Вы всё ещё называете слуг «мои люди»? — удивилась рыженькая. Подняла брови, так что на лбу образовались мелкие морщинки. — Как по-простому. Даже по-деревенски. В столице так не говорят.

— А как надо? — спросила я, вскинув бровь. Взгляд у меня, наверное, стал холодным — я чувствовала, как внутри поднимается волна раздражения.

— Ну... — она замялась, покраснела, опустила глаза на свои руки, которые комкали край платья. — В столице говорят «прислуга» или «домашние». Или просто «слуги». Не «мои люди».

— У меня они — мои люди, — твёрдо сказала я. Голос прозвучал жёстко, как удар. — И они — моя семья. Они приютили меня, когда я была никем. Накормили, обогрели, защитили. Я не отказываюсь от своих.

Дамы переглянулись. Брюнетка и рыженькая — быстро, растерянно, как будто не ожидали такого отпора. Старшая — чуть дольше, с лёгким удивлением, в котором мелькнуло уважение. Спорить не стали. Промолчали. Отпили чая. Каждая думала о своём.

«Оценили. Хорошо. Пусть знают, что я не отказываюсь от тех, кто меня приютил. Что я помню добро. И что со мной лучше дружить, чем враждовать».

— А скажите, леди Анна, — старшая подала голос, отставляя чашку и складывая руки на коленях. В её взгляде мелькнуло что-то деловое, прикидывающее. — Правда ли, что герцог Амиран собирается восстановить вашу усадьбу? Не слухи?

— Правда, — кивнула я. Спокойно, без лишних эмоций. — Но не сразу. К весне пришлёт строителей. Кровлю перекроют, стены подправят, забор новый поставят. А пока — живём потихоньку.

— А как же Харасские? — встряла брюнетка. Понизила голос до шёпота, наклонилась ко мне через стол, так что запах её духов — жасминовых, тяжёлых — ударил в нос. — Мы слышали, они... ну... не оставили вас в покое?

— Они прислали людей, которые напали на моих слуг, — спокойно сказала я. Взяла кружку, отпила глоток, не торопясь. — Двое ранены. К счастью, уже поправляются. Герцог разберётся.

Дамы ахнули. Рыженькая прижала руку ко рту. Брюнетка откинулась на спинку стула. Старшая только чуть прищурилась, но я заметила, как дрогнули её пальцы на коленях.

Я поняла, что сказала лишнее — слишком много подробностей, слишком открыто. Но, может, и к лучшему. Пусть знают, что Харасские не безгрешны. Пусть думают, прежде чем сплетничать.

— Мы никому, — быстро сказала рыженькая. Глаза её стали круглыми, испуганными. — Мы просто... обеспокоены за вас. В усадьбе одной так опасно.

— Я ценю вашу заботу, — улыбнулась я. Улыбнулась тепло, открыто, чтобы снять напряжение. — Ещё чаю?

Дамы закивали — все три, как по команде. Я подлила им из заварного чайника — мятного, с липовым цветом. Астер подложила в печь новое полено. За окном кружил снег, и где-то на опушке ухнула сова.

Брюнетка снова заговорила о столичных новостях — кто с кем обручился, кто кого разорил, кто кому изменил. Рыженькая поддакивала, кивала, охала в нужных местах. Старшая молчала, разглядывая меня поверх чашки. Я слушала вполуха, улыбалась и думала о том, как быстро меняется мир вокруг. Ещё месяц назад я была для них никем — беспамятной баронессой из развалин, которую можно пожалеть или высмеять. Теперь я — дочь герцога, и они приносят мне конфеты и смотрят в глаза с уважением.

Внутри было странное чувство — не гордость, не злорадство, а спокойная уверенность. Я на своём месте. И это место — моё.

Они просидели ещё с час, расспрашивая о жизни в усадьбе — сколько комнат, как давно топится печь, не продувает ли окна; о планах на весну — что буду сажать, стану ли разводить скотину, не думаю ли выписывать саженцы из столицы; о моём гардеробе (Агнесса стала предметом их восхищения, и они требовали позвать её, чтобы выразить почтение). Я отвечала коротко, улыбалась той самой загадочной улыбкой, которая уже начала получаться сама собой, без репетиций, и думала о том, как быстро меняется отношение людей, когда за тобой стоит сила.

Провожая их к порталу, я шла следом по хрустящему снегу, запахнувшись в шубу — настоящую, лисью, которую Амиран прислал вместе с продуктами. Туфли скользили по насту, и я старалась ступать осторожно. Ветер стих, солнце уже почти село, и тени от деревьев ложились на снег длинными синими полосами. Я услышала, как старшая шепнула брюнетке на ухо — тихо, но в морозной тишине слова разносились далеко:

— Она необычная. Не чета столичным куклам. В глазах что-то есть.

Брюнетка кивнула — быстро, соглашаясь, бросив короткий взгляд через плечо на меня.

— Леди Анна, — старшая обернулась уже на пороге сияющего круга. Свет портала падал на её лицо, делая его бледнее, резче, почти призрачным. — Если вам когда-нибудь понадобится помощь... мы не враги. Запомните.

— Я запомню, — ответила я. Голос прозвучал ровно, спокойно, как мне и хотелось.

Портал закрылся — со щелчком, с короткой вспышкой, с запахом озона, который быстро развеял ветер. Сияние погасло, и я осталась одна во дворе. Снег скрипел под туфлями — тонко, жалобно. Солнце садилось за лес, окрашивая верхушки сосен в розовый цвет, и было тихо. Так тихо, что я слышала, как в конюшне фыркнула лошадь, как где-то в доме хлопнула дверь, как бьётся моё сердце — ровно, спокойно.

Астер вышла на крыльцо, кутаясь в пуховый платок. Фонарь в её руке раскачивался, бросая тени на снег.

— Госпожа, ужин готов. Жанна сказала, что остынет.

— Иду, — ответила я. Подобрала юбку, сделала несколько шагов к крыльцу.

Вечером за столом мы обсуждали визит. Сидели в большой гостиной — все, кто мог поместиться: Жанна у печи, Астер и Ольнара на лавке, Мирк с Жаком на табуретках, Жерар и Эрик в креслах (Бенедикт разрешил, но строго-настрого запретил вставать из-за стола до конца ужина). Агнесса пришла с иголкой — дошивала манжет на новом платье, поглядывая на разговоры поверх шитья. Бенедикт сидел в углу с книгой, но я видела, что он не читает — слушает одним ухом.

Жанна ворчала, что «эти курицы только чай переводят», что «у них у самих дома, поди, слуг не напасёшься», и что «приехали бы с пустыми руками — и ладно, принесли каких-то драже, а сами выдули полчайника». Но конфеты, которые они принесли — разноцветные драже в лакированной шкатулке, — всё же поставила на стол в резной деревянной плошке, подвинула поближе к середине и сказала: «Пусть все пробуют. Не пропадать же добру».

— Вкусные, — вынесла вердикт Ольнара, жуя драже. Она взяла розовое, потом жёлтое, потом зелёное, и на каждый раз её глаза становились чуть больше и круглее. — Никогда таких не ела. Госпожа, а они ещё приедут?

— Приедут, — вздохнула я, отпивая травяной чай из любимой кружки — глиняной, с трещинкой на ручке, которую Жанна уже трижды заклеивала. — Теперь буду ждать гостей каждую неделю. А то и чаще.

— А вы, госпожа, не волнуйтесь, — сказал Жерар. Он сидел в кресле, закутавшись в клетчатое одеяло, бледный, но довольный. Голос его был тише обычного, но твёрдый. — Вы теперь дочь герцога. Они не посмеют вас обидеть. И не посмеют сплетничать — по крайней мере, вслух.

— Не посмеют, — согласилась я. Взяла драже — зелёное, с кислинкой. — Но утомить — запросто. У этих дам энергии на десятерых рабочих.

Все засмеялись — Жанна громко, басовито; Астер тоненько, как колокольчик; Ольнара всхлипывая; Жерар усмехнулся по-своему, коротко и хрипло; даже Мирк крякнул одобрительно из своего угла — глубокое «хм» и кивок головой. Эрик улыбнулся, придерживая руку, которая всё ещё болела.

Ночью, лёжа в кровати, я думала о том, что жизнь налаживается. Слишком быстро? Слишком хорошо? В другой жизни — той, где была квартира на Уралмаше и начальник Сергей Викторович, — я бы не поверила. Ждала бы подвоха, обмана, удара в спину. Амулет на груди грел — ровно, надёжно, как маленькая печка, встроенная прямо в грудную клетку, — и я старалась не искать подвоха. Училась доверять. Училась принимать помощь. Училась верить, что хорошее не обязательно заканчивается плохо.

Вильгельм не пришёл — холодка у плеча не было, воздух не сгущался, тени не оживали. Видимо, устал от дневных гостей — три дамы, даже невидимому призраку, наверное, надоели. Или просто не хотел мешать. Или решил, что я и так слишком утомлена сегодня, и отдых мне нужнее разговоров с призраками.

Я закрыла глаза и провалилась в сон, где не было ни стеклянных башен, ни железных птиц, ни серых офисов с кондиционерами, вечно дующими в спину. Не было нарядов, не было приёмов, не было герцогов, графинь и лордов. Только снег — мягкий, белый, падающий с тёмного неба, — тишина, такая глубокая, что слышно, как снежинки касаются земли, и тёплый дом, в котором горит свет во всех окнах, и меня в нём ждут. Ждут всегда. И это — лучший сон из всех, что у меня когда-либо были.