Глава 10

Утро началось с привычной суеты — Жанна гремела кастрюлями на кухне, так что звон стоял на весь дом; Астер вытирала пыль в гостиной, водя тряпкой по резным спинкам стульев и полированному столу, задерживаясь на каждой завитушке; Ольнара помогала Агнессе кроить новую рубаху для Мирка — раскладывала ткань на столе, придерживала, пока Агнесса водила мелом, отмечая выкройку. Я сидела за столом с кружкой травяного чая — мятного, с липовым цветом и капелькой мёда, — и смотрела в окно, где солнце искрилось на свежем снегу, рассыпаясь тысячами мелких огней, как будто кто-то высыпал на сугробы горсть бриллиантовой крошки. Жизнь в усадьбе входила в колею, и это радовало — размеренный ритм, когда каждый знает свои обязанности, когда печь топится вовремя, когда крыша не течёт и дрова наколоты.

В воздухе вспыхнул золотистый шар — магический вестник, размером с яблоко, мерцающий мягким тёплым светом, похожим на свет свечи сквозь янтарь. Я уже привыкла к таким посланиям — за последние дни их было несколько, от Амирана и даже от некоторых новых знакомых — и спокойно протянула руку. Шар опустился на ладонь — тёплый, почти живой, с едва уловимой вибрацией, — засветился ярче, и раздался голос Амирана. Спокойный, чуть насмешливый, как всегда, но сегодня с ноткой чего-то нового — может быть, гордости, может быть, лёгкого удивления:

— Анна, дочь моя. У нас новости. Ко мне уже несколько дней захаживают молодые люди из хороших семей. Просят твоей руки. — Он сделал паузу, будто давая мне время осознать услышанное. — Я, разумеется, никому не дал согласия. Ответил, что ты сама решаешь, за кого выходить, а я лишь защищаю и советую. Подумай, что ответить. Если захочешь кого-то принять, я пришлю портал. Если нет — так и скажи. Торопить не стану. Жду вестей.

Шар погас — вспыхнул ярче в последний раз и рассыпался золотистой пыльцой, которая медленно осела на стол, на кружку, на мои руки и растаяла, не оставив следа, — и я осталась сидеть с открытым ртом. Ложка, которую я держала в другой руке, тихонько звякнула о край кружки.

— Что случилось, госпожа? — спросила Астер, замирая с тряпкой в руке. Тряпка повисла, с нее капали капли на пол, но Астер не замечала. Глаза у неё были круглые, как плошки.

— Женихи, — выдохнула я. Сама не верила, что произнесла это слово вслух. — Ко мне сватаются.

— Ох! — Астер всплеснула руками, тряпка полетела на пол, но она не обратила на это внимания. — Кто? Когда? Какие? Из столицы?

— Не знаю. — Я провела ладонью по лицу, будто пытаясь стереть недоумение. — Амиран сказал, несколько человек уже приходили. Прямо к нему. С предложениями.

Весть разнеслась по дому быстрее пожара. Астер выбежала на кухню, и уже через минуту оттуда донёсся приглушённый возглас Жанны. Потом зашушукались в коридоре. Потом Агнесса высунулась из мастерской с иголкой в зубах. К обеду все знали, что у меня появились женихи. И обсуждали это так, будто речь шла о государственной важности.

Жанна ходила с гордым видом, будто это её личная заслуга, поджав губы и вскинув подбородок. Поправляла платок, одёргивала фартук и то и дело поглядывала на меня с выражением «я же говорила, госпожа, я же говорила». Агнесса уже прикидывала, какое платье шить для смотрин — перебирала ткани, прикладывала к себе, шептала: «Этот цвет не идёт, этот слишком кричащий, а вот этот — то, что надо». Ольнара и Астер перешёптывались в углу, склонив головы друг к другу так низко, что их лоб почти касались. Даже Мирк, который обычно был молчалив, как рыба, крякнул одобрительно, вытирая руки о штаны: «Барышня видная, почему бы и нет. Молодая, красивая, при титуле. Нарасхват будет».

Я сидела в малой гостиной — в кресле у окна, откуда было видно двор и конюшню, — и думала. Женихи. В моей прошлой жизни, земной, я не была замужем — ни разу не предлагали, да я и не стремилась. Ипотека, работа, кот — хватало забот. Были парни, но всё как-то не складывалось: то не тот, то не время, то я сама не была готова. А здесь... здесь всё было иначе. Я — дочь герцога. У меня — приданое, усадьба, имя. И мужчины, которых я даже не знаю, уже стоят в очередь.

— Ты чего задумалась? — появился Вильгельм, свесившись с потолка вниз головой, как летучая мышь. Серый, полупрозрачный, с едва различимым лицом, на котором блестели только глаза — живые, насмешливые.

— Женихи, — сказала я. — К герцогу приходят. Просят моей руки.

— А, это, — он перевернулся в нормальное положение, сел на воздух напротив меня, поджав ноги по-турецки. — Ерунда. Отобьёмся. Ты сама решай, с кем жить, с кем детей растить. Не собака — на привязи не держат.

— А если никто не понравится?

— Значит, не выходи. — Он пожал плечами — плечи у него были почти прозрачными, и я видела сквозь них оконную раму. — Ты дочь герцога, никто не заставит. А если кто начнёт настаивать, мы ему быстро объясним, где раки зимуют.

Я кивнула. Вильгельм был прав — Амиран дал мне свободу выбора. Это дорогого стоило. В этом мире, где женщин часто выдавали замуж по расчёту, не спрашивая их согласия, я могла сказать «нет». И за мной стоял герцог, который это «нет» подкрепит своим авторитетом.

— А если кто-то понравится? — спросила я. — Но я его не знаю? Совсем? Что тогда?

— Узнаешь. — Вильгельм откинулся назад, повис в воздухе горизонтально, заложив руки за голову. — Время есть. Не сейчас же замуж скакать. Сначала посмотри, поговори, понюхай. — Он усмехнулся. — Если от него разит палёным сапогом или высокомерием — гони в шею.

Я улыбнулась. Призрак, а рассуждал здраво.

Вечером я достала бумагу и перо — плотный лист, купленный Амираном в столице, с лёгкой тиснёной каймой по краю, и гусиное перо, которое Агнесса подарила мне на новоселье. Обмакнула в чернила — синие, густые, с металлическим отливом, — и написала, старательно выводя буквы, чтобы не было клякс:

«Отец, благодарю за заботу. С женихами торопиться не буду. Хочу сначала восстановить усадьбу, дождаться весны. Если кто-то из молодых людей захочет познакомиться, пусть приезжает сюда, в гости. Так я увижу их настоящими, а не при параде. А ты, если сможешь, подскажи, кто из них чего стоит. С уважением и любовью. Твоя дочь Анна».

Сложила лист вчетверо, запечатала сургучом — красной каплей, на которую опустила медную печатку с моим новым гербом (дубовый лист и корона, как у Амирана, но поменьше, с добавленной серебряной нитью, обозначающей Дартанских). Вестник — маленькая серая птичка, похожая на воробья, но с длинным хвостом, — унёс письмо, взмахнув крыльями и растворившись в сумерках.

— Правильно, — сказал Жерар, когда я спустилась вниз. Он сидел у печи, грел руки над огнём, и лицо его было серьёзным, без обычной усмешки. — Пусть приезжают. Посмотрим, кто они есть на самом деле. Не за столичными столами, а здесь, в буднях.

— А если приедет тот, кто вам не понравится? — спросила Ольнара, откладывая вязание. В голосе её слышалась тревога.

— Значит, не выйду, — пожала я плечами. — Не маленькая.

— А если приедет хороший? — не унималась она. Глаза её горели любопытством.

— Тогда подумаю. — Я взяла кружку с чаем, согрела ладони. — Не сейчас. Всему своё время.

За ужином все обсуждали моих будущих женихов — какие они должны быть, какого роста, с каким достатком, из каких семей. Жанна требовала, чтобы «не беднее герцога, иначе зачем оно надо», Мирк — чтобы «руки были рабочие, а не белые, как у барышни», Агнесса — чтобы «уважал моду и не носил то, что из прошлого века», Астер — чтобы «был красивый, как с картинки», а Ольнара — чтобы «дом был свой, недалеко от нас». Я смеялась вместе с ними — громко, от души, так, что даже Бенедикт отложил книгу и улыбнулся, — но внутри было спокойно. Как в тихую погоду на озере, когда вода гладкая и небо отражается в ней без ряби.

Ночью, лёжа в постели, я перебирала в голове возможные варианты. Молодые лорды, которых я видела на приёме: высокий блондин в голубом камзоле, который долго пялился на моё декольте; черноволосый офицер, который танцевал с каждой дамой, включая старую графиню; бледный юноша у окна, который всё время смотрел в сторону, будто ему было скучно. Никто не запомнился по-настоящему. Никто не тронул душу. Ни у одного не дрогнуло сердце, не замерло дыхание. Может, среди них были хорошие люди, добрые, надёжные, но я их не знала. А выходить за того, кого не знаешь — как прыгать в прорубь зимой. Можно и не вынырнуть.

За окном кружил снег — крупные, пушистые хлопья, которые мягко ложились на подоконник, на карниз, на чёрные ветви деревьев. Где-то на опушке снова ухнула сова — один раз, второй, третий, потом затихла. Внизу перестали разговаривать, и дом погрузился в ту глубокую, густую тишину, которая бывает только в зимнюю ночь, когда всё живое спит, а небо чисто и звёзды высыпали на него, как горох.

Я заснула с мыслью, что весна не за горами. А там — новая жизнь, новые встречи. И, может быть, тот, кто сможет стать мне не просто мужем, а другом. Тем, с кем можно разделить не только постель и казну, но и мысли, и тревоги, и тихие вечера у камина. Амулет на груди пульсировал тихо, ровно, как сердце. И я улыбнулась в темноту.

Первый жених прибыл через два дня, ровно в полдень. Я знала это заранее — утром прилетел вестник от Амирана с коротким предупреждением: «Барон Этьен горт Валлер, 25 лет, холост, состояние приличное, характер — сам увидишь». Порталом, конечно, — кто ж сейчас ездит по сугробам в каретах, лошадей мучить да кучеров морозить, когда можно открыть сияющий круг прямо у крыльца, золотисто-голубой, как кусочек летнего неба, и шагнуть из столичной гостиной в заснеженный двор усадьбы.

Я стояла на крыльце, кутаясь в тёплую шаль — Агнесса сшила её из остатков тёмно-синего бархата, оторочила серым мехом (тем самым, что Амиран прислал на воротник, но его оказалось больше, чем нужно), и теперь я не мёрзла при встречах гостей, даже когда мороз кусал за щёки. Астер и Ольнара выстроились за моей спиной, как положено горничным — руки сложены на животе, головы чуть наклонены, платья чистые, волосы прибраны. Жанна хлопотала на кухне, накрывая на стол: стучала тарелками, звякала ложками, громко командовала сама себе.

Портал вспыхнул — яркая вспышка, на мгновение ослепившая, потом свет потускнел до мягкого золотистого свечения. Из сияющей арки шагнул молодой человек, и я сразу поняла — хлыщ.

Высокий, стройный, с холёным лицом — таким, которое не знало ни ветра, ни мороза, ни тяжёлой работы, — и идеально уложенными светлыми волосами, которые блестели даже в пасмурный день, будто смазанные маслом. Одет в дорожный плащ из тонкого сукна, тёмно-зелёного с серебряным отливом, расшитый золотом по вороту и подолу — расшит так густо, что плащ, казалось, сам по себе стоил больше, чем вся наша усадьба. Сапоги из такой мягкой кожи, что они, казалось, не скрипели по снегу, а скользили, не оставляя следов, — мечта любого щеголя. За ним маячил слуга в серой ливрее, с коробкой в руках — явно с подарками, деревянной, лакированной, перетянутой шёлковой лентой.

Незнакомец окинул взглядом усадьбу — медленно, пренебрежительно, начиная с покосившегося забора и заканчивая сбитой дранкой на крыше конюшни. По его лицу пробежала едва заметная гримаса: «И здесь живёт дочь герцога?» — и уголок губ чуть дёрнулся вниз, как от привкуса чего-то кислого. Но он быстро взял себя в руки — натянул улыбку, самую ослепительную из тех, что, наверное, репетировал перед зеркалом часами, — расправил плечи и шагнул к крыльцу, ни разу не поскользнувшись на утоптанном снегу.

— Леди Анна? — он склонился в изящном поклоне — ровно настолько, насколько требовал этикет, не ниже, — и протянул руку, чтобы поцеловать мою. Но я ловко спрятала кисти в складках шали, сделав вид, что поправляю мех. Его рука повисла в воздухе на секунду, потом он опустил её, усмехнувшись краем губ. — Барон Этьен горт Валлер. Я безмерно счастлив познакомиться с вами. Герцог Амиран говорил о вас так много...

— Барон, — кивнула я, не улыбаясь. Голос прозвучал ровно-холодно, как я и хотела. — Проходите в дом. Чай готов.

В гостиной я усадила его на лучшее кресло — то самое, что Жерар чинил после прошлых гостей, с высокой спинкой и резными подлокотниками. Теперь оно не шаталось, не скрипело и выглядело почти прилично. Этьен огляделся — медленно, внимательно — с плохо скрываемым разочарованием: ободранные стены с выцветшими пятнами там, где когда-то висели картины, простой деревянный стол, глиняные кружки вместо фарфоровых чашек, потёртые половики на полу. Но он был вежлив, насколько это вообще возможно для человека, привыкшего к столичным салонам с лепниной и хрустальными люстрами.

— У вас здесь... аутентично, — сказал он, принимая из рук Астер кружку с травяным чаем. Пальцы у него были длинные, холёные, с аккуратно постриженными ногтями — явно не знавшие ни топора, ни лопаты.

— У нас здесь бедно, — поправила я. Спокойно, без тени стыда. — Но мы не жалуемся. Тепло есть, хлеб есть. Остальное — наживём.

— Ах, что вы, что вы, — он замахал руками, чуть не расплескав чай — несколько капель упало на штанину, чёрную, тонкого сукна, и он промокнул их пальцами с таким видом, будто случилась катастрофа. — Герцог говорил, что поможет с ремонтом. Я, кстати, тоже мог бы... внести лепту, если вы, конечно... — Он посмотрел на меня, ожидая, видимо, восторга и согласия.

— Пока не нужно, — отрезала я. — Расскажите лучше о себе.

Этьен оживился. Отставил кружку на стол, откинулся на спинку кресла, расправил плечи и начал рассказывать. Долго, смакуя каждое слово, с лёгкой улыбкой человека, который уверен, что его слушают с восхищением. О своих землях — две деревни в восточной провинции, тысяча десятин пашни, сдаётся в аренду, доход стабильный. О доходах — цифры сыпались так быстро, что я перестала их запоминать после третьей тысячи. О связях при дворе — «мой дядя кузен виконт Талейран» и «я лично знаком с королевским казначеем». О том, как его принимал сам король — два раза, на балу, мельком, но он говорил об этом так, будто они вдвоём пили вино до утра.

Он не спросил меня ни о чём. Ни об усадьбе — сколько комнат, нужен ли ремонт, не промёрзают ли стены. Ни о моих людях — кто они, откуда, как давно со мной. Ни о том, чем я живу, что люблю, что ненавижу, о чем мечтаю. Ему было всё равно. Я была для него не человеком — функцией. Способом получить доступ к герцогскому кошельку и герцогскому имени.

«Ему плевать на меня. Ему нужен мой титул и связь с Амираном. А может, и амулет, если он знает о нём. Хотя вряд ли. Скорее, просто деньги и положение».

Я слушала, улыбалась той самой загадочной улыбкой, которая ничего не обещает, и молчала. Астер принесла угощение — поднос с нарезанным хлебом (свежим, только из печи, с хрустящей коркой), деревянную кринку с мёдом, блюдце с сыром — тем самым, жёлтым, плотным, который прислал Амиран и который мы берегли для особых гостей. Этьен посмотрел на еду с таким видом, словно ему предложили объедки со стола его слуг. Но вежливость взяла верх — он отломил крошечный кусочек хлеба, мазнул его тонким слоем мёда, положил в рот и прожевал с выражением человека, исполняющего тяжёлый долг.

— Вы, наверное, скучаете по столичной жизни? — спросил он, жуя и брезгливо оглядывая гостиную поверх кружки. — Балы, театры, приёмы... Туалеты, украшения... Там жизнь кипит, а здесь...

— Я здесь выросла, — ответила я. Не совсем правда, но и не ложь. Анна Дартанская выросла в этих стенах. А я просто продолжила здесь жить. — Мне не скучно.

— Но теперь, когда вы дочь герцога... — Он наклонился ко мне, понизил голос, будто поверял великую тайну. — Вы могли бы жить в столице. Амиран, я уверен, не отказал бы. Снял бы вам особняк, приставил слуг, открыл бы счёт в банке...

— А усадьба? — спросила я. Вскинула бровь, посмотрела ему прямо в глаза. — Кто будет восстанавливать её?

— Ну... можно оставить управляющего, — он махнул рукой, беспечно, как гоняют муху. — Такие вещи решаются. Наймём толкового человека, он и присмотрит. А вы будете блистать в столице.

«Он хочет увезти меня в столицу. А усадьбу бросить. Или продать. Или сдать в аренду каким-нибудь купцам. Ему плевать на мои земли, на моих людей, на то, что я здесь построила. Для него это — обуза, которую надо спихнуть».

— Я не оставлю усадьбу, — твёрдо сказала я. Голос прозвучал жёстче, чем я хотела. — Это моё место. Моё наследие. Здесь жили Дартанские, здесь буду жить я. Мои дети и внуки — тоже.

Этьен растерянно заморгал. Ресницы у него были длинные, ухоженные, и когда он моргал, они трепетали, как крылья бабочки. Видимо, он не ожидал отпора — и уж точно не от женщины, которая живёт в такой глуши, в такой бедности, и смеет отказывать столичному барону с двумя деревнями и тысячью десятин пашни.

— Но... леди Анна... — он подался вперёд, чуть не выронив кружку. — Вы же не будете жить в таких условиях вечно? Герцог...

— Герцог дал мне свободу выбора, — перебила я. Холодно, отчётливо, как отрезала. — И я выбираю свою усадьбу. Со всеми её недостатками.

Он замолчал. Помолчал секунду, другую, потом допил чай — одним глотком, не чувствуя вкуса, — поставил кружку на стол и поднялся. Крякнул, поправил воротник, отряхнул невидимые пылинки с рукава.

— Мне, пожалуй, пора, — сказал он сухо. Голос потерял прежнюю слащавость, стал деловым, почти грубым. — Благодарю за приём.

— Всегда пожалуйста, — ответила я, провожая его до двери. Шаль сползла с плеча, но я не стала её поправлять.

На крыльце он обернулся. Снег падал ему на плечи, на идеально уложенные волосы, и он стряхивал его с раздражением, будто это были не снежинки, а оскорбления.

— Вы уверены, леди Анна? — спросил он, чуть прищурившись. — Я мог бы дать вам всё. Титул, деньги, место при дворе, уважение...

— У меня уже есть всё, — сказала я твёрдо. — До свидания, барон.

Он шагнул в портал — развернулся, вошёл в сияние спиной вперёд, даже не взглянув на меня больше. Свет сверкнул, арка сжалась и исчезла, оставив в воздухе запах озона и пустоту.

Слуга с коробкой подарков потоптался на крыльце, переминаясь с ноги на ногу, покосился на меня, потом на дверь, вздохнул, поставил коробку на ступеньки — аккуратно, чтобы не упала, — поклонился и тоже шагнул в остатки портала, исчезнув за секунду до того, как арка закрылась окончательно.

Я открыла коробку. Внутри, на белой шёлковой подкладке, лежали духи — в гранёном флаконе с серебряным пульверизатором, от которых пахло тяжело и сладко, как от самой брюнетки в лиловой шубе; шёлковая лента — розовая, неестественно яркая, какая-то кукольная; и какая-то безделушка — брошь в виде павлина с хвостом из мелких камушков, поблёскивающих в свете свечей. Всё дорогое, красивое, но чужое. Не моё. Сделанное не для меня — а для «дочери герцога», абстрактной фигуры, которую он себе вообразил.

— Не тот, — сказал Вильгельм, появляясь из темноты коридора, как только я зашла в холл. Он висел под потолком, скрестив руки на груди, и лицо его было кислым, будто он сам только что чаевничал с бароном.

— Не тот, — согласилась я.

Вечером за ужином я рассказала о визите. Жанна фыркнула так громко, что ложка выпала у неё из рук: «Хлыщ!» Жерар усмехнулся, покачивая головой: «Такие через месяц разводятся. Или не женятся вовсе, а только мамку свою слушают». Мирк добавил, не поднимая глаз от тарелки: «Руки белые, не рабочие. Такой ни дров не наколет, ни забор не починит. Только деньги тратить умеет». Агнесса промолчала, но я заметила, как она многозначительно переглянулась с Астер.

— Ничего, — сказала я, беря ложку. — Будем ждать следующего.

Астер пододвинула мне чай — свежий, горячий, с мятой — и спросила тихо, чтобы никто не слышал, но слышали все:

— Госпожа, а вы не боитесь, что никто не подойдёт? Что все такие будут?

— Не боюсь, — ответила я, отпивая глоток. — Лучше одной, чем с таким. Век с ним не протянешь.

Ночью, лёжа в постели, я сжимала амулет на груди — гладкий, тёплый, пульсирующий в такт сердцу — и думала о том, что в прошлой жизни я тоже была одна. И это было нормально. Даже привычно. Соседи слева шумели по ночам, справа — целыми днями орал телевизор, и меня это устраивало. А здесь... здесь у меня есть дом, который постепенно оживает. Люди, для которых я — не функция, а госпожа, защитница, почти семья. Дело, которому можно посвятить себя. Муж подождёт. Настоящий — подождёт. А ненастоящих и не надо.