Глава 11

Следующие несколько дней превратили мою усадьбу в проходной двор. Порталы открывались у крыльца по два-три раза в день — золотисто-голубые арки вспыхивали на расчищенном снегу, одна за другой, так что Мирк перестал вздрагивать при каждом хлопке, а Жанна научилась ставить чайник на печь заранее, ещё до прихода гостей. Из порталов выходили молодые люди — все как на подбор: из хороших семей, с блестящими рекомендациями (каждый второй считал нужным упомянуть, что его лично знает герцог Амиран, а третий — что он кузен какого-нибудь важного лорда), с тугими кошельками (подтверждение чему — дорогие плащи, золотые пуговицы и слуги с коробками подарков, которые скапливались в прихожей, как на складе). Амиран, видимо, не шутил, когда говорил, что к нему захаживают женихи. Теперь я видела это своими глазами.

Я принимала их в малой гостиной — той самой, где амулеты выпали из стены в первый раз, — поила чаем из нового фарфорового сервиза (Амиран прислал, узнав, что я стесняюсь глиняных кружек), улыбалась своей загадочной улыбкой и молчала. Вслух — только вежливые «благодарю», «рада познакомиться», «не хотите ли ещё чаю?». А внутри вела счёт. Первый, второй, третий. Имена перемешивались с лицами, лица — с титулами.

Первый после барона Этьена был виконт Жильбер де Круа. Кудрявый — такие густые золотистые кудри, что они, казалось, живут своей жизнью, подпрыгивая при каждом движении, — румяный, с вечно приоткрытым ртом, которым он, кажется, ловил мух, а не слова. Широко расставленные голубые глаза смотрели на мир с выражением вечного восторга, будто он только что увидел радугу или нашёл на дороге золотую монету. Он говорил только о собаках — о своих гончих, трёх суках и кобеле по кличке Гром, об их родословной (целый свиток пергамента, который он развернул на столе, едва не смахнув чайник), о том, как они берут след — зайца, лису, даже оленя — о чемпионатах, где его пёс занял третье место, и о судье, который, по его мнению, был слеп и несправедлив.

— А вы любите собак? — спросил он, заглядывая мне в глаза с такой надеждой, будто от ответа зависела не просто его жизнь, а судьба всего мира. Кудри упали на лоб, он отбросил их привычным жестом, и я заметила, что ногти у него чисто вымыты, но коротко острижены — видимо, чтобы собаки не царапали.

— Люблю, — ответила я, честно. — В прошлой... в детстве у меня была дворняжка. Рыжая, с одним ухом. — Но своих сейчас нет.

— Я бы мог подарить вам щенка! — воскликнул он, подавшись вперёд так резко, что кружка качнулась на блюдце. Глаза его загорелись. — У моей суки Звезды скоро будут, отличная кровь, отец — чемпион прошлогодней выставки в столице! Вы только скажите, я привезу, хоть завтра!

«Он хочет жениться на мне из-за собак? — промелькнуло в голове. — Или из-за того, что я дочь герцога? Скорее второе. Но хотя бы не хлыщ — просто дурачок. Добрый, но дурачок».

Я вежливо отказалась от щенка, сославшись на то, что в усадьбе пока нет места для собаки, что вот закончу ремонт, тогда и подумаю, — и виконт уехал расстроенный, понурив кудрявую голову и вздыхая на каждом шагу. Но уже на пороге портала его осенила какая-то мысль — глаза снова загорелись, рот растянулся в улыбке — и он, кажется, быстро утешился мыслью о предстоящей выставке, где его Гром, возможно, займёт уже не третье, а второе место.

Вторым был маркиз Огюст. Высокий, худой, с бледным лицом, на котором застыло выражение лёгкой брезгливости, и нервными пальцами, которые постоянно теребили край камзола — то крутили пуговицу, то гладили шов, то теребили кружево манжеты. Одет он был безупречно — тёмно-серый камзол, серебряный жилет, белоснежное жабо, — но от него веяло холодом, как от склепа. Он говорил только о политике — о налогах, о земельных спорах с соседями, о том, как король несправедлив к знати, возвышая выскочек из купеческого сословия, и как это надо менять.

— Вы, как дочь герцога, могли бы помочь мне продвинуть законопроект, — сказал он, понизив голос до шёпота и наклонившись так близко, что я почувствовала запах его одеколона — резкий, с ноткой лаванды, которую бабушка, помнится, клала в шкаф от моли. — У нас с вами общие интересы. Ваш приёмный отец, мои связи — мы могли бы многое сделать.

— Мои интересы — моя усадьба, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — И мои люди. А политика — это не ко мне.

Он посмотрел на меня так, будто я сказала глупость. Взгляд стал ещё холоднее, пальцы на секунду замерли на краю камзола, потом снова забегали, нервно, быстро. Больше на эту тему он не заговаривал — перевёл разговор на погоду (жаловался, что в столице сыро), на дороги (кареты увязают в грязи), на слуг (которые воруют, пьют и ленятся). Чай пил маленькими глотками, морщась, будто это было не питьё, а лекарство.

«Политик. Ему нужна не я, а мой приёмный отец. Я для него — ступенька к власти, дверь в кабинет герцога. Такие женятся, используют и выбрасывают, когда надобность отпадает. Или когда появляется кто-то более влиятельный».

Он уехал, даже не допив чай. Поставил кружку на стол недопитой — так, что на скатерти остался коричневый след, — поклонился коротко, сухо, и шагнул в портал, не обернувшись. Даже слугу с подарками не оставил — тот, нагруженный коробками, поспешил за хозяином, чуть не споткнувшись о порог.

Третьим оказался барон Рене — военный. Я поняла это сразу, ещё когда он вышел из портала: по выправке — плечи развёрнуты, подбородок приподнят, спина прямая, как струна, — по шраму на щеке — длинному, белому, рассекающему левую скулу и уходящему вниз, к уголку губ, — по тому, как он окинул взглядом двор, отмечая слабые места. Одет он был просто — тёмно-синий камзол без вышивки, сапоги с потёртостями, плащ без меха, — но сидел на нём всё это так, будто это был парадный мундир. Говорил мало, смотрел внимательно — пронзительно, как на допросе, — пил чай большими глотками, не обращая внимания на то, что он горячий, и жевал хлеб с маслом с таким аппетитом, будто не ел три дня. Никаких слуг, никаких коробок с подарками — только маленький дорожный мешок за плечом и кинжал на поясе, который я заметила, когда он снимал плащ.

— Хорошее место, — сказал он, оглядывая гостиную — стены, потолок, окна, даже пол. Взгляд его задержался на дверях — широких, тяжёлых, из дуба, — потом на окнах, которые выходили во двор. — Укреплений нет, но дом каменный — выдержит осаду, если стены подновить. А окна можно заложить мешками с песком.

— Какую осаду? — удивилась я. У меня даже мысли такой не возникало.

— Всякое бывает, — пожал он плечами. Широкие плечи, привыкшие к кирасе. — Земля хорошая, лес рядом — дрова, дичь, вода. Если поставить частокол по периметру и выкопать ров перед воротами, можно держать оборону месяц, а то и два.

«Военный. Видит в усадьбе крепость, во мне — коменданта. О романтике не слышал, о чувствах — тем более. С ним не пропасть — в голод и в холод прикроет, — но и счастья не видать. Не будет ни нежных слов, ни прогулок под луной. Будет только устав и приказы».

— Вы ищете жену или союзника по обороне? — спросила я прямо. Отставила кружку, сложила руки на коленях и посмотрела на него в упор.

Он усмехнулся коротко, одними уголками губ, и шрам на щеке чуть дёрнулся, сделав лицо почти страшным.

— И то, и другое, — сказал он. — В наше время женщины должны уметь защищать свой дом. И своих людей. Не только мужа и детей.

— Я умею, — ответила я. Голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — У меня есть амулеты. И люди, которые меня прикроют. Без рва и частокола.

Он кивнул, допил чай одним глотком, поставил кружку на стол — ровно, аккуратно, на самый центр, — и поднялся. Поклонился — по-военному, коротко, прижав кулак к груди, — и ушёл, но на прощание сказал, что «подумает». Я не поняла, над чем — над тем, чтобы вернуться с частоколом и рвом, или над тем, чтобы больше не появляться. В портале он исчез так же быстро, как и появился — мелькнула тёмно-синяя спина, и свет погас.

Четвёртым пришёл граф Эдмон, тот самый, которого я мельком видела на приёме, но не запомнила имени. Теперь я разглядела его вблизи. Он был красив — той правильной, породистой красотой, от которой у столичных барышень перехватывает дыхание: тёмные волосы, аккуратно уложенные, с лёгкой небрежностью, которая наверняка требовала получаса перед зеркалом; синие глаза, глубокие, с поволокой, как у героя любовного романа; уверенная улыбка, обнажающая ровные белые зубы. Говорил он складно — голосом бархатным, с приятной хрипотцой, комплименты рассыпал, как монеты из туго набитого кошелька, не задумываясь и не жалея: «Ваши глаза сияют ярче свечей», «Ваша улыбка — как луч солнца в зимний день», «Вы — самое прекрасное, что я видел в этой глуши». Расспрашивал о моей жизни — где училась, что читала, какие танцы люблю — о планах на усадьбу — что собираюсь строить, сажать, чинить, — даже о слугах спросил: откуда они, как давно у меня, хорошо ли работают.

— Вы не похожи на столичных барышень, — заметил он, чуть склонив голову набок, и его синие глаза блеснули в свете свечей. — В вас есть что-то... настоящее. Не наигранное. Это редкость, знаете ли.

— Потому что я выросла в пансионе, а потом жила одна в развалинах, — ответила я спокойно, без ложной скромности. — Некогда было учиться притворяться.

— Это восхищает, — он подался вперёд, взял мою руку — я не успела отдёрнуть, слишком быстро и ловко он это сделал — и поцеловал, задержав губы чуть дольше, чем следовало. — Такая женщина достойна лучшей участи. Не прозябания в глуши, а столичных салонов, бриллиантов, всеобщего поклонения.

«Красив, умён, галантен. Слишком галантен. Как-то неестественно. Чувствую фальшь — она пробивается сквозь бархатный голос, сквозь сияющие глаза, сквозь заученные комплименты. Он смотрит на меня как на добычу — красивую, редкую, экзотическую, которую надо завоевать, а потом... А потом бросить. Или использовать, пока не надоест».

Я выдернула руку — резче, чем собиралась, — и сказала, что устала, что вечер был долгим, что пора прощаться. Граф Эдмон не стал настаивать. Улыбнулся своей ослепительной улыбкой, поклонился, поцеловал воздух у моей щеки, пообещал вернуться — «обязательно, в самое ближайшее время, я не могу оставить такое сокровище без внимания» — и ушёл в портал, сверкнув синими глазами на прощание.

Пятым был толстый лорд Алан — грузный, с красным лицом, покрытым сеткой мелких сосудов, и одышкой после каждого шага. Он всё время кряхтел — садясь, вставая, даже когда просто поворачивал голову, — и жаловался на подагру: ноги, мол, болят, пальцы сводит, доктора не помогают, а в столице одна шарлатаны. Он хотел не столько жениться, сколько переложить на меня заботу о своих имениях — трёх деревнях и заброшенной мельнице, которые приходили в упадок, потому что управляющий, по его словам, «вор и бездельник».

— Вы, я слышал, хозяйственная, — сказал он, прихлёбывая чай и вытирая пот со лба большим клетчатым платком. — И приёмный отец у вас — сам герцог. А у меня управляющий — мошенник, каких свет не видывал. Может, вы бы... взялись? Помогли бы навести порядок? А я бы вас, так и быть, в жёны взял, чтобы совестно не было помогать.

— У меня своих дел полно, — ответила я, даже не улыбнувшись. — Усадьба требует ремонта, люди — заботы, а у вас, я смотрю, и без меня проблем хватает. Извините, лорд Алан, но я не нанимаюсь в управляющие.

Он обиделся — надул губы, покраснел ещё больше, крякнул сердито, поднялся, пошатываясь, и уехал, забыв на стуле свой шарф. Шарф был шерстяным, зелёным, с бахромой, и Астер потом долго гадала, возвращать его или сжечь. Я велела отложить, вдруг пригодится на тряпки.

Шестой — виконт Пьер, юнец лет девятнадцати, которого, видимо, прислала маменька, решившая, что пришло время женить сына, а заодно породниться с герцогом. Он был тонким, бледным, с прыщом на подбородке, который он старательно прикрывал воротником, и выступающим кадыком, который ходил ходуном, когда он волновался. А волновался он постоянно. Краснел, заикался, смотрел в пол — там, на половицах, было, видимо, что-то невероятно интересное — и на все вопросы отвечал «да» или «нет», иногда «наверное», иногда «не знаю».

— Вы хотите жениться? — спросила я прямо, чтобы не мучить ни его, ни себя.

— Мама сказала, что надо, — пробормотал он, не поднимая глаз. Голос у него был тонкий, ломкий, как у подростка. Пальцы теребили край камзола с такой силой, что чуть не оторвали пуговицу.

— Передайте маме, — мягко сказала я, стараясь не напугать его окончательно, — что я не ищу мужа по чужой указке. И что пусть бережёт сына для той, кто ему действительно нужен.

Он закивал — быстро, часто, как китайский болванчик, — и убежал в портал, чуть не споткнувшись о порог. Астер, провожавшая его взглядом, тихо сказала: «Бедный мальчик».

Седьмым, под вечер последнего дня, когда солнце уже садилось за лес и сумерки начали сгущаться над усадьбой, явился барон Коррад — тот самый брат Амирана, которого я видела в первый приезд герцога. Рослый, широкоплечий, с седой прядью в тёмных волосах и глубокими морщинами у глаз, он стоял на пороге портала, щурясь от снежного ветра, и улыбался — той усталой, тёплой улыбкой человека, который много видел и многое потерял. На нём был простой дорожный плащ, без вышивки, и высокие сапоги с потёртостями на голенищах.

— Анна, — сказал он, шагнув вперёд и протянув руку для приветствия. — Не удивлена?

— Удивлена, — честно ответила я, пожимая его ладонь — широкую, сухую, с мозолями на ладони. — Вы — брат моего приёмного отца. Это было бы странно. И для вас, и для Амирана, и для меня.

— Амиран не против, — пожал он плечами. Широкими, мощными плечами, привыкшими к доспехам и тяжести жизни. — Мы не кровные родственники. Он — приёмный отец, я — приёмный дядя. И я подумал... почему бы и нет? Ты уже не девочка, я не мальчик. Зачем ходить вокруг да около?

— Вы хотите жениться на мне из-за усадьбы? Или из-за связей? — спросила я прямо, не отводя взгляда.

— Из-за тебя, — сказал он. Просто, без пафоса. — Ты интересная, живая, не такая, как все. Не боишься говорить прямо, не кланяешься каждому встречному. И красивая, конечно. Это приятный бонус.

«Он честен, по крайней мере. Не юлит, не рассыпает комплименты, не пытается купить меня подарками. Просто говорит как есть. Но стар. И слишком близок к Амирану — это будет не семья, а продолжение опеки. Я никогда не буду с ним на равных — всегда буду „дочкой герцога“, которую отдали за дядю».

— Вы хороший человек, барон, — ответила я мягко, чтобы не обидеть. — Я это вижу. Но я не готова. И не уверена, что буду готова с вами. Простите.

Он кивнул, не обидевшись. Даже улыбнулся — чуть шире, с облегчением, будто сам боялся моего согласия.

— Понимаю, — сказал он. — Тогда просто останемся знакомыми. Хорошими знакомыми. Я буду приезжать в гости к брату, а ты будешь поить меня чаем.

— Договорились, — сказала я, и мы пожали руки на прощание, как старые друзья.

Он ушёл — шагнул в портал, махнул рукой на прощание, и сияние сомкнулось за его спиной, — а я выдохнула так глубоко, что закружилась голова. Семь женихов за четыре дня. Ни один не подошёл. Никто не заставил сердце биться чаще, никто не задержался в мыслях дольше, чем на час после ухода.

Вечером за ужином я объявила, глядя на своих людей, собравшихся за столом:

— Всё. Больше никого не принимаю. Устала. Скажу Амирану, чтобы отказывал сразу без меня.

— Никто не понравился? — спросила Ольнара, откладывая вязание. В её голосе слышалось разочарование — она, кажется, уже мысленно перебрала всех женихов, примерила им венцы и выбрала лучшего.

— Никто, — ответила я, беря ложку.

— А барон Коррад? — спросила Астер, замирая с хлебом в руке. — Он вроде ничего... Солидный, спокойный, не хлыщ, не дурак. Мог бы вам хорошим мужем стать

— Хороший человек, — согласилась я. — Добрый. Но стар. И слишком свой. Мы будем как родственники, а не как муж и жена. Я хочу.... — я запнулась, но закончила: — Хочу любви. Настоящей. А не удобства.

— Ну и ладно, — сказала Жанна, стукнув кружкой по столу. — Не век же одной жить. Подождут. Никуда ваши женихи не денутся — раз пришли, второй раз придут.

— Подождут, — усмехнулась я, и за столом засмеялись — устало, но согласно.

Ночью Вильгельм появился, как всегда, под потолком, свесившись вниз головой и глядя на меня перевёрнутым лицом.

— Молодец, — сказал он. — Ни одного не взяла. Я боялся, что соблазнишься на титулы или на красивые глаза. А ты — нет.

— Титулы не греют, — ответила я, сжимая в пальцах амулет. — А люди — да. Но только свои. Чужих я пускать не хочу.

— Разумная, — кивнул призрак, переворачиваясь в нормальное положение. — Таким и надо быть. В наше время редкость — разумная женщина. Обычно им только титулы и нужны.

Он исчез — растаял в воздухе, оставив лёгкий холодок и запах старой пыли, — а я сжала амулет и подумала: «Мой человек придёт. Когда-нибудь. Не сейчас, так через год, через два, через пять. Или не придёт. И я справлюсь сама. Я уже справлялась и не с таким».