Глава 27 · Леди и подгорный народ

Шимаза была по-цыгански яркой.

Синяя лента реки, каменные ожерелья мостов. Цветастые платки городских площадей и редкая зелень. Двухэтажные дома с плоскими крышами. Цветочные кадки и пышные шапки пе- туний.

Алый.

Белый.

Лиловый.

Уличные торговцы. Зазывалы. Экипажи. И островки спокойствия уличных же ресторанчиков. Здесь пахло духами и сдобой. Пряностями. Медом.

Гудели пчелы.

И голоса.

Пели канарейки в плетеных клетках, которые вывешивали с квадратных балкончиков, а еще устраивали под матерчатыми зонтами.

– Устала? – Грен открыл низенькую калитку.

За невысоким заборчиком виднелись ажурные столики и плетеные стулья. Журчал крохотный фонтан, вода переливалась из одной чаши в другую, чтобы в конце концов очутиться в пасти медного змея.

Здесь было прохладно.

И удивительно спокойно.

Грен отодвинул стул. И подал кожаную папку с меню. Но есть мне не хотелось совершенно. А вот жажда мучила. И да, я устала. Мы уже два часа гуляли по городу. Просто гуляли. Грен не заглядывал в лавки, не искал знакомых или почти знакомых, в чьих ловких руках оказался бы очередной флакон с непонятным содержимым.

Он был рассеян.

И задумчив.

Но при этом не забыл всучить мне перед выходом мешочек с камнями.

Сейчас он сидел, понурившись, будто собирался с духом, и вид имел бледный, несмотря на нынешний наряд: алый камзол, шелковый шарф темно-пурпурного оттенка с бахромой. И зеленые панталоны с кружевною же отделкой.

В волосах Грена поблескивало с полудюжины крохотных бантиков. Еще троица украшала бороду.

– Что тебя беспокоит? – не выдержала я, когда молчание стало совсем уж тягостным. И Грен поднял на меня преисполненный муки взгляд.

– Без позору рожу не износишь, – изрек он, отирая батистовым платочком пот со лба.

– Что?

– Вековая мудрость подгорного народа… я опозорил свою семью…

– Чем?

– Тем, что такой вот… – Он взялся двумя пальцами за шарфик. – Я родился под руной Хазиф, потому что все ведуньи обещали матушке девочку… а родился я. Под руной Хазиф.

– И?

Этого я пока не понимала.

Подали лимонад в высоком кувшине, а к нему – блюдо с крохотными, на один укус, пирожными, вид которых заставил меня вспомнить, что я все-таки голодна.

– Ты не понимаешь. – Грен подхватил корзиночку со взбитыми сливками и махонькой ягодкой земляники. – От порося не родится карася. Я… я должен был стать мастером, как мой отец, мой дед, прадед… семеро дядьев, четыре брата…

Он тронул ягодку ногтем.

– Но я никогда не чувствовал в себе призвания к подгорному делу. Мой старший брат – рудознатец, способный сквозь толщу породы почувствовать жилу. Второй – огранщик, каких мало. Со всей Империи к нему везут камни, душу которых он видит. Третий – чеканщик. Еще есть оружейник. Его клинки получают собственные имена. И от меня ждали, что я не опозорю свой род. С малых лет за мной наблюдали, пытались понять, чем одарили меня предки. Но к камням я был равнодушен. Не влекли меня и голоса гор. Не стремился я познать красоту металлов, глух был к их голосам. Даже когда я делал что-то по рецепту, вымеряя с немалою тщательностью каждый ингредиент, у меня ничего не получалось… я портил все, к чему прикасался.

Я проглотила крохотный профитроль.

Лимонад был в меру сладок. Пирожное – превосходно. Журчал фонтан. Цветы цвели. Щебетали канарейки. Благодать.

– От меня отказались семеро учителей. Их наняли, когда стало понятно, что Предки оставили меня без даров… отец принес им в жертву друзу хризолита. Он просил, чтобы из меня получился хотя бы мастер. Не великий. Не известный. Обыкновенный. В семейных мастерских нашлось бы место… но…

– Не вышло?

Грен вновь вздохнул.

– Сначала я старался. Не хотелось разочаровывать родителей… да и остальных. Все им сочувствовали. Но за что бы я ни брался… камни раскалывались у меня в руках. Жилы уходили… чеканка… я едва не остался без пальцев. Печь взорвалась. Молоты ломались. И последний мой учитель сказал, что Предки избрали для меня иную судьбу, что если я и дальше буду пытаться постичь подгорное мастерство, то погибну. С Предками не шутят.

Он вытащил из бороды бантик.

– В горах есть место и для иных мастеров… вот стеклодувы. Или гончары. Портные… шорники… выбирай.

– И ты выбрал?

– Шить у меня всегда получалось. Сначала штопал… стежки ложились ровней, чем у матушки. Это сочли добрым знаком…

…а заодно, как пить дать, вспомнили, что родился он под женской руной. Вздохнули. Смирились. Но не простили утраченных надежд, пусть Грен и не виноват.

Знаю.

Сама такая.

От меня не ждали того, что я стану гениальным мастером и принесу всемирную славу семье, но… мои родители были учеными. А я… в школе перебивалась с четверки на тройку. Я учила. Честно учила. И очень старалась стать лучше, но всякий раз почему-то выходило, что в самый ответственный момент выученное испарялось из моей головы, а вроде бы понятые, растолкованные отцом принципы решения задач вновь делались непонятными…

К седьмому классу родители окончательно утратили надежду создать из меня что-то путное.

– Я впервые ощутил истинный интерес к тому, что я делаю. Вот только, – Грен сгорбился. – Там… там ценят практичные вещи. Простые. Ноские. Прочные. Немаркие. А я… мне было душно в этом. Да, я мог сшить куртку, которая бы села идеально… или вот платье… мои сестры приходили ко мне, хотя в Брхвешвилле хватало портных. Но я лучше понимал их желания. А рубашки, рабочие камзолы… это все тоскливо. Потом я научился укладывать волосы… красить…

– И твои родные это не одобрили?

Грен кивнул и понурился.

– Богам пердь, а людям твердь. У нас имелись мастера. Для женщин. Даже не для женщин, для девушек, которые вошли в возраст невест… у женщин дом и хозяйство, а многие и помогают, что мужьям, что братьям. Мои сестры были неплохими огранщицами. А Трудельхайди бухгалтерией занималась… и вот я… со своими… Труди замуж собралась. И журнал выписала. Модный. Чтобы платье выбрать… а я как прочел, то понял, кем хочу стать. Мастером красоты…

Журчит вода, переползает из чаши в чашу. Ручейки тонки.

Канарейки наконец замолчали.

– Родные не обрадовались?

– Мягко говоря. – Грен огляделся. – У нас есть мастера, которые… скажем, создают фрески. Или скульптуры. Или… это считается красивым. И если бы я возжелал учиться у кого-нибудь из них… или вот скальдары. Владетели слов… но я и двух строк связать не способен.

Он стащил бантик с бороды.

– А это все несерьезно. Мне так сказали. Я же был юн и наивен. Полагал, что сумею им всем доказать. Я сшил платье для Труди. Я сделал ей прическу. И лицо сделал, хотя у нас мало используют… – он провел пальцами по векам. – Во всем Подгорном царстве не было невесты прелестней. И думаешь, это кто-то оценил?

– Думаю, что нет.

– Вот! – Он поднял палец с розовым круглым ногтем, в который вплавлена была половинка жемчужины. – Они решили, что Труди просто сама красивая. Платье да, понравилось. И ко мне стали идти, просить, чтобы я сшил еще одно… или два… или дюжину, но только таких, как у Труди. Они не понимали, что каждая из них особенная, что наряд, который идет одной женщине, на другой будет смотреться нелепо. И когда я отказывался их уродовать, уходили. Действительно, что может понимать подгорец в женской красоте? Родители были недовольны. По их мнению, я блажил и вообще… в мои-то годы пора приносить доход семье, а не сидеть у нее на шее.

– Сочувствую.

Я и вправду сочувствовала. И еще немного завидовала. Он ведь нашел именно то, чем хотел бы заниматься. А еще у него хватило смелости отстоять свое право на любимую работу.

Я же… единственный мой бунт – в одиннадцатом классе мне захотелось пойти в певицы – был подавлен быстро и беспощадно. Бабушка, естественно, моего блага ради, раскритиковала мое выступление на выпускном вечере.

Какая из меня певица?

Никакая.

И я поверила. Хотя… чего душой кривить? Не было у меня ни бессонных ночей, ни залитых слезами подушек, я, конечно, переживала, но… вяло?

Не пустили, и ладно.

– Тогда я решил, что если дома меня не ценят, то оценят на поверхности, – тот же палец ткнулся в небо. – Я надеялся, что люди не будут столь узколобы, как мои сородичи… в конце концов, у них же, в отличие от нас, есть понятие моды…

– А у вас нет?

Грен хмыкнул.

– У нас это ограничивается цветом лент, которых у каждой уважающей себя мастерицы есть полновесная дюжина. И одним летом все носят зеленые. А другим – синие. И не важно, что платья шьют по тем же лекалам, которыми пользовалась еще моя прапрабабка. И что лекала эти элементарны. Спинка. Полочки. И рукава. Что еще нужно платью? Кокетки? Вытачки? Помилуйте, к чему это баловство… а уж складки и драпировки и вовсе лишний расход ткани. И ткань желательно немаркую брать, чтоб в мастерской не припылилась. Шелк? Дымка? Атлас… ладно, для праздничного убранства еще можно. Только это праздничное шьется один раз в лет двадцать…

…да уж, представляю. Художнику от моды в таких условиях не развернуться.

– Я взял из семейной казны свою долю. То, что от нее осталось. И ушел. Я добрался до Каерни… и открыл свою модную лавку, но…

Он замолчал и раздраженно дернул себя за бороду.

– Прогорел?

– Да, – признался Грен, сутулясь еще больше. – Бежал от дыма, да упал в огонь. Никто не хотел идти к подгорцу. То ли дело альвины… они хрупкие и тонко чувствуют. А подгорцы? Что они понимают в красоте?!

Я погладила друга по руке. Его отчаяние было понятно.

И беззубо.

– Чем я могу помочь?

– Да ничем. – Грен шмыгнул носом. – Одно время я варил зелья… знаешь, если раньше у меня не получался элементарнейший раствор для протравки, то теперь я с легкостью создавал сложнейшие эссенции… но опять же, кто я? У меня не было грамоты алхимика. И разрешения. И… пришлось покидать город быстро… благо Тихон помог… да… он меня понял. Сам такой. Думаешь, многие альвины возятся с механикой?

Не думаю.

Я уже поняла, что компания, в которую мне получилось попасть, весьма странна даже по местным меркам. Что ж, я всегда уважала чужие странности.

– Так и пошло. Я делаю вид, что механик… он накладывает альвинийскую печать на мои зелья.

– Это то, что мы…

Грен потянул себя за бороду и, покраснев густо, признался:

– Да… не думай, там не было чего-то… запрещенного. То есть по-настоящему запрещенного.

– Ага. – Я долила лимонада и перевела взгляд на плетеную клетку с канарейками. – Только слегка запрещенное… давай уже, договаривай.

Неспроста из всех заведений мы выбрали именно эту кофейню. Или это не совсем чтобы кофейня? Главное, Грен привел меня сюда целенаправленно. И теперь мы с ним кого-то ждем, кого-то из его прошлого, иначе он бы рта не раскрыл.

– Видишь ли… – Он провел пальцем по накрахмаленной льняной скатерти, вырисовывая на ней новый узор. – Ваши маги… в них дело… если я желаю продать некоторые… скажем так, редкие ингредиенты, вроде слез единорога или волос его… или лепестков ночной красавицы… надкрыльев каменной бронзовки… не надо смотреть на меня с упреком, бронзовки частенько линяют. И в шахтах их водится огромное количество. Там из этих надкрыльев мальчишки бусики делают… наши бы продавали, конечно, но Ковен предлагает сущие гроши. Мол, это ерунда… и верят же, что ерунда. А ведь если каплю добавить в мыло и еще толику магии, это мыло избавит от прыщей. Что ты улыбаешься?

– Значит, ты подпольно проносил мыло от прыщей?

– Ингредиенты… и не только мыло. Мазь от пигментных пятен. Знаешь, и благородные лайры не избавлены от старения. Или вот белую воду. Она настаивается на панцирях зеленых раков… ну, ты еще их сварить хотела.

Раков я помнила.

Огромную фарфоровую посудину, не то таз, не то супницу, рассчитанную на человек сорок-пятьдесят, главное, что заросшую изнутри зеленым пухом водорослей. А в этом пуху обреталась троица здоровенных, с мое предплечье, раков.

Я когда впервые увидела это безобразие, не завизжала исключительно потому, что от ярости потеряла дар речи. Фарфор-то качественный, а они его на раков изводят. И главное, эти самые раки на меня глазищи выпучили, жабры выпустили…

– Та водица, если разбавить и смешать с белой глиной, а потом на лицо наложить, от морщин избавит… или…

– Я поняла.

Что-то вот меньше всего хотелось мне слушать о чудодейственных свойствах застоявшейся воды. Раки и вправду были волшебными, не иначе потому как обыкновенные в столь нечеловеческих условиях не выжили бы.

– Вот… и все это сдавать за медяшку Ковену? Нет… жить нам за что-то да надо…

Он опять вздохнул и ладонью пригладил растрепанную бороду.

– Говори уже…

– Это ресторация моей четвероюродной сестрицы, которая вышла замуж за человека. Семья ее очень не одобряла. Но потом он открыл три ресторации. И даже заплатил полновесный откуп за невесту…

– Приняли?

– Более или менее… наши сюда часто захаживают. Подгорцам скидка пятипроцентная положена. А по четвергам – и все десять. Вот… но главное, что она меня знает… и послала, тут думать нечего, весточку Герменгхольдеру… это мой старший брат.

– Который чеканщик?

– Огранщик, – Грен облизал пальцы и с печалью уставился на опустевшее блюдо. – Я долго думал… к людям нам нельзя. Люди ненадежны. Даже если показать самые плохонькие из камней, пойдут слухи… пусть не от ювелиров, но всегда найдется кто-то излишне любопытный. Да и цену нормальную не дадут. Еще объявят все ценностью короны и конфискуют…

Он постучал ноготком по столу.

– Поэтому я и пришел сюда. Нам Гермен нужен, но вот… понимаешь, со мной о деле он разговаривать не станет.

– И поэтому ты привел меня?

Грен кивнул.

– Видишь ли… я отступник. Меня изгнали из рода…

– За то, что ты… – Я подняла красный бантик.

– А? Нет, не за это…

– За контрабанду?

Грен покачал головой.

– Искусство тайной торговли всегда было уважаемо в Подгорном мире, – степенно сказал он.

– Тогда за что?

– За то, что он, обалдуй, нарушил слово рода, чем опозорил и мать, и отца, и нас всех, – произнес нехарактерно щуплый и высокий подгорец. Он был кучеряв, синеглаз, а бороду заплетал в тонкую косицу, перехваченную пятью медными колечками. В каждом сиял камушек. – Ну здравствуй, бестолочь. Что привело тебя в сей славный город? Снова помощь нужна?

– В какой-то мере, – сказала я за Грена, который понурился и густо покраснел.

– И не стыдно тебе?

Гермен переставил плетеный стульчик и сел, закинул ногу за ногу, руки положил на узкие подлокотники.

– Мало того что родителей опозорил на весь Подгорный мир, так еще и бедную женщину…

Грен заерзал, но ответил:

– Она не бедная, она очень богатая женщина!

– Бедную богатую женщину, – охотно поправился Гермен. – Теперь над ней смеются, а сам понимаешь, сколь чувствительна у Ирмененхольд душа…

– Семейное дело страдает?

– Рад, что ты это понимаешь. – Гермен окинул меня насмешливым взглядом. – И, конечно, твоя спутница невыразимо прекрасна…

…ох, боюсь, это был не комплимент.

– …но кто она такая? Что ты ей обещал?

– Ничего, – ответила я за Гермена, который разом перестал мне нравиться. – Точнее, обещал, что вы – лучший огранщик по эту сторону гор.

– Только по эту? Многоуважаемая лайра, я лучший огранщик по обе стороны гор…

Вот это самомнение! И главное, он ведь всерьез верит в эту чушь.

Лучший огранщик.

– Я, право слово, понадеялся, что время и жизнь научили этого обалдуя. – Он дотянулся и отвесил Грену легкую затрещину, такую, символическую, но заставившую младшего брата втянуть голову в плечи. – Если уж осмелился он явиться к родичам… а теперь вижу, что ошибался. Так, Грен?

Тот кивнул.

– Жаль… матушка болеет… вот с того самого дня и болеет. Отец поседел… почти не ходит в мастерские. Труди плачет…

– Прекратите!

Я не самый смелый человек, да и всегда избегала совать нос в чужие семейные дела, но вот что-то сомневаюсь, что на самом деле все так пе- чально.

– Милая лайра, вы не могли бы не вмешиваться, когда вас не просят. – Гермен сцепил пальцы.

А ведь глаза у него холодные.

Как камни.

– Вот, – я вытащила бархатный мешочек. – Грен сказал, что вы способны оценить это.

Приподнятая бровь.

И шелковый шнур соскальзывает.

Гермен смахнул со стола невидимые крошки. Вытащил белоснежную тряпицу с наметанными наспех краями. Лупу. И гнутую трубку со светляком на конце. Он словно разом забыл и про брата своего, и про меня. Движения его стали скупы.

Бархатный мешок замер на ладони, а Гермен прикрыл глаза, точно прислушиваясь к тому, что находилось внутри. Вот резкий переворот.

И камни сыплются на тряпицу.

Ловкие пальцы не позволяют им разлететься за пределы белого полотна. Более того, Гермен успевал разбирать их.

Розовые к розовым.

Бесцветные.

И голубые.

Темно-лиловый он задержал в пальцах, покрутил, наклонился…

– И где ты это взял? – голос сухой, тон раздраженный.

– Какая разница? – спросила я, сжимая руку Грена. Да уж, если все остальные такие же, то от подобной родни и сбежать не грех.

– Позвольте кое-что объяснить вам, благородная лайра, – это Гермен произнес, не скрывая презрения. – Вот это…

Мизинчик накрыл крупицу алмаза.

– …ар-маррский черный алмаз. А копи Ар-Марры иссякли еще до Восстания, и большая часть камней, которые удалось добыть, утрачены. Те же, которые остались, давно известны и внесены в список, во всяком случае такие вот крупные.

Он погладил камень.

– Огранка любопытная… подвеска? Или серьги? Для подвески все же мелковат. А вот серьги… и значит, должна быть пара.

– Я же говорил, что он лучший. – Грен выложил на стол второй мешочек. – Пара.

И не только. Он прихватил с собой полдюжины сапфиров и рубин размером с перепелиное яйцо. Впрочем, к нему Гермен отнесся равнодушно, похоже, рубины в нынешнем мире редкостью не были.

– Еще есть? – хмуро спросил Гермен, подвигая черные алмазы друг к другу.

Мы с Греном кивнули.

– Откуда? И, лайра, помолчите… не знаю, во что вы втянули моего бестолкового брата, но знаю, что такие камни на дороге не валяются… где вы их взяли?

– Друг подарил.

Я все же ответила за Грена.

– Любопытные у вас друзья… а он где взял?

– Родители дали.

– Даже так. – Гермен вперился в меня взглядом, но если рассчитывал смутить, то не вышло. – И самое любопытное, вы не лжете… однако подозреваю, что и всей правды не говорите. Что ж, дело ваше… камни добыты законным путем?

И вот тут я задумалась.

Конечно, Альер разрешил их взять, но это сторона практическая. А вот что касается юридической? Имеет ли право дух распоряжаться имуществом, врученным ему после смерти?

Безумие?

– Значит, не уверены, – Гермен смел камни в мешок.

– Законно, – ответил за меня Грен. – И если тебе так уж интересно, откуда они… из императорской гробницы.

– Что?!

Гермен вскочил.

И сел.

Вытащил из кармана серой куртки своей некий моток нитей, который на стол швырнул.

– Ты соображаешь, что говоришь? – зашипел он.

– То, что ты хочешь услышать. – Грен стянул последний бантик из бороды. – Гробница старая… еще той династии, ну ты понимаешь… они… Оливия и Ричард…

– Кто это?

– Наш некромант…

– Еще и некромант. – Гермен сплюнул. – Предки милосердные, с кем ты связался?

Я вздохнула и перевела взгляд на канареек. Хорошо им. Тихо. Спокойно. Сытно. Сидят себе и поют, радуют слух посетителей. А что клетки, так это мелочь, к которой со временем привыкаешь.

Я ведь привыкла.

И сама была, что эта канарейка.

– Вы ограбили…

– Мы не ограбили, – перебила я Гермена. – Мы взяли то, что нам разрешено было взять…

– Кем разрешено?

Ох, каким взглядом меня одарили. Сгореть бы мне заживо. Или вовсе исчезнуть, но я осталась. И мешочек аккуратно завязала. Думаю, в городе найдутся и другие ювелиры, не столь щепетильные.

– Хозяином гробницы. – Я одарила Гермена очаровательнейшей улыбкой, той самой, которую часами тренировала для Макса и прочих деловых партнеров. – И если уж вас волнует право… пусть это будет право крови…

Грен кашлянул.

А в глазах Гермена появилось что-то такое… жуткое.

Появилось и исчезло.

– Раз так… – Складывалось ощущение, что каждое слово давалось ему с немалым трудом. – Тогда, полагаю, можно считать, что благородная лайра приняла наследство…

И улыбка такая, кривоватая.

Молчу.

Вот шкурой чувствую, что соглашаться с этим утверждением не стоит. А отказаться…

– Тебе камни нужны или как? – Грен пнул меня под столом, и я очнулась. – Если нет, мы найдем кого другого…

– Кого? – хмыкнул Гермен. – С изгнанником никто из наших и говорить не станет.

– Может, не станет… а может, за пару-тройку черных алмазов и пересмотрит свои взгляды… а если не пара-тройка, но дюжина-другая? И не только черных? И не только алмазов… Оливия, покажи ему колечко…

Скромное с виду колечко Грен всучил мне перед выходом. И отказываться я не стала. Колечко хоть и казалось простым, но лишь на первый взгляд. Сплетенное из тончайшей проволоки, украшенное россыпью мелких камней, оно причудливым образом преломляло солнечный свет, вспыхивая то розовым, то небесно-голубым, а то и вовсе алым ярким светом.

Я вытянула руку.

И Гермен, собравшийся было уйти – или, подозреваю, делавший вид, что уходит, – замер.

– Откуда… это же…

– Клейма нет, но, думаю, не ошибусь, если скажу, что это работа Ургхольда Звездочета… – Грен погладил мою ладонь. – За него мне простят многое…

– Проклятье. – Гермен сел. – Удивил, младшенький, ничего не скажешь… удивил… полагаю, не только оно у тебя имеется?

Грен кивнул.

– Что ж, это меняет дело… в какой-то степени… двадцать тысяч за камни…

– Смеешься? Да они стоят не меньше сотни!

– Это если ты докажешь, что имеешь на них право… бумаг у тебя ведь нет?

– Когда это в Подгорном мире спрашивали бумаги?

Гермен пожал плечами.

– Тридцать.

– Девяносто пять…

Они торговались самозабвенно, а я… я смотрела на колечко, пытаясь понять, что же принесет мне это нежданное наследие далеких предков. Ох, мнится, не только и не столько золото…

– И все же, – Гермен спрятал бархатный мешочек во внутренний карман куртки. – Заглянул бы ты домой… проведал матушку, отца… Труди была бы рада. Она только и плачется, что платья приличного никто сшить не способен… да…

– Я же изгнанник…

– Поднесешь Ирме колечко с камушком побольше… или работы правильной, она простит. А если и нет, простят старейшины… только с Ирмой договориться дешевле будет. Но все одно приезжай… и подругу свою возьми… ей у нас понра- вится.

Ох, что-то сомневаюсь я…