Глава 16

Джул знала, что ее слова были угрозой. Откровенной и провокационной, которая наверняка будет воспринята в штыки, — но даже она не ожидала увидеть на лице Бальдра выражение шокированного предательства или внезапного, заставляющего сердце замереть появления добрых полудюжины огромных орков, разом ворвавшихся в комнату.

Орки рычали и нависали над ней, сужая круг, и откуда они, черт возьми, вообще все взялись? Несколько лиц показались знакомыми — среди них был Драфли, — и хотя Джул должна была прийти в ужас, она чувствовала себя странно отстраненной, безучастной. Возможно, она просто привыкла к постоянной угрозе, исходящей от этих орков, ведь теперь они ни за что не причинят ей вреда — не тогда, когда она носит под сердцем ребенка их капитана.

Раздались громкие крики на Черном Языке — Бальдр, отстраненно поняла Джул, когда он протиснулся сквозь кольцо орков, оттолкнув Драфли локтем, и твердо встал рядом с ней. А затем за их спинами раздались новые крики, потому что — сердце Джул екнуло — ну конечно, это был Гримарр, стремительно вошедший в дверь с чистой яростью в глазах; его глубокий голос прогремел так громко, что пол, казалось, задрожал под ногами Джул.

В конце концов орки отступили, бормоча и рыча на Черном Языке, бросая мрачные взгляды через плечо, пока вышмыгивали за дверь, а следом за ними и Бальдр. Джул лишь смотрела им вслед, смутно осознавая, что комната начала раскачиваться, и каким-то чудом сумела опуститься на пол, чтобы уткнуть кружащуюся голову в колени. Сейчас Гримарр начнет кричать и угрожать, но она наденет маску и проигнорирует всё это.

Теперь у нее была власть. У нее был один из их сыновей. И как бы ей ни было ненавистно это признавать, ее угроза не была пустой. Она скорее избавит сына от появления на свет, чем будет растить его в таком аду.

Она ждала криков Гримарра, но они все не начинались, хотя Джул знала, что он всё еще там. Она чувствовала его красноречивый запах, плывущий по комнате, и даже слышала его прерывистое дыхание.

— Ну? — сказала она, лишь на мгновение подняв голову на звук; размытый силуэт его громадного тела сидел перед ней на корточках, почти на расстоянии вытянутой руки. — Что ты выберешь, орк? Удержишь меня здесь и потеряешь сына? Или наоборот?

Гримарр издал звук, очень похожий на рычание, и Джул почувствовала, как на ее губах появляется мрачная улыбка, когда она снова подняла взгляд.

— Да, давай, кричи и угрожай сколько хочешь, я не изменю своего…

Но затем слова оборвались, застряв в горле Джул, потому что Гримарр… плакал. Он смотрел на нее огромными, полными страданий влажными глазами, а по его изрытым шрамами серым щекам текли слезы. Орк плакал.

Это было пугающее, выбивающее из колеи зрелище, и Джул заставила себя отвести взгляд, снова уткнувшись в колени.

— Твои слезы жалости к себе на меня не подействуют, орк, — сказала она. — Я все решила. Я не потерплю, чтобы ты издевался надо мной или моим сыном.

Гримарр молчал, хотя в его горле застрял еще один странный всхлип, и быстрый взгляд, брошенный на него, показал, что он выглядит поистине несчастным и жалким. Зрелище было в чем-то почти гротескным, и Джул зажмурилась, делая вдох. Нет. Это не сработает. Не подействует.

— Ты вправе так говорить, женщина, — произнес его голос, наконец, так тихо, что это было почти шепотом. — Я бы хотел, чтобы моя родная мать сказала это.

Ранее он никогда не упоминал о своей матери, и это было настолько неожиданно, что Джул открыла один глаз, чтобы посмотреть на него. На то, как он смотрит на свои огромные руки, сжимая и разжимая их, пока слезы продолжали катиться по его щекам.

— В тех словах, что я говорю тебе, я слышу голос своего отца, — сказал он все так же тихо. — Я слышу слова, которые он говорил моей матери. От него я научился так же разговаривать с ней.

Джул сглотнула, но промолчала — она не собиралась давать ему пути к отступлению, что бы он ни говорил, — и смотрела, как слезы падают с его лица на каменный пол.

— Мне не следовало говорить сегодня о том, что я сожгу твою одежду или возьму тебя на глазах у моих братьев, — продолжил его низкий голос. — Этому я тоже научился у отца. Искать в другом человеке слабость и использовать ее, чтобы опозорить его в глазах остальных.

Джул продолжала наблюдать, не проронив ни слова, и увидела, как эти большие плечи поднялись и опустились.

— Это годится для врага, — сказал он, обращаясь к полу. — Именно это я сделал с лордом Норром при помощи тебя. Но это не годится для пары.

Джул услышала, как делает вдох и выдох — она все еще не поддавалась на казалось бы правильные слова этого орка, — но, как всегда, упоминание Астина, казалось, пробудило странную, одинокую горечь в ее мыслях.

— Если ты думаешь, что я — слабость лорда Норра, орк, — огрызнулась она прежде, чем смогла себя остановить, — ты глубоко заблуждаешься.

Эти влажные черные глаза метнулись к ее глазам, заставив что-то внутри живота Джул сжаться еще сильнее.

— Ты не слабость лорда Норра, — сказал он тихо, но уверенно. — Его слабость — гордыня. Он считает себя сильным, мужественным и неуязвимым. Когда я забираю тебя из его дома и наполняю твое пустое чрево своим сыном, я наношу удар по его гордыне на глазах у всех.

Это было правдой, даже слишком, и как же странно, что именно этот орк, из всех живущих, так глубоко заглянул в душу Астина? Возможно, — Джул сделала еще один вдох, — все дело в том, что они так похожи. Рыбак рыбака видит издалека.

— У меня тоже есть слабость, — продолжил голос Гримарра. — И теперь ты наносишь удар по моей, как я нанес удар по твоей. Я начал это между нами.

В его голосе звучало почти сожаление, эти блестящие черные глаза смотрели на нее прямо и открыто, а его большие пальцы теперь крепко сплелись.

— Ты используешь моего сына, — сказал он. — Ты используешь мое желание, чтобы ты покорилась мне перед моими братьями. Это выставляет тебя как мою слабость. Это ставит под угрозу всё, чем я пожертвовал.

А вот это уже было знакомой территорией: он сводит все к себе, и Джул уцепилась за это, сердито глядя в эти странно притягательные глаза.

— О, и чем же ты пожертвовал, орк? — возмутилась она. — Собственной властью, собственной гордостью? Бедный зверь.

Эти глаза на мгновение сузились, но затем он отвел взгляд, его тяжелая челюсть сжалась.

— Я отдал гораздо больше, — сказал он. — Я пожертвовал своей родней, своим домом, всем богатством моего отца. Я отдал свою боль, а также боль и жизни многих моих братьев. Я потратил годы на учебу, заботу и планирование, чтобы стать капитаном, а затем стать первым капитаном за триста лет, объединившим под своим началом все пять кланов. Я первый, кто назвал всех своих братьев равными, независимо от их владения клинком, и кто обеспечил их кровом и пищей без взяток и покровительства. Я не потерял ни одного орка из-за холода или голода. И не потеряю.

Взгляд Джул словно прикипел к его лицу, к напряженной искренности в его голосе, и ей пришло в голову, что она так мало знает об этом орке, о его семье, его прошлом или его целях. О том, почему он все это делает.

— И какова же тогда твоя цель во всем этом? — спросила она ровным голосом. — Если ты так сильно хочешь сохранить жизнь своим оркам, и в то же время провоцируешь Астина уничтожить вас? Это кажется совершенно контрпродуктивным.

Глаза Гримарра снова встретились с ее, он шевельнулся, подавшись немного вперед.

— Это не так, — сказал он. — Это объединяет моих братьев. Это дает им надежду и цель. Это дает им дом, где они в безопасности. Где их женщины и сыновья могли бы быть в безопасности.

В его голосе, в глазах, смотрящих на нее, все еще читалась странная пылкость, и тут пришло еще одно осознание, слишком позднее.

— Значит, я не только средство спровоцировать Астина, — медленно произнесла Джул, — но и наглядная демонстрация для твоих орков. Видение семейного счастья, которое могло бы стать их собственным, если они будут подчиняться правилам и следовать за тобой.

Это была странно унизительная мысль: еще один способ, которым этот проклятый орк использовал ее в своих целях, но губы этого проклятого орка вдруг дрогнули в усмешке, а его большая рука потянулась, чтобы на миг коснуться колена Джул.

— Ты умная женщина, — сказал он. — Ты действительно всем этим являешься. Но ты также и моя пара. Я не желаю терять тебя.

Эти слова, этот голос, это прикосновение вытворяли внутри нее странные вещи, и Джул закрыла глаза, отвернувшись.

— Ты не желаешь терять своего сына, ты хочешь сказать.

Теперь его рука лежала на ее бедре, задерживаясь на подоле ее сорочки с излишней самонадеянностью.

— Ах, это правда, — мягко произнес он. — Я давно желал сына. Но я так же давно желал и такую женщину, как ты.

Он снова делал это, используя свой голос, свои прикосновения и свой запах, и Джул отодвинулась от него по полу, попытавшись сердито взглянуть в эти черные глаза.

— Ты меня едва знаешь, орк, — огрызнулась она. — Единственная часть меня, которая тебя действительно заботит, — это мое тело и то, что оно может для тебя сделать.

Это была правда — должна была быть, — но эти глаза снова моргнули, выглядя на этот раз почти уязвленными.

— Я забочусь о тебе, женщина, — произнес он; голос его звучал так тихо, так незаслуженно обиженно. — Часто за эти дни я не могу дышать от мыслей о тебе. Я не могу отвести взгляд, когда ты рядом. Я забочусь о тебе так сильно, что это причиняет боль.

Сердце Джул ухнуло вниз, и она заставила себя снова отвести взгляд, глубоко вдохнув.

— Тогда ты позволишь мне уйти, — выдавила она, — и растить нашего сына в другом месте.

Гримарр глухо зарычал, сотрясая воздух между ними, и вот его рука снова оказалась на ее ноге, теплая и нежная.

— Нет, — сказал он. — Я возложил на тебя слишком большую ответственность перед моими братьями и перед лордом Норром. Если ты уйдешь, это навлечет опасность на тебя и на нашего сына. Я не смогу защитить тебя.

— Мне все равно, — парировала Джул, все так же не глядя на него. — Я не хочу здесь оставаться.

Эта рука все еще так мягко покоилась на ее ноге, медленно, нежно скользя вверх, пока этот мускусно-сладкий аромат плыл в воздухе.

— Разве только мои гневные слова оттолкнули тебя? — тихо спросил он. — Или дело не только в этом?

Тот факт, что он делал это, говоря такие вещи, был настолько нелепым, что вызвал настоящий гнев в глазах Джул и неподдельный жар в ее голосе.

— Конечно, дело не только в этом, орк, — прошипела она. — Дело во всем, что ты натворил.

Его рука на мгновение замерла, темные глаза испытующе вглядывались в ее лицо.

— Я этого не понимаю, — сказал он. — Я дал тебе еду, охрану, комнату и кровать. Я велел своему лейтенанту исполнять любое твое желание и отвечать на каждый твой вопрос. Я разделил с тобой ни с чем не сравнимые удовольствия. Я дал тебе своего сына. Чего еще ты желаешь?

Джул уставилась на него, а затем опустила глаза туда, где его рука все еще наполовину забралась под ее сорочку.

— Ты серьезно? — возмутилась она. — Честное слово, орк?

Его глаза тоже опустились вслед за ее взглядом, и Джул задрожала, увидев, как его вторая рука присоединилась к первой. Медленно, обжигающе скользя по ее второму бедру, а затем — у Джул перехватило дыхание — осторожно раздвигая их.

— Да, — пробормотал он, пока одна из его рук сминала ее сорочку, задирая ее вверх, чтобы обнажить ее. Сердце Джул забилось неровно, но она не попыталась сдвинуть ноги, даже когда почувствовала предательское тепло семени, которое он оставил там в прошлый раз, а теперь оно вытекало, теплое и скользкое, прямо перед его глазами.

— Что дал бы тебе мужчина, — промурлыкал он, его темный, голодный взгляд задержался там, — чего не даю я?

Из уст Джул вырвался пронзительный смешок, а Гримарр задрал ее сорочку еще выше, выдернув из-под нее и ловко стянув через голову. А это значило, что Джул сидела на полу обнаженная и с раскинутыми ногами, в то время как между ее бедер сидел на корточках орк, наблюдая за тем, как его густое семя медленно сочится из нее.

— Расскажи мне, — прошептал он почти мурлыкающим голосом, наклоняясь ниже и делая медленный вдох. Отчего его ресницы затрепетали, губы приоткрылись, а из горла вырвалось горячее тихое урчание. — Пожалуйста, женщина.

По какой-то причине Джул всё еще не возражала, даже не пыталась сопротивляться, и когда голова Гримарра повернулась, а его губы горячо и чувственно скользнули по ее бедру, она охнула, ее нога слегка дрогнула под его ртом. Рассказать ему. Что давал ей мужчина такого, чего не давал он.

Эти теплые руки раздвинули ее ноги еще шире, открывая ему совершенно непристойное зрелище, особенно когда — Джул снова ахнула — его большая рука легла, мягко, но тяжело, на низ ее живота. Достаточно, чтобы Джул почувствовала, как мокрое семя, все еще находившееся внутри, хлынуло быстрее и гуще, скапливаясь лужицей на каменном полу.

Он смотрел на это голодным, удовлетворенным взглядом, но его рука задержалась там, широко растопырив пальцы, почти защищая. На том месте, где — живот Джул сжался — он наполнил ее. Наполнил своим семенем, а теперь и своим сыном.

Эта мысль должна была быть шокирующей, ужасающей — возможно, где-то в глубине души так оно и было, — но здесь, в таком виде, это было чем-то иным. С рукой Гримарра поверх него, с его пристальным взглядом, с его огромным телом, склоненным на коленях перед ним, словно в поклонении. Ему. Ей.

И пока Джул смотрела, а ее грудь тяжело вздымалась от дыхания, Гримарр наклонился к ее животу и поцеловал его. Его глаза теперь были закрыты, темные ресницы выделялись на щеках; слезинка скатилась из его глаза, когда он поцеловал ее снова, и снова, и снова.

Поцелуи были тихими, благоговейными, они шептали о мольбе, о преданности. Спускаясь чуть ниже, к ее жестким темным волоскам — язык, губы и жар, пока его руки раздвигали ее ноги еще шире, а его тело придвигалось ближе.

Он продолжал двигаться вниз, посылая искры и свет по всей коже Джул, и первое волнующее прикосновение его губ к ее раскрытой влаге заставило ее громко застонать, ее веки затрепетали, а предательские ноги раздвинулись еще шире, моля о большем.

И Гримарр дал это, погрузив язык туда, глубоко в свой собственный беспорядок. Теперь он лизал и ласкал ее, посасывая и причмокивая, явно нисколько не заботясь о том, что пьет свое собственное семя, и осознание этого факта, казалось, подняло удовольствие на еще более высокую, острую ступень. Потому что в этот момент дерзкий, невыносимый орк находился в полной власти Джул, пуская слюни между ее ног, как тот жестокий зверь, которым он и являлся, и она позволила себе откинуться на локти, чтобы наблюдать, чтобы упиваться этим зрелищем. Его слабостью, его унижением, его раскаянием.

Казалось, это движение только раззадорило его, заставляя длинный порочный язык проникать еще глубже. И какая-то странная, извращенная часть Джул хотела еще, еще, и она громко застонала, увидев, как ее дрожащие бедра опускаются, чтобы сомкнуться вокруг этой темной головы, проталкивая ее ближе, жестче, горячее.

Она явственно ощутила рычание, отдающееся прямо в ее естестве, и Джул снова ахнула, почувствовав, как ее руки скользнули к его голове, притягивая его еще ближе. Нуждаясь в его лице, в его рте, в его языке внутри себя, жаждая этого со странным, пугающим отчаянием. Ее бедра крепко сжали его темную голову, пальцы глубоко запутались в его волосах, она тяжело дышала, глядя во все глаза, когда извращенная, свихнувшаяся часть ее самой переместила одну из ног так, чтобы ступня оказалась на затылке Гримарра. Вжимая его в себя, нуждаясь в том, чтобы он утонул в своем поклонении ей, чтобы молил о прощении — и чтобы по-настоящему, блядь, имел это в виду…

Ее разрядка пришла с криком — резкий, накатывающий взрыв дикого, сдерживаемого удовольствия. Выжимая ее вокруг его все еще проникающего языка, притягивая его так крепко, что все ее тело тряслось от этого, заставляя его заработать это, заслужить это, чертов яростный ад.

Когда волна удовольствия снова отступила, оставив Джул со слабостью и ватными ногами, Гримарр был все еще там. Все еще стоял на коленях, теперь мягко целуя ее; все его лицо представляло собой блестящее, скользкое месиво. И хотя Джул должно было быть противно — что, черт возьми, это значило, почему, черт возьми, она поддалась на это, — ее руки все еще были в его шелковистых волосах, чувствуя их тепло, глядя на правду в этих черных глазах.

Что бы он ни говорил, что бы ни делал, было… что-то. Какая-то давно забытая часть его, возможно, которая говорила правду. Которая была искренней в этом.

— Ты так и не сказала, женщина, — прошептал Гримарр сквозь эти скользкие, влажные губы. — Что мужчина дает тебе, чего не даю я.

Обе его руки снова опустились на ее живот, пальцы были широко расставлены и полны благоговения; Джул моргнула от этого зрелища и с трудом втянула воздух. Что давал ей Астин, чего не давал Гримарр, почему так трудно было об этом думать, говорить…

— Астин давал мне немногим больше, чем ты, — сказала она наконец, и, возможно, это было горьким облегчением — сказать это, признать, что Астин на самом деле обращался с ней не лучше, чем орк. — Но хороший мужчина — хороший лорд — обращался бы со своей новой женщиной как с партнершей или другом. Или хотя бы как с гостьей.

Эти черные глаза продолжали наблюдать — слушать — и Джул чувствовала, как ее живот поднимается и опускается под тяжестью его рук.

— Хороший лорд показал бы своей женщине ее новый дом и объяснил бы ее место в нем, — продолжила она. — Он бы должным образом представил ее своим братьям. Он бы ясно изложил свои ожидания и рассказал ей о своих повседневных делах и приоритетах. Он бы ел с ней, беседовал с ней и проводил с ней время вне спальни. Он бы проявлял к ней терпение и внимание. Он бы предоставил ей чистую одежду, тряпицы, ванны и хотя бы нормальную, черт возьми, уборную.

Ее голос сорвался, взгляд метнулся к все еще стоящей там ночной вазе, и она почувствовала, как Гримарр немного приподнялся, встав на колени. Он все еще был в штанах, но без туники, и в быстром, странном порыве движения он оказался рядом. Или, возможно, это Джул оказалась там, пойманная в эти сильные руки, плотно прижатая к этой широкой обнаженной груди, к медленному биению его сердца внутри нее.

— Я изменю это, — сказал он, его голос был тихим, возможно, даже полным раскаяния. — У меня никогда раньше не было женщины, которая желала бы подобных вещей. Моя родная мать не желала этих вещей. Не считая спаривания, женщины желают лишь того, чтобы их орки оставили их в покое.

Джул на мгновение отстранилась — ровно настолько, чтобы свирепо взглянуть в его глаза.

— Нет, те женщины, вероятно, были просто слишком напуганы тобой, чтобы требовать чего-то лучшего, — огрызнулась она. — К твоему счастью, у меня просто больше опыта, чем у большинства, в обращении с твоим особым сортом мудаков.

Гримарр моргнул, но затем его все еще влажные губы дрогнули в медленной, зубастой улыбке.

— Ах, это действительно удача, — промурлыкал он. — Ты научишь меня доставлять тебе удовольствие, а я научу этому своих братьев. Вместе мы вернем женщин и наших сыновей.

Вместе. Как будто они партнеры в этом деле, а не Джул — пленница, весь день проработавшая в кандалах; она отвела взгляд, резко качнув головой.

— Чудесное чувство, орк, — сухо ответила она, — но я тебе не верю. С какой стати, во имя богов, мне тебе верить, после всего, что ты наговорил и натворил?

Она чувствовала его взгляд на себе, как его грудь вздымается и опускается, прижимаясь к ней, как его большая рука гладит ее по волосам.

— Тогда я дам тебе еще одну клятву, женщина, — произнес он наконец, тихо. — Дай мне время загладить перед тобой вину. Сорок дней. И если я не смогу угодить тебе за это время — тогда… я позволю тебе уйти.

Что? Сердце Джул екнуло, и она отшатнулась, чтобы посмотреть в его суровое лицо. Он выглядел серьезным, словно действительно имел это в виду, но он же не мог говорить это всерьез… не мог же?

— Чушь собачья, орк, — сказала она. — Дай угадаю, ты «позволишь мне уйти», как в прошлый раз, когда я была слишком растеряна, чтобы трезво мыслить? Или выбросишь меня на вершине своей горы в кандалах, пока я не стану умолять забрать меня обратно, чтобы не замерзнуть насмерть?

Густые брови Гримарра сошлись на переносице, он покачал головой.

— Нет, — сказал он, и это тоже прозвучало искренне. — Я… отвезу тебя в самое безопасное место, которое знаю. Или, если пожелаешь, обратно в твой дом. К лорду Норру.

Он выплюнул последние слова с почти осязаемым отвращением на губах, а Джул не могла отвести взгляд, моргая и глядя в эти мрачные глаза. Обратно в ее дом, сказал он.

— Но, — выдавила она, — но как же…

Она даже не смогла произнести это вслух, но ее взгляд опустился на талию, на большую руку Гримарра, все еще оберегающе лежащую на ней. В какой-то момент он выпустил когти, черные, острые и смертоносные на вид, и палец Джул рассеянно скользнул по одному из них в ожидании.

— Что тогда?

Взгляд на его лицо показал, что оно искажено, почти исполнено боли.

— Я буду надеяться и умолять, чтобы ты сделала все возможное для нашего сына, — сказал он напряженно. — Я буду молиться, чтобы ты встретилась с ним и увидела его лицо. Я прикажу следить за тобой, и если он станет тебе не нужен, я бы хотел, чтобы ты оставила его мне. Я не стану предъявлять тебе никаких других претензий сверх этого.

Слова звучали пугающе правдиво, его лицо было почти болезненно мрачным, настолько, что Джул пришлось отвести взгляд.

— Откуда мне знать, что ты не лжешь мне, — сказала она. — Или просто пытаешься удержать меня здесь, пока наша орочья связь не станет слишком сильной, чтобы позволить мне уйти.

Гримарр сделал резкий выдох — такой, что волосы Джул затрепетали.

— В этом я не предам тебя. Я даю тебе слово орка, капитана, твоей пары. Клянусь тебе.

Его рука на ее животе подергивалась — дрожала, поняла Джул, — и она посмотрела в эти мрачные черные орочьи глаза. Сорок дней. Добровольно оставаться с орком. Сорок дней, чтобы наблюдать, выжидать и учиться. Сорок дней, чтобы, возможно, спланировать свою месть. Посмотреть, что предпримет Астин.

И не то чтобы Гримарр вообще собирался позволить ей сбежать, так ведь? Да и если бы она сбежала, легко ли ей было бы найти помощь людей поблизости? Разве так не будет гораздо безопаснее для нее самой и для… — ее взгляд снова опустился на огромную руку Гримарра на талии — для того, что будет дальше?

— Хорошо, орк, — произнесла она, прошептала этой руке. — Сорок дней. И если ты предашь меня в этом, — она вскинула взгляд, чтобы сердито посмотреть ему в лицо, — уверяю тебя, ты об этом горько пожалеешь.

Эта рука сжалась на ее животе, он слишком хорошо понял ее намек, но вторая рука притянула ее ближе в объятия, в его тепло, в его сильный жар.

— До этого не дойдет, — твердо сказал он. — Я покажу тебе. Не будет никаких сожалений.

— Чушь собачья, ты, здоровенный мудак, — огрызнулась Джул, но это прозвучало приглушенно, уткнувшись в тепло его груди. В ответ он издал тихий, раскатистый смешок, гулким эхом отдавшийся внутри нее, в то время как эти руки прижали ее к себе еще крепче, теплее, безопаснее.

— Говори все, что хочешь, женщина, — ответил он. — Ты сама увидишь.