Глава 48 · Возвращение
Слышу разряды громогласных выстрелов штормгана. Это Пайетт затеял с лже-Люмисом отчаянную перестрелку. Похоже наш Томас Грин не желает сдаваться без боя. Еще бы, разумеется, он уже успел привыкнуть к шикарной жизни, чтобы променять ее на камеру с маленьким окошком, а то и вовсе без него, и воспоминания о шампанском, икре и прочих деликатесах.
Правда, даже если он и умудрится скрыться от Бруно, к прежней вольготной жизни мужчина уже вряд ли когда-то вернется. Пускай, даже у него и есть какие-то запасы или сбережения, которые он может использовать, все состояние богатой семьи уже никогда не сможет принадлежать ему целиком и полностью.
Хотя, безусловно, даже просто остаться на свободе, учитывая все, что ему грозит за соучастие в многочисленных убийствах, будет для этого неудавшегося актера уже невероятным подарком судьбы.
Не знаю, как продвигается это противостояние добра и зла, ведь все мое внимание сосредоточено на совершенно другом. На душераздирающей сцене, которая проходит сейчас прямо перед моими глазами.
Беккер защелкивает наручники на окровавленных руках Джессики, и тут же бросает ее, словно вовсе забыв о ее существовании. Но и она не обращает на него никакого внимания, не сводя глаз со своей жертвы, будто боится пропустить ее последний вдох. А детектив тем временем падает на колени рядом с Кэтрин.
Его лицо, обычно такое невозмутимое, такое собранное и иногда даже настолько безэмоциональное, что кажется каменным, сейчас искажено болью. Настоящей болью. И видеть эту боль возможно худшее, что я испытывала в жизни. По крайней мере в этот момент я в этом просто уверена.
— Нет, нет, пожалуйста, только не умирай, — причитает он, прижимая к её груди какую-то тряпку, кажется, свой платок.
Но всё бестолку — кровь так и хлещет, пропитывая ткань, которая мгновенно из белой становится алой. Я вижу, как с каждой секундой Кэтрин становится всё бледнее, а её дыхание — всё прерывистей.
— Прости… прости… — шепчет она сухими посиневшими губами.
— Нет, Катя, прошу! — умоляет Беккер, и в его голосе столько отчаяния, что я чувствую, как моё уже призрачное сердце сжимается. — Ничего не говори, береги силы. Слышишь, Катя, держись. Мы обязательно все исправим! Мы обязательно справимся, только держись!
Я смотрю на эту жуткую картину и чувствую себя так, будто это действительно меня только что проткнули ножом. Вырвали сердце, заставив его кровоточить. Это ощущение трудно описать — словно часть меня умирает вместе с Кэтрин. И хотя я знаю, что это вовсе не моё тело лежит там, на земле, но боль кажется совершенно реальной.
— Катя… — Беккер почти плачет, и видеть этого сурового мужчину в таком состоянии практически невыносимо.
Кэтрин делает едва заметный знак, прося его нагнуться, и шепчет ему на ухо что-то, чего я уже не могу услышать. Что-то очень личное, предназначенное только для него. Что-то, что заставляет его на секунду замереть, а потом крепче прижать её к себе.
И в этот момент я понимаю, что всё кончено. Не только для Кэтрин, но и для меня…
Потому что меня вдруг начинает закручивать, словно в спираль, растягивая и сжимая, как резинку. Какая-то сила тянет меня прочь от этой сцены, прочь от этого мира. Я пытаюсь сопротивляться, цепляюсь за последние мгновения, как за единственное, что мне дорого, но темнота начинает поглощать мой разум, словно чернила, растекающиеся по белой бумаге. И я чувствую, как теряю связь с этим местом и с этими людьми.
А потом вдруг — хоп! — и я открываю глаза.
Первое, что я вижу — потолок моей спальни с трещиной в углу, которую я собиралась замазать ещё полгода назад. Солнечный свет пробивается сквозь полупрозрачные шторы и рисует пятна на стенах. Где-то на кухне капает кран — раздражающий звук, который сопровождает меня каждое утро.
И я понимаю, что я больше не в Дешендоре. Я дома. Я — снова я. Екатерина Соколова, бывшая студентка Академии, которая еще недавно считала работу следователя интересной и захватывающей. А Дешендор, волшебный мир с его тайнами и приключениями, Кэтрин с её сложной судьбой и… Беккер, с его пронзительными глазами и скупыми, но такими теплыми улыбками… всё это навсегда потеряно для меня.
Я сажусь на кровати и обнимаю колени. Странно, но я чувствую пустоту там, где раньше было что-то важное. Словно часть меня осталась там, в том мире. Или, может быть, часть того мира навсегда осталась во мне.
Из глаз сами собой текут слёзы, а в груди ощущается фантомная боль — точно в том месте, куда вошёл нож Джессики.
— Беккер, — шепчу я в пустоту своей комнаты, зная, что никто не ответит…