Глава 20. О том, что одно и прикосновение способно на чудеса

Глава 20. О том, что одно и прикосновение способно на чудеса

Спроси Арсиния, как он выпутался, он бы не ответил — сам не знал, как получилось. Врать он не привык, языком без костей никогда не отличался, но на допросе внезапно вошел в роль, обнаружив в себе талант отвечать от имени Кэйлуса. Новый «Кэйлус», соединивший в себе черты изначального Кэйлуса и самого Арса, ухитрился ответить на вопросы высокородного Дракона так, что тот не почуял лжи. Возможно, потому что лжи, как таковой, не было.

Сейчас Арс переводил дух, ужиная в комнате Мегарея. Восьмиугольные просторные покои заливали теплые краски: темно-красный и оранжевый, разбавленные зеленым. На каждой грани стены висело оружие: мечи, арапники, топоры, стилеты, копья — из мальчика однозначно воспитывали бойца. На полу были разбросаны ковры, подушки и игрушки — множество искусно вырезанных деревянных фигурок, расставленных и поверженных. Приглядевшись, Арсиний понял, что огромный центральный ковер — это карта, изображавшая Фадию и соседние страны.

Наследник Дариев сам пожелал разделить с ним трапезу и оживленно болтал, то и дело заглядывая в рот наставнику, доказавшему силу. Пусть характер у Мегарея был непростой, в первую очередь он оставался ребенком. Пока Арсиний ждал удобного момента, чтобы навести мальца на разговор о Ровене, его подопечный активно хвастался своими достижениями. Сначала тем, что вырос, почти догнав старшего брата, затем тем, что отец первым приблизил его к себе, а потом сообщил невероятное:

— ...а скоро я вообще женюсь!

— У тебя уже есть невеста? — Арс поднял брови, оглядывая десятилетку. Для активной женитьбы пацан был еще маловат.

Тут же вспомнив о возмутительных для лисагорца обычаях Фадии, Арсиний скривил нос, но ничего говорить не стал. Обычаи другой страны часто кажутся полным бредом иноземцу. И все же это не повод поносить их вслух при местных жителях.

— Да! Первая будущая жена, — гордо ответил Мегарей и сразу с досадой сморщил нос. — Но я еще ее не видел.

С аппетитом опустошая уже вторую тарелку густой мясной похлебки, щедро сдобренной специями и, почему-то, ягодами, Арсиний хмыкнул.

— Ты должен прежде на нее взглянуть. Мало ли кого тебе навяжут. Вдруг она похожа на медведя?

— Ты скажи, на кого она похожа... То есть, вы. Она — дочь дипломата, которого ты... вы охраняли в Лисагоре, — непринужденно заметил Мегарей. Он почти не ел. — Она красива?

Арсиний пропустил одно движение челюстями, мгновенно перестав чувствовать вкус мяса.

— Да... Вполне, — глухо заметил он, опуская глаза в тарелку и медленно зачерпывая длинной ложкой еще. — Значит ее хотят выдать за тебя... Но почему?

Мегарей пропустил вопрос мимо ушей.

— Она похожа на медведя?

Этот вопрос пропустил уже Арсиний.

— Так почему ты ее не видел?

Устав сидеть на месте, Мегарей поставил на пол серебряный стакан, схватил длинную плеть, начав часто и раздражающе щелкать ею, пытаясь достать до цели.

— Она сидит в особой комнате... Щелк! Потому что строптива. Щелк! Отец сказал, что я должен ждать. Щелк! Сначала ей нужна жесткая рука. Потом мягкая... Щелк! Потом жесткая.. Щелк! И мягкая! Щелк!

— Что за особая комната? — Арс насторожился.

— Яма, — раздраженно ответил Мегарей. Язык его плети алчно лизал воздух около стакана, но никак не попадал по граням. — Мы садим туда непокорных. Иногда подселяем им соседей — пауков, крыс. Одному даже несколько рысей подселили. Отец говорит, они так эффективнее сидят. Тот что с рысями сидел, быстро стал послушным. А тот, что с крысами — их потом ел. В яме же не кормят. О!

Стакан с пронзительным звоном упал под плетью. Арс хрустнул костью, старательно сдерживая желание выхватить плеть из рук мальчишки и придушить ею всех встречных фадийцев. В глазах потемнело.

— И кого ей подселили? Крыс? — внешне спокойно уточнил он, ненавидяще глядя в тарелку.

«Падлы...»

— Я не спрашивал, — Мегарей пожал плечами, устанавливая стакан обратно.

— Думаешь, невеста будет рада тебя видеть после ямы?

— Смотря сколько просидит, — философски заметил ученик, снова замахиваясь.

Помолчав, Арс отодвинул тарелку. В горло он уже не мог просунуть ни куска.

— На твоем месте я бы хотел произвести на невесту хорошее впечатление.

— Зачем? — равнодушно бросил Мегарей. — Это она пусть производит на меня впечатление. Я буду ее единственным повелителем и господином. Это мое внимание ей надо заслуживать.

Он снова щелкнул хлыстом, целясь по стакану.

— Единственным? — Арс поднял брови, внимательно приглядываясь к Мегарею.

— Да! А вот когда она будет послушной, я подарю ей свой портрет с горным львом. Или лягушку, которую нашел вчера.

Большими прыжками он ускакал к окну и мигом притащил Арсинию высокую прозрачную вазу, в которой одиноко восседала красная лягушка с изумрудными глазами.

— М-м-м... Мило... — туманно промычал Арс, взирая на земноводное и пространно думая, на сколько кусочков обозленная Фифа может разорвать портрет, и как далеко улетит лягушка. — Я бы на твоем месте не стал ждать. Женщины любят внимание, заботу... Она станет послушной быстрее, если получит подарок до знакомства с тобой. Лучше сегодня, не дожидаясь следующего дня.

— Почему? — Мегарей подозрительно сузил глаза.

— Это создаст о тебе приятное впечатление еще до встречи, — нисколько не кривя душой, объяснил Арсиний. — Она поймет, что жених заботится о ней. Дело пойдет быстрее и легче. А так... Она же Дракон. Некоторые из нас могут сопротивляться и годами.

Моргнув, Мегарей, по виду, серьезно озадачился.

— Я не думал об этом... — он почесал затылок. — Вы, наверное, правы, господин наставник. Думаете, что ей больше понравится — лягушка или мой портрет? Может все-таки портрет?

Он с заметной жалостью посмотрел на отличную лягушку.

— Портрет может понравиться, — дипломатично согласился Арс, тоже глядя на лягушку, которая медленно двигала горлом, пуча яркие глаза. — Но потом. Для начала лучше взять на подарок что-то менее впечатляющее, что-то простое и приятное. Цветы, конфеты...

— Фу, цветы! А вот конфеты... — Мегарей заметно обрадовался возможности оставить лягушку у себя. — Конфеты — это хорошо. Я их тоже люблю. Сейчас!

Мгновенно оставив лягушку, наследник Дариев бросился к двери, резко распахнул ее и закричал во все горло:

— Конфет мне! Живо!!!

Арс легонько постучал когтем по стеклу.

— Плохо тебе взаперти, да?

Лягушка сидела не шевелясь, растопырив лапы с присосками. Откинувшись на подушках, Арсиний думал о Ровене, взвешивая шанс на то, что хорошо охраняемую леди удастся вытащить из качественно укрепленного фадийского дома.

Вероятность была мала, по размеру скорее напоминая деревянного солдатика на полу, которого можно легко сломать ногой. Шанс побега Арсиний пока видел возможным только через Мегарея. Но организация однозначно требовала разведки и времени.

«А есть ли время?»

В коридоре от крика малолетнего хозяина началось оживление. Через несколько минут Мегарей уже гордо демонстрировал Арсинию конфеты. На широком золотом блюде красовались круглые сладкие шары — красные, черные, белые; посыпанные орехами, цукатами, полосатые, глянцевые, матовые...

— Пойдет, — коротко кивнул Арсиний, глянув на это сладкое великолепие. — Только сложи их что ли... В шкатулку. Или в ме...

Он не договорил. Мегарей тотчас бросил на стол поднос с конфетами и побежал к двери. Через секунду в коридор донеслось звонкое:

— Шкатулку!

И снова все зашевелились. Слушая, как ученик говорит со слугой, Арсиний заговорил.

— ...пусть он скажет ей, что это от вас и похвалит при этом. Если передать конфеты молча, она не поймет.

Прямо предлагать свою кандидатуру в качестве курьера, Арсиний не мог. Но идея как сделать так, чтобы Мегарей сам предложил эту должность ему, уже вертелась на кончике языка.

— Я велю слуге! — кивнул Мегарей, возбужденно размахивая руками перед склонившимся перед ним мужчиной в темном.

— Он говорит на лисагорском? — невзначай уточнил Арсиний, задумчиво расставляя на лисагорской стороне ковра деревянную армию. — Не думаю, что леди знает фадийский.

Мегарей оглянулся. Его лицо вытянулось.

— А общий?

Арс пожал плечами.

— Понятия не имею. При мне она говорила только на нашем.

Сказал — и замолчал, расставляя солдатиков. Через несколько секунд Мегарей сам сунул Арсинию под нос черную шкатулку.

— Вы можете передать ей конфеты от меня? И сказать, что подарок от ее будущего мужа. Знак внимания.

«Получилось».

Арс аккуратно принял шкатулку.

— Только если ты так хочешь, Мегарей, — небрежно ответил он. — Куда идти?

***

Через прутья металлической решетки медленно и неторопливо падал снег. Ровена неверяще смотрела вверх на уже темное небо, беспощадно расчерченное толстыми железными квадратами, и думала, что все это просто страшный неправдоподобный сон, который никак не мог произойти с ней.

«Сейчас я должна быть в своей комнате. Должна сесть на кровать, накрыть ноги одеялом, зажечь свечу и читать. Снег должен быть за окном, родители должны спать, а Мирн бесшумно шнырять по дому, гонять служанок».

Реальность была иной. Баронессу силой раздели, натянули на тело длинный бесформенный балахон из грубой ткани и спустили в небольшую земляную яму, высотой около трех метров. Стены были обшиты широкими, вертикально поставленными досками, укрепленными снизу толстыми деревянными балками. Пол — земляной. На нем стояла одна длинная скамья, в углу располагалось старое ведро под отхожее место. И все. Сверху яму накрывала решетка, через которую солдаты прекрасно могли видеть узницу. Они все время ходили вокруг, Ровена порой видела их головы.

В первый час Ровена сорвала голос, во всю громкость понося Фадию, Хога, солдат, яму. Ответа на крики не получила. Потом ужасно захотела пить, но на просьбы принести воды ей не ответили, на приказы — тоже. Не добившись успеха, пришлось замолчать.

В яму падал снег. Сначала Ровена брезговала трогать его, но через пару часов, когда на полу накопился свежий слой, она, стыдясь и краснея, собрала его и отправила в рот. Чтобы сходить по нужде, пришлось дождаться темноты, но и в темноте она чувствовала такое непередаваемое унижение, что ее могут увидеть, какого не испытывала никогда раньше.

Ей хотелось плакать. Это было неразумно, потому что теряешь влагу, потому что показываешь слабость, потому что жалобить некого, но нахлынувшая жалость неуклонно затапливала разум, не оставляя в нем ничего, кроме себя.

Пусть драконы не мерзнут, но Ровена ощущала такой отчетливый холод, что нижняя челюсть постепенно начала мелко-мелко дрожать, от чего зубы тихо постукивали друг о друга.

Нет, не холод. Страх.

Страх с осознанием, что сопротивление не поможет, что они продержат ее в этой яме сколько потребуется, чтобы она потеряла и гордость, и честь. Первоначально Ровена патриотично решила сопротивляться фадийцам, не отступать ни на шаг, не показывать и доли слабины, но... Но здесь, в земляном холодном кубе ее уверенность стала редеть, постыдно расползаясь по швам, несмотря на то, что баронесса, несмотря на то, что сильна. Ровена вспоминала сказания о подвигах героев, и, впервые по-настоящему примеряя на себя выпавшие им испытания, совсем не чувствовала себя героиней. Разве выдержит она даже день заточения? А неделю? Месяц? Сколько?

Небо нависало сверху как могильная плита и так же тяжело давило, вжимая в промерзшую землю. Ровена никогда не ощущала себя настолько одинокой и слабой. Она смахнула снег с лавки, легла на жесткие доски, подтянула колени к груди, сжалась в комочек, как зверек в клетке. Шею мертвенно холодил магический ошейник, сдерживающий Силу.

— Леди, — раздалось мужское сверху.

Голос принадлежал небу. Или Кэйлусу? При звуке этого голоса, Ровена даже не подняла голову, решив, что у нее галлюцинации. Она и не мечтала о том, чтобы Кэйлус был здесь... Что он может? Низкородный охранник против всей Фадии...

«Невозможно...»

— Леди. Я принес подарок от вашего будущего мужа, — снова произнесло видение.

Все ещё не веря собственным ушам, Ровена едва приподнялась. Она бы не среагировала на другой голос, сразу послала бы далеко за границу Фадии. А тут — промолчала, слушая.

«Наверное, просто похожий голос», — безнадежно подумала она, не поворачиваясь.

— Возьмите, — настойчиво произнес сверху голос, похожий на Кэйлуса.

Ровена резко повернулась.

На краю ямы стоял силуэт Кэйлуса с факелом в руке.

«Он!»

Она вскочила. Он! Светловолосый и высокий, в фадийских черных штанах и терракотовой куртке. Волосы растрепаны непокорной львиной гривой.

«Как? Откуда... Что?» — она не сразу зафиксировала смысл слов.

— От будущего мужа...? — когда Ровена поняла слова, грудь сдавило ледяным обручем, будто стены ямы сомкнулись, сомкнувшись на ребрах.

— Да. Примите, — присев на колено, ее бывший охранник низко наклонился и протянул ей через толстые металлические прутья узкую вытянутую коробочку. — Небольшой подарок в знак надежды на... лучшее. Дайте руку!

«Надежды? Нет, Кейлус, нет...» — одними губами прошептала Ровена, все ничего не понимая, только внимая.

— Руку! — повторил Кэйлус.

Не решаясь произносить его имя вслух, надеясь непонятно на что, Ровена поднялась на лавку и умоляюще протянула руку к видению. Оно тут же поймало и крепко сжало ее пальцы.

Мужские пальцы были теплыми. Настоящими. Ласковыми.

— Вы должны выйти, должны с ним познакомиться, леди Ровена, — с нажимом произнес Кэйлус, несколько раз красноречиво пожимая ее руку. — Слышите? Не надо вам здесь находиться. Не надо.

Ещё одно пожатие. Сильные пальцы, сжимающие руку. Родной язык. Успокаивающий голос. Слова. И что-то важное, сокровенное, скрытое под ними. Чувствуя как влажнеют глаза, Ровена с надеждой выдохнула.

— Не надо?

— Не сопротивляйтесь. Он о вас позаботится, — твердо произнес мужчина, дважды пожимая ладонь. Тесно сжимающие грудь фадийские стены, медленно раздвигались, снова позволяя дышать.

«Он подает знак? Знак же?! Он...? Он позаботится? Или ты?»

— Правда позаботится? — с трудом спросила Ровена, принимая второй рукой протянутую коробочку. Стоя на цыпочках, она тянулась вверх, стремясь стать как можно выше, ближе, чтобы схватиться самой и дать этой большой надежной руке обхватить как можно больше ее кожи. Факел пылал, гладя красно-оранжевыми отсветами скулы Кэйлуса. Его лицо, пересеченное квадратом решетки, выглядело серьезным, очень серьезным, даже твердым, каменным. А пожатие... Пожатие было нежным, бережным. Как и голос.

— Правда, леди. Не оставит.

Мужские пальцы погладили ее кожу, крепко сжали напоследок. Тепло потянулось по руке вниз, стремительно ускоряясь, вихрем покатилось по венам, подогревая остывшую от страха кровь, зажигая заледеневшие щеки, и занялось в груди горячим, живым огоньком.

Рукопожатие длилось только несколько мгновений. Короткие ничего не значащие мгновения для наблюдающих за встречей солдат, и бесконечные незабываемые секунды для Ровены. За это время рукопожатие вытянуло ее из ямы страха, жалости к себе и холода, окутав горячим щемящим теплом надежды.

Глупой, счастливой, ничего не понимающей надежды.

...

Она не знала, сколько времени прошло с момента, как Кэйлус ушел. Могла сказать только в звездах: плюс шестнадцать звёзд — именно столько зажглось на небе после его ухода. Ровена долго сидела на своей холодной скамье, счастливо глядя на небо. Теперь она знала, что Он здесь, рядом. Яма вдруг стала казаться уютной, а фадийское небо — благожелательным и мудрым. Она открыла шкатулку, наугад съев одну конфету из дюжины, действуя строго левой рукой. Правую Ровена все еще держала сжатой — там, под пальцами она хранила его прикосновение.

Уже поздно ночью Ровена потребовала встречи с министром и сказала, что согласна.