Глава 9. Поездка на озеро

Того, что случилось с Динарой, я пока не знала, а потому, проснувшись в пятом часу утра, чувствовала себя безмятежно и спокойно. Пять утра – волшебное время. Мир ещё спит или только-только просыпается. Ежедневная человеческая гонка пока не стартовала, и о том, что за окном огромный копошащийся мегаполис, напоминают только длинные гудки локомотивов. И больше ничего. Через час зашумит автострада, во всём доме захлопают двери, заработают на полную мощь лифты и начнётся очередной всемирный, всечеловеческий забег за блага цивилизации. Но пока ещё тихо. Ты лежишь на диване, накрывшись пледом. Сумерки в это время выступают в роли защитников, бережно охраняя твой взор от несовершенства мира. Ты пьёшь кофе, зеваешь и смотришь «Жил-был пёс». Есть что–то особенно успокаивающее в советских мультиках в пять утра. Спокойный голос диктора, звуки деревни. Атмосфера советских мультиков, да и фильмов тоже, волшебна тем, что способна успокоить сознание, выровнять его поток. Ничего не происходит, в голове никаких мыслей, ты ни о чём не думаешь, а просто наблюдаешь за псом и волком. Почти бесшумно гудит холодильник, полумрак комнаты освящён яркими бликами от телевизора, и, кроме этой комнаты, всё кажется неважным, не значимым. Это потом, когда часы пробьют шесть утра, комната сожмётся до микроскопичных размеров, мультик останется в телевизоре, а день вдруг заполонит всё своим бледным светом, вытянет из постели и погонит решать дела. Пять утра – лучшее время, чтобы побыть с самим собой. К 5.30 из своей спальни вышел заспанный Юра. Зевнув, он сказал: – Доброе утро, доча. Давно проснулась? – Доброе утро. Давно. Шаркая тапочками, прошёл в ванную комнату, щёлкнул выключателем. Через минуту на кухню пришла отчаянно зевающая Маша. Её светлые волосы по обыкновению торчали в разные стороны, на хмуром лице застыло выражение стойкой антипатии к бренному миру. Она прошла мимо меня, включила чайник и проворчала: –И чего им приспичило ехать в такую рань. Юра, уже умытый и посвежевший, закрыл дверь ванной и заходя на кухню, ответил: – Чтобы в пробках не стоять. Давайте, девчата, пьём кофе и выдвигаемся. В дороге доспите. Жонглёрша демонстративно уронила голову на панель холодильника. Юра по–хозяйски похлопал её по заднице. Как всегда бывает перед дорогой, мы с Машкой собирались  неуклюже, суетливо. Машка сонно ходила по квартире, хваталась за вещи, зачем-то притащила свою сумку и бросила её на пол посреди кухни. Я собирала рюкзак, попутно заглядывая в ящики и пакеты, в которые мы сложили продукты. Юра пару раз сматерился, отслеживая на карте начинающие скапливаться пробки. «Ну, девчата, в темпе вальса! – подгонял он. – Маша, брось сумку, она тебе не нужна. Всё, жду на улице». Отец подхватил картонную коробку с провизией, два противно шуршащих пакета, наполненных снедью, и двинулся к выходу. Женя стоял у станции метро с объёмным рюкзаком за плечами. Отец моргнул фарами, и Женя побежал к машине. – Прыгай вперёд! – крикнул ему отец. – Потом пересядешь. Пока ехали к Еремину, мужчины познакомились, обменялись типичными фразами типа «как жизнь, чем занимаешься, любишь ли охоту». Когда Еремин сел в машину, стало шумно, весело. Павел Семёнович был радостно-возбуждённым, сыпал шутками как из рога изобилия, посмеивался. Но потом дорога постепенно его успокоила, и он задремал. Жёлтые фонари бросали свет на заснеженную дорогу, по которой катились редкие и словно сонные автомобили. Огромной, неуклюжей гусеницей прошумел рефрижератор. Огни в тандеме с рокотавшим из динамиков шансоном усыпляли. На переднем сидении похрапывал Еремин. Женя сидел у окна, я положила голову ему на плечо, у другого окна спала Машка. Лишь Юра за рулём был сосредоточен. К девяти утра забрезжил рассвет, затем из-за гор проглянуло солнце. Снег на полях засеребрился, и всё вокруг стало жизнерадостным. Все проснулись, глаза стали ясными. Перекидываясь шутками, мы глазели в окна, за которыми мелькали окрестные деревушки, посёлки, остановки. К одиннадцати утра Юра съехал с трассы, и мы поехали по просёлочной дороге, углубляясь в еловый пушистый лес. Ещё через полчаса мы выехали на поляну, посередине которой стоял двухэтажный коттедж, огороженный кирпичным забором. Вдалеке за коттеджем угадывалось большое озеро. Место поистине было шикарным. – Ух ты–ы, – восхищённо протянула Маша. – Нравится? – усмехнулся Павел, – мы с Юрой здесь каждую осень отдыхаем. А что? Место спокойное: тишина, природа. Мы въехали в открытые ворота, подъехали к коттеджу и вышли из машины. На территории, кроме двухэтажного коттеджа, оказались ещё три одноэтажных домика, свежесрубленная баня, купель на улице и мангальная зона. Из коттеджа выбежал плюгавый мужичок: лохматый, лет сорока. Радостно скалясь беззубой улыбкой, он шустренько подбежал к машине. Сутуловатый и вёрткий, как заяц, он подбежал к Еремину и, чуть ли не кланяясь, поприветствовал его. Затем подбежал и к Юре и Жене. – Знакомьтесь, устроитель всех удобств – Лисица. – представил нам мужика Еремин. Лисица раскланялся, схватил Машкину руку и принялся расцеловывать. Машка выпучила глаза и шарахнулась. – Не пугайся, – сказал Юра, – Лисица блаженный, но мухи не обидит. – Ы–ы–ы, – застенчиво улыбался Лисица, не спуская с Машки выпуклых, бездумных глаз. – А где старая–то? – крикнул Еремин, открывая багажник. Лисица выпрямился и бросил испуганный взгляд на коттедж. – Чего вздрогнул? Кошмарит тебя старая? – засмеялся Павел. Выудил две сумки с провиантом, махнул Жене: – разбирайте багаж! Мужичок радостно закивал: – Ыгы! Из коттеджа вышла толстая бабка и пошла к нам. На вид ей было лет шестьдесят, шла она, переваливаясь с боку на бок, как индюшка, старательно запахивая полы замызганного пальто. – Ивановна, принимай гостей! – весело крикнул Еремин. – Да поживей, старая, мы отдыхать торопимся. – Ну уж тебе поживей, – неожиданно громко пророкотала Ивановна, – Куда торопишься? На том свете отдохнёшь. – Не каркай, – осклабился Павел, крепко обнял старуху и поцеловал в толстую щеку. – Шо – не каркай, дай бог – все там окажемся. Здравствуй, Юрочка. – старуха вырвалась из рук Еремина и потянулась к Юре. – О, Юрочка! – передразнил Еремин, – родного племянника так не встречает, как Юрочку. – А шо тебя, как Сталина встречать со слезами и поклонами? Каждый месяц тут околачиваешься, – проворчала старуха. Отец поцеловал её дряблую щеку, легонько похлопал по широкой спине. – Здравствуй, Акулина Ивановна, ну что, как здоровье? – Дай бог, дай бог. Отец представил Машу как свою невесту. Машка, застеснявшись, шикнула на него и закатила глаза. Известие о том, что я дочь Юрия, Акулина Ивановна восприняла как новость о воскресении Христа, принявшись неистово креститься и плакать. – Ой, как хорошо, на старости лет дочь найти, какая благая весть. – запричитала она. – Моя хорошая, пойдём в дом. Папка твой помогал строить здесь всё, золотые у него руки. Старуха бережно обняла меня и словно больную повела в дом, не обращая внимания на остальную компанию. – А мальчишка этот, твой жених, ага? – тихо спросила она. – Ага, – кивнула я. – Хорошенький мальчик, ничего. А Сеньку моего не бойся, Лисицу–то. Он у меня дурачок, да добрый дурачок. Таким и уродился. Паша-то – племянник. Он с отцом твоим построил этот комплекс, Сенька помогает, да и я копошусь потихоньку. Богачи эти приезжают летом, отдыхают, и то копеечка имеется. Помру, да хоть Сенька с голой жопой не останется. – старуха неожиданно повернулась и закричала: – Сенька, ну чего стоишь как вкопанный, беги баню топи, шоб к вечеру поспела! Лисица вздрогнул, как молодой скакун, растерянно взглянул на пакет с продуктами в своих руках, не зная, что с ним делать. – Давай сюда, – Юра забрал пакет у него, и Лисица, прихрамывая, заторопился к свежесрубленной бане, находящейся неподалёку. – А чего хромает, Ивановна? – спросил Павел, глядя вслед Лисице. – Да это он в дровнице полено себе на ногу уронил. – А, я подумал, ты его шандарахнула чем-то, – засмеялся неунывающий Еремин. – Тащи манатки уже, пока тебя не шандарахнула. – беззлобно проворчала Ивановна, распахивая тяжёлую дубовую дверь. Коттедж изнутри напоминал замок зажиточного купца. Внутри пахло свежей древесиной и смолой. На стене висела медвежья шкура. Огромный дубовый стол и тяжёлые стулья с высокими спинками располагался посередине кухни. Весьма органично здесь стояла современная техника в виде плиты, холодильника и микроволновки. Справа располагался большой зал, в углу которого виднелась дверь в комнату. Слева примостился камин, а перед ним два кресла. На второй этаж уходила широкая лестница. – Так, одна спальня в зале и ещё две наверху. – сказал Еремин. – места всем хватит. Разбирайте, согласно купленным билетам. – Вот это домик! – восхищённо сказал Женя. – Сонь, идём спальню занимать. Мы сняли обувь и, как дети, которых привезли на дачу, шумной гурьбой бросились наверх. Я, Женя и позади Машка. Я влетела в спальню справа и с разбегу прыгнула на широкую кровать, Женя лёг рядом набок и, опираясь локтем на постель, положил голову на ладонь. На его губах появилась загадочная улыбка, он только хотел что–то сказать, как в спальню вошла Машка. – О–о, у вас – то больше спальня! – сказала она, оглядывая завидущими глазами наши покои. – Брысь! – сказала я Машке, увлекая к себе Женю. Стол накрыли к обеду. Расселись все семеро. Старуха села во главе стола. Оказалось, что гостеприимная Акулина Ивановна к нашему приезду запекла курицу с овощами, нарубила салатов. Курица дымилась и источала головокружительный аромат. Еремин сказал: – Ну что, Юрок? После обеда пойдём постреляем, а потом шашлыки, банька. – Постреляем, молодёжь возьмём, – улыбнулся Юра. – Смотрите, аккуратнее. – загадочно сказала старуха. Лисица поднял испуганные глаза и закивал: – Ыгы, ыгы. – А что такое? – встревожилась я. – Деточка, ты не в простом месте находишься. Тут испокон веков всякая нечисть бродит и лешие, и духи нечистые, но особенно бойся бабы Гамаюн. – Может, птицы Гамаюн? – Нет, баба Гамаюн. Лицо у неё человеческое, а тело зверя: всё шерстью соболиной покрыто, а вместо ног – копыта козлиные. Ходит по берегу озера, плачет. Коли плач её услышишь, знай – беда за воротами. Знай – намедни помрёт кто–то. Говорят, эта баба Гамаюн себе в рабство покойников забирает. В войну она каждую ночь плакала, а погодя, похоронки люди стали получать. Разозлились тогда бабы да старики, взяли вилы да топоры и пошли на озеро, шоб бабу эту найти и убить. Только вот не нашли её и сами сгинули. – А вы сами эту бабу Гамаюн видели? – А шо мне её видеть? – рассердилась Ивановна. – Я и так знаю, какая она. Туристов у нас полным–полно, все хотят её увидеть, да только не каждому она является. И каждый здесь знает, коль явилась пред тобой – убивай, не задумываясь. Души её рабов спасёшь, жизни человеческие сбережёшь. Вот так. Ох, дорогие мои, какая радость, что Юрочка приехал, дочу привёз, да невесту. – бабка наклонилась ко мне, в глазах скапливались старческие слёзы. – Знаешь же ты, что отец твой – мученик, натерпелся несправедливости. Господи прости их, судей, этих тварей грешных… Акулина Ивановна перекрестилась, смахнула слезу, Еремин шумно засопел. – Опять запела, старая! – проворчал он. Бабка стукнула по столу кулаком. – Молчи ты! – рявкнула она. – Ну всё уже, Акулина Ивановна, правда, не на похоронах ведь, – ласково сказал Юра, разливая коньяк «Арарат» в тонконогие рюмки. – На вот, давай-ка за встречу, мать. Акулина Ивановна взяла рюмку, макнула мизинец в янтарную жидкость. – Ох, ох, хорошо, что семья вся в сборе. Дай бог, всё хорошо теперь будет. Только Пашка – оболтус, ни детей у него, ни жены. Так и помрёт, как… Теперь уже по столу стукнул Еремин и сделал страшные глаза. Старуха замолчала, недоговорив. – Ну, за встречу. – выразительно сказал он и выпил. После обеда Акулина Ивановна собралась к себе, а Юра, Женя и Лисица отправились с ней и вскоре вернулись с двумя мелкокалиберными винтовками. Еремин принёс квадратную коробочку с мелкими патронами, показал Жене, как заряжать ружьё и снимать предохранитель. Женя с загоревшимися глазами кивал. – А мы из чего стрелять будем? – деловито спросила Жонглёрша. Еремин повернулся к ней и на секунду задумался. – Вы-то? – почесав лысину, он вспомнил: – У меня же тут наганы есть. Один дам вам на двоих, с него и постреляете, – и захихикал. – Да они с этих пистолетов даже в кабана с трёх метров не попадут. – сказал отец, кладя приклад винтовки на плечо и наводя прицел в окно. Еремин пожал плечами. – А нам и не надо, чтоб они в кого-нибудь попали. Отец оглянулся на него: – А они вообще стреляют ещё? Еремин заржал: – Вот как раз и проверим. Лисица! – мужичок, стоявший тут же, встрепенулся. – сходи, пистолеты, что ли, принеси. – Ыгы. Бросился сию секунду за дверь, под окном пробежал и спустя пару минут прибежал с продолговатым деревянным ящиком в руках. – Ы–ы, – жалобно провыл Лисица, передавая коробку Еремину. Большим пальцем он ткнул себе за плечо, указывая на улицу, и провёл ребром ладони по шее. – Чё? Ворчит старая? – понял Еремин. – Ыгы, – утвердительно кивнул Лисица и тяжело вздохнул. – Ниче–о, – Еремин бережно поставил ящик на стол и открыл крышку. – Во, ребята, глядите, какая красота. – Мы столпились у стола. Внутри ящика на красных бархатных подушечках лежали два нагана, несколько предметов для ухода за ними и чёрный мешочек с патронами. Еремин достал один пистолет и со смехом протянул его Машке: –  На! Оружие массового поражения, тока гляди, не переубивай тут всех. Мужчины засмеялись, Машка восторженно охнула, потянулась к пистолету, но Юра перехватил его. – Погоди, – Он протянул ружьё Жене, – подержи пока. Отец внимательно оглядел пистолет, открыл сбоку дверцу, похожую на крючок, и осмотрел пустой барабан: – На место придём, заряжу. – А это мне. – сказала я, беря второй пистолет.