Глава 14.

Глава 14.

Утром просыпаюсь с головной болью. Солнечный свет режет глаза, немного подташнивает. Чувствую себя как с похмелья, но это не оно. Это приступ мигрени, периодично навещающей меня с восемнадцатилетнего возраста, после той самой депрессии.

Зажмурившись, лезу с головой под одеяло. Яркий свет и громкие звуки добавляют остроты болевым ощущениям.

- Катя, две таблетки Экседрина принеси мне, - хриплю в трубку.

Горничная появляется через несколько минут. Вся бодрая и цветущая, как будто нарочно пытается создать контраст со мной, разбитой и больной.

- Вас Николай Дмитриевич спрашивал. Что ему передать?

- Сейчас спущусь.

Выпиваю лекарство и иду в душ, а после нахожу Митрича в кабинете дяди.

- Скажи мне, дураку, нахрена тебе сдался этот Кляйс?! – начинает орать с порога.

Зажмурившись, затыкаю уши. Ощущение, что в голове сейчас рванет бомба.

- Не кричи, пожалуйста…

- Ты понимаешь, как ты нас подставляешь?!

Прохожу внутрь и сажусь с ногами на диван. Несмотря на отвратительное состояние, в груди расцветает надежда, что я своего добилась. Не просто так старик бесится, видимо с ним Алекс говорил.

- Алекс сделает все аккуратно, никто даже на нас не подумает.

- Да тут и думать не надо! – всплескивает он руками, - кому, кроме тебя он еще нужен?

- Он мне не нужен.

Митрич, тяжело вздыхая, качает головой. Достает гребешок и нервно зачесывает растрепавшиеся волосы.

- Не понимаю, как Грозовой на это подписался. Как ты его уговорила?

О-о-о… лучше б тебе не знать, крестный. Синяки на бедрах еще месяц проходить будут.

Массируя виски пальцами, пытаюсь замаскировать свое состояние. Мне кажется, я еще не до конца поняла, то, что вчера случилось во флигеле Алекса.

- Он же, вроде влюблен в тебя… - проговаривает Митрич задумчиво.

Чувствуя толчок в грудь, замираю. Влюблен? Мы никогда не говорили с ним об этом. Мне казалось, формат наших отношений далек от чувств.

Кому это надо? Точно не мне. После Кляйса на слово с корнем «ЛЮБ» у меня стойкая аллергия. Я так часто слышала от него «люблю» и так часто сама его произносила, что теперь любое его упоминание вызывает внутреннее отторжение.

- Бред…

- Ой! – машет на меня рукой, - идиота-то из меня не делай. Как будто я не знаю.

Становится стыдно. Я предполагала, что домашние в курсе того, что мы с Алексом спим, но никто из них, кроме бабки, ни разу об этом не заикнулся. Все предпочитали быть слепыми.

- Так что он, все-таки, решил? – перевожу тему, - он вытащит Кляйса?

- Вытащит! – выкрикивает Митрич и тычет в меня пальцем, - но, если с ним что-то случится, виновата будешь ты!

Я невольно ежусь. Зачем он так говорит? Что может случиться с Грозовым? Он же неуязвимый.

- Он справиться, - бормочу под нос.

- Справится, только под ногами у него не крутись.

Алекса я нахожу в тире. Стоя ко мне спиной, в черных брюках, черной спортивной майке и специальных наушниках он стреляет по движущимся мишеням.

Ни единого промаха.

Не смея подойти, я жду у входа. Смотрю на его спину, пока он не видит. Издалека он напоминает каменную глыбу. Широко расставив ноги и слегка склонив голову набок, он выпускает одну пулю за другой, и при этом его правая рука при выстреле не сдвигается даже ни на миллиметр.

Опустошив обойму, Алекс кладет оружие на столик и снимает наушники. Немного оглушенная хлопками, я наблюдаю, как, развернувшись, он направляется ко мне. Походка уверенная, взгляд ровный, словно произошедшее вчера мне приснилось.

- Сделаем все ночью. К этому времени камеры выведут из строя, а из охраны там полторы калеки.

- Его не охраняют?

- Думаю, Антошка про него уже забыл.

Я киваю, стою, не решаясь поднять взгляда и посмотреть ему в глаза.

- Можно, я тогда с вами поеду?

- Нет.

- Я не буду мешать, посижу в машине.

- Не обсуждается. Моя задача - его оттуда выдернуть. Потом делай с ним, что хочешь.

Голос Алекса звучит отстраненно, от вчерашней ярости и злости не осталось и следа.

- С дядькой своим тоже сама объясняться будешь. Не вздумай впутать Митрича.

- Хорошо…

Обогнув меня, он выходит из тира. Я с тоской смотрю вслед, заглянуть в глаза так и не решилась.

- Спасибо, - шепчу вдогонку.

К вечеру становится легче, хотя до конца головная боль так не отступила. Я привыкла, что такие приступы не проходят быстро.

С наступлением темноты нарастает тревога. Погода хмурится, усилившийся ветер гонит по небу тяжелые тучи. Начинается дождь. Крупные капли, ударяясь в стекло, превращают картинку за окном в размытую кляксу.

Но я все равно, щуря глаза, пытаюсь рассмотреть там хоть что-нибудь.

Алекс с группой собирается на выезд. Мне видно только горящие фары машин и мельтешащие перед ними фигуры людей.

Вскоре они уезжают, и в доме повисает гнетущая тишина, разбавляемая лишь шумом дождя и порывами ветра.

Время после их отъезда растягивается до бесконечности. Чтобы как-то его скоротать, я иду менять розовые букеты на свежие. В своей комнате ставлю сразу два, чтобы аромат цветов разбавил атмосферу надвигающейся катастрофы.

Один из них несу бабушке. Пусть ворчит и называет меня дурой, только бы не сойти с ума в ожидании.

- Привет.

Она не одна. Сидя в своей кресле, пьет чай с Люсей. На столе блюдо с булочками и клубничное варенье.

- Присоединяйся, - кивает бабка на третий стул.

- Я не хочу, спасибо.

Прохожу к шкафу и достаю из него большую вазу. За спиной слышатся шепотки.

- Ой, пойду я, Елизавета Тихоновна, - подает голос Люся, - на кухне дела еще недоделаны.

Тихо усмехнувшись, наливаю в вазу воду из графина. Ставлю в нее розы и сажусь напротив бабушки.

- Булочки вкусные, попробуй…

Выбираю самую маленькую, откусываю кусочек, заедаю ложечкой варенья.

- Ммм… вкусно.

Бабуля откидывается на спинку кресла и берет со стола портсигар.

- Я тебе рассказывала, как с собственной свадьбы сбежала?

От удивления едва не давлюсь чаем.

- Первый раз слышу.

- Я, когда школу закончила в деревне, поехала в город в техникум поступать, - чиркнув зажигалкой, прикуривает сигарету и, запрокинув голову, выпускает струю дыма вверх, - познакомилась с парнем… сразу он мне понравился, отличался от всех…

- Чем?

- Тогда, после войны, голод был, денег не было, все в обносках ходили, кто после отцов военную форму донашивал, а этот всегда с иголочки одет был. Узкие брючки, белые носочки, ботинки начищены, кепочка модная…

- Откуда у него деньги были?

- Позже я узнала, откуда – он был игрок, шулер, краденым приторговывал…

- Уголовник?

- К тому времени уже освободился.

- Как его звали?

- Петром.

- Это же дед мой. Ты от него со свадьбы сбежала?

- Не от него, - задумавшись, бабка замолкает.

Уставившись в окно, курит, забыв о пепельнице.

- Я ушла от него, когда узнала, что он ходит налево.

- Он тебе изменил?

- С моей родной сестрой.

Какой ужас! Видимо, поэтому я первый раз слышу, что у бабушки была родная сестра.

- Мы расстались, а потом я встретила хорошего парня. Выпускника военного училища, лейтенанта.

На сморщенном лице расцветает мечтательная улыбка. Я, ни разу не видевшая ее такой, смотрю во все глаза.

- Как он любил меня! Ой, Ирма, как любил!.. Предложение через неделю знакомства сделал, - бабка скрипуче смеется, - боялся потерять, будто чувствовал, что сбегу.

- Зачем ты сбежала?

- Дед твой перед самой свадьбой нарисовался, в коленках ползал, умолял простить…

- И ты простила?

- Держалась, как могла, а из Загса все равно удрала.

- Жалеешь? – спрашиваю тихо.

Бабушка тяжело вздыхает и прячет от меня подозрительно заблестевшие глаза.

- Жалею. Дед твой, мерзавец, каким был кобелем, таким и остался. По блядям бегал, пока хрен не отсох.

- А тот парень?

- Погиб потом в Чехословакии… - смотрит на меня уставшим взглядом, - теперь ты понимаешь, в кого такая дура?