Глава 2

Наутро я проснулся от странной тишины. Не было грохота, кот не собирался бить меня лапой и ничего не вылетало из окон трактира. Я прислушался и с трудом различил звуки обычного разговора. Низкий рокочущий бас Фёдора и грудной голос Грумхильды. Слов я не разобрал, только интонации: минотавр что-то объяснял, орчиха уточняла, потом оба замолкали, и снова слышался лёгкий стук дерева о дерево.

Я сел на кровати, потянулся, хрустнул шеей. Мышцы ныли после вчерашнего: пожар, беготня с вёдрами, потом готовка до полуночи. Но то была привычная и рабочая боль. Тело понемногу привыкало к новому ритму жизни, и я уже не чувствовал себя тем дохляком.

Бекона, кстати, на кровати не было. Я оглядел каморку: пусто. Кот так и не пришёл будить меня, что само по себе было подозрительно. Обычно он требовал завтрака, едва открыв глаза, и не успокаивался, пока не получал свою порцию.

Я потянулся за штанами, но, к удивлению, обнаружил вместо них другие. И рубашка не та, что на мне была вчера.

— Не понял.

Но спросить сейчас за пропажу не с кого, поэтому я натянул то, что лежало, сунул ноги в башмаки и спустился на кухню.

Утро было ясным и прохладным. Солнце только поднялось над лесом, и его лучи золотили верхушки деревьев, но во дворе ещё лежали длинные тени. Запах гари, вчера пропитавший всё вокруг, почти выветрился, ночной ветер унёс его в сторону реки, оставив только лёгкий оттенок, похожий на аромат давно прогоревшего костра.

Картина во дворе открылась впечатляющая. Фёдор и Грумхильда уже вовсю работали. Минотавр сгребал обугленные головешки в огромную кучу у забора, словно здоровенный экскаватор. Наклонился, подхватил граблями целую охапку, выпрямился и одним движением отправил их в общую груду. Мощно! Рядом с ним орчиха собирала щепки, золу и обгоревшие доски. Её руки двигались быстро и без лишних движений.

А между ними, как заправский надсмотрщик, расхаживал Бекон. Хвост трубой, уши торчком, глаза прищурены. Кот вышагивал по двору с таким видом, будто именно он руководил всей уборкой. Время от времени он останавливался и тыкал лапой в какую-нибудь щепку, которую, по его мнению, пропустили. Потом переводил взгляд на Фёдора, требовательно мяукал и шёл дальше.

— И этот туда же, — ворчала Грумхильда, подбирая очередную головешку. — Всюду свой нос суёт. Я уж эту щепку три раза поднять пыталась, а он мне лапу на неё кладёт и шипит. Мол, не тронь, это моя добыча.

— Он су-шеф, — прогудел Фёдор не оборачиваясь. — Ему можно.

— Кто? — орчиха выпрямилась и упёрла руки в бока.

— Помощник повара, — пояснил минотавр. — Марк его так называет. Он за порядком следит.

— Помощник, значит, — Грумхильда хмыкнула и покосилась на кота. — А по мне, так наглец рыжий. Ладно, пусть следит. Лишь бы под ногами не путался.

Бекон, услышав это, демонстративно уселся точно на том месте, куда орчиха собиралась шагнуть, и принялся умываться. Грумхильда вздохнула, обошла его стороной и продолжила работу.

Я вышел на крыльцо, и все трое одновременно повернули головы в мою сторону.

— Доброе утро, — сказал я.

— Утро доброе, — отозвалась Грумхильда. — Выспался?

— Вполне. А вы, я смотрю, уже давно на ногах.

— С рассветом встали, — орчиха кивнула в сторону Фёдора. — Этот громила меня разбудил. Сказал, что работы много, а день короткий. Я и пошла.

— Я ей в седельной постелил, — добавил Фёдор, не прекращая сгребать головешки. — Матрас отдал, который ты для меня принёс. А сам на сене, в конюшне. Там тепло.

Я посмотрел на Грумхильду. Она была в своём ярком платье, но если вчера я его запомнил грязным, то сегодня оно выглядело почти чистым. Успела постирать, что ли? Поверх она надела огромный передник, он доходил ей почти до щиколоток, а лямки пришлось подвязать узлами, чтобы он не подметал пол.

— Чей передник? — спросил я.

— Нашла в седельной, — ответила орчиха не оборачиваясь. — Висел там на гвозде, пыльный. Я его выстирала ещё затемно. Негоже на кухне без передника. Да и платье жалко, всё-таки последнее.

Я перевёл взгляд на Фёдора и только сейчас заметил, во что он одет. На нём были старые штаны из грубой ткани, которые явно когда-то принадлежали человеку, а не минотавру. Они едва сходились на поясе, застёгнутые на верёвку вместо ремня, а штанины доходили только до середины икр. Рубахи на нём не было вовсе. На плече красовался свежий ожог, который он заработал вчера, когда тушил сарай.

— А это откуда? — я кивнул на штаны.

— Грумхильда дала, — Фёдор на секунду прервал работу и выпрямился. — Сказала, что неприлично без штанов… — он замялся. — Я же без вещей пришёл, у меня своего ничего не было. А те штаны, которые на мне были, они порвались, когда я забор чинил.

— Почему не сказал? — спросил я.

— А чего говорить? — минотавр пожал плечами. — Летом тепло. Я привык.

— Привык он, — проворчала Грумхильда. — Я как увидела его вчера, чуть не поперхнулась. Голый по пояс, рваньё на бёдрах болтается, и ещё рогами своими чуть мне глаз не выколол, когда наклонялся. Нашла в комнате наверху старые штаны, небось со времён деда короля там лежали, кажется. Пришлось вставить клинья по бокам из мешковины. Всю ночь шила, а вот передник подогнать не успела.

— Ты и шьёшь? — удивился я.

— А что делать? — орчиха развела руками. — Я баба одинокая. Всю жизнь сама: и шью, и стираю, и печку топлю, и хлеб пеку. Ничего, привыкла.

Я посмотрел на неё внимательнее. Под глазами у Грумхильды залегли тёмные круги: видно было, что она и правда не спала почти всю ночь. Но держалась она бодро, и в голосе не было ни жалобы, ни укоризны.

— Спасибо, — сказал я. — За штаны и за всё.

— Не за что, — она махнула рукой. — Ты меня с дороги подобрал, накормил, крышу дал. Так что теперь я у тебя в долгу. А долги я привыкла отдавать.

Она наклонилась и подняла с земли увесистый кусок обгоревшего бревна. Фёдор шагнул к ней, хотел взять его из её рук, но орчиха отстранилась.

— Сама справлюсь, — сказала она. — Ты вон ту кучу разгребай, а то до вечера провозимся.

— Оно тяжёлое, — заметил минотавр.

— А я, по-твоему, пушинка? — Грумхильда усмехнулась и легко, без видимого усилия, переложила бревно на плечо. — Я, может, и не такая здоровенная, как ты, но мешки с мукой по пять пудов таскала, и ничего. Иди, иди, работай.

Фёдор посмотрел на неё с уважением и вернулся к своей куче.

Я заметил, что у колодца стоит большая деревянная бадья, полная воды, а в ней замочено что-то тёмное и подозрительно сильно напоминавшее мои штаны. Так вот куда они подевались!

— Это все наши вещи? — спросил я.

— Стирать буду, — ответила орчиха. — У вас тут всё грязное. И пожаром пропахло. Я уж замочила пока, а как с уборкой закончим, постираю. У тебя мыла нет? Или всё золой можно?

— Золой, — кивнул я. — От печи, и от пожара вон целая куча.

— Вот и славно, — Грумхильда удовлетворённо кивнула. — Зола — она лучше мыла отъедает. Особенно жир. Ты, кстати, завтракать будешь? Кот уже свою порцию получил, да и мы перекусили, а у тебя глаза голодные. Да и потом тебе сегодня в город ехать.

— В ратушу, — подтвердил я. — За разрешением на торговлю. И в гильдию заодно загляну, может, лицензия уже готова.

— Вот и поешь перед дорогой, — орчиха отряхнула руки от сажи. — Я приготовлю. Ты не против, если я на твоей кухне похозяйничаю? Я утром уже глянула, что у вас в кладовой есть. И в погребе заодно посмотрела.

Я хмыкнул. Значит, пока я спал, эта женщина успела не только постирать передник и сшить Фёдору штаны, но и провести ревизию продуктов. Хозяйственная мне попалась помощница, ничего не скажешь.

— Не против, — ответил я. — Наоборот, интересно посмотреть, как ты готовишь.

— Ну, смотри, — Грумхильда направилась к кухне. — Только не обессудь. Я готовлю просто, без ваших этих… как их… деликатесов. Еда должна быть сытной, понятной и вкусной. А всё остальное — баловство.

Бекон, услышав про еду, мгновенно бросил свой наблюдательный пост и первым влетел в кухню. Я вошёл следом, оставив Фёдора заканчивать уборку.

На кухне было светло и чисто. Грумхильда успела протереть столы и подмести пол ещё до моего пробуждения. Печь уже дышала теплом, орчиха растопила её, едва встав, и теперь угли тлели ровным слоем. На разделочном столе лежали продукты, которые она достала из кладовой. Я прошёлся взглядом и оценкой по плотному тёмно-красному куску кабаньего сердца, шмату сала с прослойками мяса и паре луковиц. Рядом в мисках лежали зубчики чеснока, одно яйцо, специи и горсть муки в плошке.

— Сердце кабанье, — сказала Грумхильда, заметив мой взгляд. — Ты его в рассоле держал, хорошо. Мягкое будет. Сделаем паштет и запечём в тесте. Просто, сытно и с собой можно взять, если что останется.

— В тесте? — переспросил я.

— Ну да, — орчиха взяла сердце, осмотрела, обнюхала. — Ты не думай, я не просто так. Я уже сто лет так готовлю. Сердце или печень прокручиваешь, смешиваешь с салом, луком, специями, заворачиваешь в тесто и в печь. Получается пирог с мясной начинкой. Только начинка не кусками, а паштетом. У нас в семье это называлось «сердечный хлеб». Еда бедняков, но вкусная, пальчики оближешь.

Я кивнул, устраиваясь на лавке. Бекон уже сидел на ней и внимательно следил за происходящим. Его хвост подрагивал от нетерпения.

Грумхильда взялась за работу. Двигалась она совсем не так, как я: не было в её движениях профессиональной плавности, которую вырабатывают годами в высоких кухнях. Она работала просто, грубовато, но удивительно уверенно. Чувствовалось, что эти руки знают своё дело. Всё получалось само собой, естественно, как дыхание.

Первым делом она взялась за сердце. Положила его на разделочную доску, срезая жилы, плёнки и жёсткие сосуды. Нож у неё был свой: я только сейчас заметил, что она носит его на поясе, в простых кожаных ножнах.

— Теперь нужна мясорубка. Куда я её поставила? — орчиха нырнула куда-то под стол и загремела посудой.

Я удивлённо вскинул брови. Искал же! Не было никакой мясорубки на кухне! Но не прошло и минуты, как на столешнице появился допотопный монстр. Ничего не понимаю! Что за чёртова женская магия⁈

Не опуская брови, подтащил мясорубку к столу, закрепил струбциной на краю. Грумхильда тем временем нарезала сало мелкими кубиками, разделив его на две горки. Потом взяла луковицу, разделала её несколькими ударами ножа, покрошила крупными кусками. Чеснок раздавила плоской стороной лезвия, мелко порубила. Всё это отправилось в миску к сердцу и салу.

— Теперь — прокручиваем, — скомандовала она.

Я встал к мясорубке, принялся крутить рукоять. Грумхильда закладывала в горловину куски сердца вперемешку с салом и луком. Тяжёлый винт проворачивался с глухим скрежетом, перемалывая мясо в однородную массу, которая выползала из решётки и падала в подставленную миску. Пошёл сырой запах с чесночной остротой.

— Теперь специи, — сказала Грумхильда, когда миска наполнилась.

Она добавила в фарш соль, перец, щепотку сушёного тимьяна и одно сырое яйцо. Тщательно перемешала всё руками, пока масса не стала гладкой и слегка липкой.

— Теперь тесто, — объявила орчиха. — Тут я попрошу тебя помочь.

— Сделаем песочное, — кивнул я вставая. — Только масла у нас мало.

— Масло есть, — Грумхильда полезла в кладовую и вернулась с глиняным горшочком. — Вот, я утром нашла. На пирог должно хватить.

Я взялся за тесто. Муку просеял в миску, добавил соль, холодное масло, нарезанное кубиками, и принялся перетирать всё пальцами. Масло крошилось, смешивалось с мукой, превращаясь в золотистую крупку. Потом я добавил яйцо и ложку ледяной воды, быстро замесил, скатал в шар и убрал в холод. Интересно, а нормальные холодильники здесь есть?

— Ловко, — оценила Грумхильда. — У тебя пальцы так и мелькают.

Она порылась в шкафу и достала узкое глиняное блюдо с высокими бортами, смазала её маслом и присыпала мукой. Я достал тесто, раскатал в пласт толщиной с полсантиметра, выложил в форму так, чтобы края свисали наружу.

— Хорошо, — сказала орчиха. — Теперь начинку.

Орчиха выложила паштетную массу в форму, утрамбовала ложкой, разровняла. Сверху разложила оставшиеся кубики сала, они должны были вытопиться при запекании и пропитать паштет жиром. Я накрыл начинку вторым пластом теста, защипал края, сделал несколько проколов вилкой, чтобы выходил пар. Сверху смазал остатками яйца.

— В печь, — скомандовала Грумхильда. — На средний жар. На час примерно.

Я хотел добавить немного маны в будущий пирог, но почему-то она рассеялась, так и не изменив ничего. Странно. Наверное, система понимает, что это не моё блюдо, или, возможно, ещё было слишком рано для этого. Поэтому поставил форму в печь и прикрыл заслонку. Позже попробую ещё раз. Грумхильда же вытерла руки о передник и села на лавку.

— Теперь ждать, — сказала она, вытягивая ноги.

— Мне в город пора собираться, — сказал я и добавил. — А тебе не нужно в гильдии переоформлять лицензию?

— Успею, — орчиха махнула рукой. — У меня лицензия есть, только нездешняя, из соседнего города. Не к спеху. Я пока тут освоюсь. Двор приберём, дровницу новую заложим, постираю заодно. Дел хватит.

— Ладно, — я кивнул. — Тогда я поеду сразу после завтрака.

Завтрак поспел через час с небольшим. Я достал форму из печи и поставил на стол. Корочка у «сердечного хлеба» получилась румяной с лёгким глянцевым блеском от яйца. Из проколов поднимался пар, пахнущий мясом, чесноком и тимьяном. Я дал пирогу постоять минут пять, потом осторожно перевернул форму на деревянную доску. Пирог вышел легко, не развалился, сохранив форму.

Снова попробовал добавить маны, но в этот раз уловил лишь лёгкое изменение запаха. Ладно, значит, буду улучшать только свои блюда. Да и пирог не добавился в кулинарную книгу, видимо, потому, что готовила в основном Грумхильда, а я только помогал.

— Красота, — выдохнула Грумхильда, разглядывая пирог.

Я нарезал его толстыми ломтями. На срезе было видно сочное мясо паштета с вкраплениями сала и тонкий слой рассыпчатого теста. Запах стоял такой, что у меня свело желудок.

Каждому досталось по здоровенному куску. Только Бекону отрезал маленький кусочек, без теста, только паштет. Кот понюхал, лизнул и вдруг замер. Потом посмотрел на меня круглыми глазами, будто спрашивая: «Это что такое? Это вообще съедобное?» — и принялся есть, быстро и жадно. Я положил ему ещё несколько обрезков от сердца, не голодать же коту!

Мы сидели за столом в обеденном зале. Фёдор, склонившись над своей тарелкой, жевал молча, закрыв глаза. Его огромные челюсти двигались ритмично, как жернова, и на лице застыло выражение абсолютного блаженства. Грумхильда ела быстро, откусывая большие куски и запивая их водой, но по тому, как она время от времени вздыхала, было ясно, что и ей нравится.

— Хорошо, — прогудел Фёдор, проглотив очередной кусок. — Очень хорошо. Мясо мягкое. Тесто хрустит. И сало… сало тает.

— Это всё она, — я кивнул на орчиху. — Я только помогал.

— Вместе готовили, — поправила Грумхильда. — Я бы одна такое тесто не сделала, так что не скромничай.

Бекон доел свою порцию, облизнулся и требовательно мяукнул. Я отрезал ему ещё кусочек. Кот съел и второй, потом сыто заурчал и запрыгнул на лавку, свернувшись клубком.

Я смотрел на Грумхильду. Она сидела, откинувшись на спинку стула, и вытирала руки полотенцем. Лицо её раскраснелось от жара печи, но взгляд был спокойным и довольным. Настоящий пекарь. Простой, без затей, но с золотыми руками и врождённым чутьём на продукты.

— Знаешь, — сказал я, отодвигая тарелку, — а ты мне здорово помогаешь. Не только с готовкой. Вообще.

— А ты думал, я буду сложа руки сидеть? — орчиха усмехнулась. — Я, Винтер, привыкла работать. И привыкла, чтобы вокруг был порядок. У тебя тут, конечно, не дворец, но место хорошее. И помощники хорошие. Так что давай, езжай в свою ратушу, решай дела. А мы тут сами управимся.

— Угу, — подтвердил Фёдор. — Я двор доделаю. И дровницу новую начну. Только досок надо найти.

— За забором посмотри, — сказал я. — Там вроде было несколько. Если не хватит, в лесу сухостой поищи. Спроси у Линелии, она подскажет, где лучше всего брать.

— Спрошу, — кивнул минотавр.

Я встал, потянулся и направился к себе собираться. Настроение было странным: с одной стороны, впереди ждала бюрократическая волокита, возможные козни от князя и куча нерешённых проблем. С другой — за спиной оставалась надёжная команда, знающие своё дело. И это придавало сил.

Надел чистую рубаху, проверил, лежат ли в котомке документы: выписка из налоговой книги, рекомендательное письмо от торговца, купчие на землю и записная книжка деда. В Бешаль я ехал не просто за разрешением, а ехал с доказательствами. И морально был готов к тому, что Свиридов уже расставил свои сети. Кублицкий предупреждал, что князь не любит, когда ему отказывают. А я отказал уже дважды.

— Тефтелька готова, — раздался голос Фёдора с улицы. — Я её запряг.

Я вышел во двор. Телега стояла у крыльца, кляча нетерпеливо перебирала копытами. Грумхильда и Фёдор стояли рядом.

— К вечеру вернусь, — сказал я, забираясь на облучок. — Двор чтобы был в порядке. Дровницу хотя бы начать. И за сараем присмотрите, может, там ещё что обгорело, чего мы вчера не заметили, — я глянул на кота. — Оставляю тебя за всем присматривать.

— Он-то уж точно присмотрит, — кивнула орчиха. — Езжай спокойно.

Я хлестнул вожжами, и Тефтелька тронулась. У калитки я обернулся. Фёдор уже взялся за грабли. Грумхильда шла к колодцу, где в бадье отмокала одежда. А на крыльце сидел Бекон и смотрел мне вслед, лениво помахивая хвостом.

— Без меня не деритесь, — крикнул я.

Ответом мне был дружный смех орчихи и рокочущий гул минотавра.