Глава 14

Отпуск пришёлся как нельзя более вовремя. Трёхлетний контракт Ланы скоро истекал, и лейтенант Дюпре ещё до последнего рейда начала мягко интересоваться, собирается ли капрал Дитц его продлевать. В очередной раз отделавшись неопределенным: «Надо посоветоваться с па!», Лана действительно попыталась связаться с отцом. Попыталась, и не смогла. На вызовы Конрад Дитц не отвечал, на сообщения – тоже.

Не любившая (и не умевшая) пользоваться своими связями, Лана всё-таки решила плюнуть на имеющуюся теперь субординацию и набрала личный номер майора Рипли. И одного взгляда на лицо старого знакомого хватило ей, чтобы сердце пропустило удар. Настолько фальшивой улыбки на лице командира базы «Лазарев» она не видела никогда.

– Что с па? – спросила Лана без обиняков, не давая собеседнику опомниться. – Вы никогда не врали мне, сэр, и не стоит начинать сейчас. Что с ним?

И бравый майор вдруг разом осунулся и постарел.

– Конрад умирает, девочка.

Пол казармы ощутимо качнулся под ногами девушки, и она почти прокричала:

– Что значит – умирает?! Что вы несёте, сэр, па здоров, как…

Вокруг начали собираться привлечённые воплем сослуживцы, но Лане было не до того.

– Это Дарлинг, малыш. Чем-то он там надышался. Какая-то пыльца, что ли… столько лет всё было в порядке, а тут вдруг эта дрянь проснулась и начала размножаться, забивая сосуды. Кровообращение уже почти по нулям, три инфаркта один за другим, его мозг снабжают кислородом иску…

– Так надо заменить сердце, и всё!..

Она наскоро прикинула состояние счета, приятно изменившееся после призовых за «Стил Флауэр» и еще полудюжины по-настоящему прибыльных операций, в которых ей довелось поучаствовать за два с лишним года службы в Дивизионе. Ерунда, хватит на десяток новых сердец! На полсотни!

– Ты не поняла. Можно заменить сердце, почки, печень… всю систему кровообращения не заменишь. Конрад запретил тебе говорить, но раз уж ты сама… это конец, Лана.

– Я вылетаю, – бросила капрал Дитц, одновременно с разговором посылая запрос компании «Фредериксон и сыновья».

Здесь, на Иллирии, где базировался полк, в который входила рота, увы, уже покойного капитана Рурка, именно эта фирма предоставляла услуги частного извоза по высшему разряду – и высшей ставке, конечно. Самого Фредериксона уже давненько не было в живых, как и сыновей, но внуки прекрасно справлялись с семейным бизнесом. Свободный курьер у них сейчас был, что позволяло избежать медлительных рейсовых кораблей и пересадки на Большом Шанхае.

– Не смей! – куда и делась скорбная растерянность первых минут разговора. – Думаешь, Зверюга просто так не захотел, чтобы ты знала? Тебя же убьют здесь, кретинка!

– Может, убьют. А может, и нет. Я прилечу в любом случае. Где он лежит?.. А, неважно. Объясните там всем, что если они посмеют отключить систему до моего прилета, я спалю эту лавочку. Поэтажно, начиная с верхнего.

– Лана…

– Довольно, сэр. У меня нет времени на пререкания, пришел запрос на оплату маршрута. Убьют – так убьют. Главное, чтобы убили после того, как я увижусь с па, а не до.

Лана отключила связь и только тут сообразила, что следовало бы перейти в приватный режим: вокруг столпился чуть ли не весь взвод. Точнее, то, что осталось от него после трижды проклятой Джокасты. Отпускные свидетельства были выданы только три часа назад, и народ ещё не успел разлететься кто куда. Впереди всех, прямо напротив девушки, стояла лейтенант Дюпре. И выражение её лица не сулило подчиненной ничего хорошего.

– Кого убьют? – мягко поинтересовалась командир взвода. Теперь, после гибели капитана Рурка, именно её кандидатура была самой вероятной на должность ротного. По слухам, приказ о производстве в звание и назначении будет подписан на днях… – Где убьют? Почему убьют? Кто убьет?

Врать не было никаких сил. И смысла тоже: чтобы Стерва – да не определила?!

– Меня. На Алайе. «Гиксосы».

Лейтенант потёрла висок, утрясая в голове полученную информацию. Пальцы, покрытые после тяжёлого ожога новенькой, слишком розовой и блестящей, кожей странно выглядели рядом с черными полосами родовых знаков.

– И что же вчерашняя школьница успела натворить такого, что дома её грохнет не кто-нибудь, а Жандармерия?

А, семи смертям не бывать…

– Услышала Зов.

– И что? Мы все его слышали.

– В девять лет.

Недоуменный гул, состоящий в основном из возгласов мринов «Бред!» и «Так не бывает!», пронесся над плотным кольцом слушателей и затих. Кстати, удивлены были, кажется, далеко не все. И у Ланы почему-то создалось впечатление, что как минимум лейтенант не услышала ничего нового.

– Подробнее, – уронила комвзвода, недвусмысленным жестом призывая собравшихся к тишине.

– Что – подробнее?! Мэм, ну некогда мне, как вы не понимаете! Курьер вылетает через час!

– Десять минут у тебя есть. Я жду. Если верить нашей науке, Зов после смены первого зуба – нонсенс. Так что?

Лана окинула взглядом стоящих вокруг товарищей и поняла, что отвертеться не удастся. Мрины, которых обсуждаемая тема касалась напрямую, проталкивались вперёд, оттесняя людей.

– Вот и «гиксосы» сказали – нонсенс. Это эпилептический припадок был, или чем там никчёмы болеют? Никчёмой была – никчёмой и останешься. Брысь с Алайи, если хочешь жить. Тут кое-кто интересовался, как меня занесло в «Сан-Квентин»… так и занесло. «Сан-Квентин» тогда принимал, а «Крыло» – нет. Все просто.

– Да уж, – пробормотал стоящий рядом с Эрнестиной Ходок. – Я, в целом, понимаю, чего они взъелись… но всё равно, Зов – это классно! Неважно, когда!

– Классно? – прошипела Лана, чувствуя, как становится пустой и лёгкой голова. – Классно?! Для Ланы Кронберг – наверное. Лане Кронберг, которую насиловали собственные братья, а колотили все, кому она попадалась под руку… Лане Кронберг, которую попытались забить – не побить, а забить до смерти, Ходок, ощущаешь разницу? – за то, что, не жравши два дня, она спёрла на кухне кусок хлеба… Лане Кронберг, которую продали соседу-вулгу, как ненужный хлам… да, ты прав, Лане Кронберг Зов был нужен. Я бы даже сказала, жизненно необходим.

Лана перевела дыхание и почти неслышно – для людей неслышно, мринам-то что? – закончила:

– А на кой сдался Зов Лане Дитц? У меня было всё: отец, друзья, какое-никакое положение в обществе, возможность выбирать, где служить и кем вообще быть… так нет же, припёрся на мою голову! И теперь мне, видите ли, нельзя попрощаться с умирающим отцом, потому что если я сунусь на Алайю, меня могут убить. Убить за то же самое, что вас – всех вас! – делает полноценными и полноправными гражданами.

Она окинула взглядом застывшие лица окруживших её мринов и безнадёжно махнула рукой.

– Всё, народ, мне некогда, пора собираться.

Что-то решившая для себя лейтенант шагнула вперед и осторожно положила ладонь на вздрогнувшее от прикосновения плечо.

– На этом твоём курьере ведь не одно пассажирское место, правда? Подбросишь командира? Давненько я на родине не была…

– … и за это время родина, похоже, преизрядно опаскудилась, – демонстративно вздохнул Ходок. – Возьмёшь попутчика, Локи?

Такси с трудом пробиралось через запруженный машинами город. Эх, надо было заказывать «воздух»… да что уж теперь…

Лана, уткнувшись головой в стекло, безучастно смотрела в окно. Она устала. Перелёт оказался коротким, но предельно напряжённым.

Пилот курьера, получивший в качестве надбавки за скорость месячное жалованье, подошёл к делу со всей ответственностью и расстарался по полной. Выбранный им курс предполагал почти непрерывное выстраивание пространственных Врат, а этот процесс уж никак не добавлял хорошего самочувствия. Под конец путешествия девушке казалось, что у неё не осталось сил вообще ни на что, а вот поди ж ты – на удивление всё-таки хватило.

Лазарев изменился за те три земных года, что она провела в Легионе. Столица Округа Зель-Гар словно усохла, стала тесной и тёмной. Сузились улицы, дома сделались ниже и грязнее. Иллюминация, украсившая город по случаю приближающегося Рождества – мрины не верили ни в Бога, ни в чёрта, но повеселиться любили, каков бы ни был повод – выглядела откровенно жалко. В настроении ли наблюдательницы дело? Или Алайя – действительно захолустье?

Наконец такси доползло до главного входа в «Лоранс Харт». Лана, не раздумывая, перебросила на счет водителя двойной счётчик и выпрыгнула из машины, не дожидаясь полной остановки. Промелькнул ярко освещенный козырёк… раздвижные двери, едва успевшие убраться с дороги целеустремленно движущейся девушки… пустой вестибюль… стойка, за которой откровенно скучала пожилая мрина в безукоризненной белой форме…

– Куда это вы собрались? – ударил в спину скрипучий голос.

– Конрад Дитц?! – выдохнула Лана, притормозив и развернувшись на каблуках к оставшейся за спиной стойке.

– Секундочку… да, Конрад Дитц, у нас, палата 3021. Но к нему нельзя.

– Почему?

Матрона за стойкой оскорблённо поджала губы:

– Время посещений давно закончилось. И в любом случае там сейчас и без вас тесно. Приходите завтра. Завтра, вы меня поняли?

– Но мой отец… сестра, я должна…

– Вы должны немедленно покинуть клинику, голубушка. Завтра. Всё завтра.

Лана задохнулась, пытаясь найти аргументы, которые могли бы поколебать эту мегеру. И, пожалуй, не её одну. Из неприметной двери за спиной непреклонной дамы выглянул один мрин в форме охранника… чуть посторонился… появилась голова второго…

Спокойный голос лейтенанта Дюпре прозвучал совсем рядом:

– Я уверена, сестра, всё можно уладить. Мой капрал полгалактики пролетела, чтобы успеть увидеться с отцом до того, как он уйдёт по Радуге… восемнадцать Врат за неполные сутки… неужели вы её выгоните?

Первый охранник наконец показался во всей своей красе: лет двадцати пяти (алайских), худощавый, подтянутый, явная «армейская косточка»… плохо. Армия Алайи не слишком жаловала легионеров, в особенности местных уроженцев, полагая их предателями, бросившими родину ради сытного куска. То, что тех, кто вербовался в Легион, в родной армии отнюдь не ждали, в расчёт не принималось.

Однако испытующе прищурившийся мужик повёл себя неожиданно:

– Восемнадцать Врат? Это на чем же их можно соорудить за такое время?

– Я наняла курьерский корабль, – пробормотала Лана, прикидывая, как бы всё-таки прорваться к лифтам и с отчаянием понимая, что затея пустая. Станнер за поясом охранника убить не мог ни при каких обстоятельствах, но приходить в себя пришлось бы не один час. Это не считая разборок с полицией.

– Ну-ну… – дядька вышел из-за стойки и остановился в шаге от девушки, разглядывая её, словно какую-нибудь диковину. – И вы ещё стоите на ногах? А не пусти мы вас – небось, попробуете взобраться на тридцатый этаж по стене? Знаете, я даже не удивлюсь, если у вас получится. Лифт номер пять, джи, прошу вас. Сестра, я сам провожу капрала и её спутников.

– Но как же?! – взвилась дама за стойкой.

– Молча, сестра. Молча.

Бесконечный коридор был белым и пустым. Почти пустым и почти белым. Возле одной из дверей сгорбилась в нелепом пластиковом креслице фигура в чёрной форме Легиона, уткнувшаяся в чёрные ладони чёрным же лицом. Заслышав звук приближающихся шагов, человек отнял руки от лица, поднял голову и тут же распрямился, как отпущенная пружина.

– Лана!

– Дядя Джим… ой… виновата, сэр!

– Да иди ты со своей субординацией! – знакомые лапищи обхватили Лану, прижали к груди, стиснули. – Я проспорил, надо же!

– Проспорили?

– Мне пришлось признаться Зверюге, что ты всё знаешь. Иначе не получалось, он требовал отключить его от системы, подписал всё, что только можно. И Конрад сказал, что ты прилетишь сегодня. Я убеждал, доказывал, подсовывал расписание рейсов, но ты же знаешь своего отца? Ну-ка, посмотри на меня! Сколько Врат?

– Достаточно, – насупилась Лана. – Сюда?

Майор Рипли кивнул, коротко ответил на приветствие Ходока и Эрнестины и сделал шаг в сторону.

В большой палате царил мягкий полумрак. Оборудование, перемигивающееся разноцветными огоньками… несколько людей в штатском… всё это Лана рассмотрела потом. В первую секунду она увидела только кровать и человека на ней. Незнакомого человека.

Серая кожа, обтянувшая череп, была едва видна под мешаниной трубок и проводов. Рука поверх одеяла напоминала паучью лапу, ссохшуюся и страшную. Прозрачная маска, закрывала рот и ноздри, но смысл её оставался тайной: судя по всему, за человека на кровати дышал один из приборов… неужели это – Конрад Дитц?

Бесцветные губы слегка шевельнулись под маской, измученные глаза заискрились. Сидящая на единственной табуретке справа заплаканная толстуха, похожая на содержательницу дешёвого борделя, обернулась и неожиданно легко поднялась на тумбообразные ноги. Скомканные бумажные платки посыпались с подола безвкусного цветастого платья на пол, где уже валялась целая груда таких же.

– Садись, деточка. Садись. Говорить старик Конни не может, но может писать – видишь планшет?

Лана осторожно присела на табуретку и уловила в глазах отца вопрос, направленный… ну да, кто-то был так наивен, что думал – Стерва с Ходоком останутся в коридоре? Ага, сейчас.

– Сэр, – Эрнестина Дюпре отдала честь, неловко откашлялась и повторила: – Сэр! Я – лейтенант Дюпре, командир взвода, в котором служит капрал Дитц. Со всей ответственностью заявляю вам, что такой подчинённой и такой дочерью можно только гордиться. И заверяю вас, что мы с капралом Дерринджером проследим за тем, чтобы во время пребывания на Алайе ни один волос не упал с её головы. С вашего позволения, сэр.

Она коротко склонила голову, поманила за собой Ходока и выскользнула за дверь. Мужчины – Рипли; высокий костистый джентльмен средних лет с безупречной выправкой, на котором гражданский костюм сидел, как на корове седло; и неопределённого возраста замызганный лохматый тип, похожий на портового забулдыгу, по случаю разжившегося почти чистой рубашкой – вслед за толстухой отошли подальше.

«Засранка» – извлекла из виртуальной клавиатуры подрагивающая рука Конрада Дитца.

– А ты что же, решил удрать, не попрощавшись? – деланно возмутилась Лана сквозь комок в горле. – Свинство это с твоей стороны, па!

«Не заводись».

– Не буду. И даже плакать не буду.

«Правильно. Плакать глупо. Жизнь это дорога, но и смерть – тоже дорога. Просто она ответвляется от жизни, вот и всё».

– Да, па.

«И любая дорога начинается с обочины, запомни это. Когда-то я этого не знал. Потом знал, но забыл. А потом я увидел на обочине рыжую девчонку, и моя дорога сразу стала длиннее».

– Спасибо тебе, па.

«Не стоит. Сейчас я дошёл до развилки. И мне не о чем сожалеть. Конечно, я хотел бы дождаться внуков и вывести их на дорогу, как тебя когда-то. Не судьба».

– Прости меня, па, я… я не успела…

«Мне не за что тебя прощать. Я могу только надеяться, что и тебе не за что прощать меня».

– Конечно, не за что!

«Хорошо. И вот что. Обещай мне, что если ты увидишь человека на обочине, ты поможешь ему выйти на дорогу».

– Обещаю, па.

«Молодец. А теперь давай споём. Сочельник, все-таки. Ты не забыла нашу песенку?».

– Не забыла, па. И не забуду.

Лана сглотнула. Первые слова дались с трудом, а потом голос набрал силу:

Они пели, и человек на кровати улыбался, радостно и немного застенчиво, как хорошо воспитанный ребенок при виде подарков, грудой наваленных под елкой. А когда песня закончилась, он решительно взял правой, совсем не дрожащей сейчас, рукой ладонь Ланы, и прижал её пальцы к красному рычажку под самым большим дисплеем. Многозначительно опустил веки.

Дочь Конрада Дитца на секунду зажмурилась, удерживая непослушные слезы. Выпрямилась. И перекинула рычажок.

Приборы взорвались какофонией зуммеров. Минуту спустя в палату быстро вошёл дежурный врач, оценил обстановку одним взглядом и негромко произнес:

– Время смерти…

За окном палаты в чёрном ночном небе расцвели гроздья фейерверка: христиане Алайи и примкнувшие к ним мрины праздновали приход Рождества.

В лазаретах, госпиталях и клиниках не нравится никому. Во всяком случае, когда речь идет о пациентах и посетителях. Возможно, врачи и сёстры получают удовлетворение от своей работы, но его размеры должны быть поистине колоссальными, чтобы компенсировать… всё это.

Белизну стен и пола. Гнетущую тишину. А самое главное – запах. Ведь у чувств и эмоций есть свой аромат, и порой он куда сильнее и вещественнее, чем амбре людей и материальных предметов. Причём если в военных госпиталях (вероятно, за счет контингента) доминирует всё-таки запах борьбы за жизнь, то здесь, в коридоре тридцатого этажа клиники «Лоранс Харт», несло унылой безнадёжностью и неминуемой смертью. Впрочем, коридор был ещё ничего. А вот палата и человек на кровати…

Эрнестина оперлась лопатками о стену справа от двери и попыталась выбросить из головы ощущения, охватившие её в палате отца Локи. Получалось плохо: каждый фактор по отдельности был вполне средним, но всё вместе выходило за любые рамки.

Лейтенант Дюпре была не робкого десятка, но от вида Конрада Дитца её пробрал озноб. Может быть, его запрет сообщать дочери о болезни и приближающейся смерти объяснялся не только страхом за её жизнь? Может быть, он просто не хотел, чтобы Локи увидела его таким? Кто-то там сказал, что запоминается последняя фраза – что, если то же относится и к последнему взгляду?

А люди? Люди в палате! Ну, майор Рипли – понятно. И дядька в скверно сидящем костюме – тоже. Легион как он есть, ни убавить, ни прибавить. Кстати, мужик хорош. На редкость. А что навскидку раза в два старше, так это ничему не мешает. И никому. Жаль будет, если этот красавец сейчас просто уйдёт. Хотя… куда он денется? Уж в мужских-то взглядах Эрни Дюпре разбиралась. Странные мысли рядом со смертным одром? Бросьте, живым – живое!

Но вот тётка… кто мог ожидать, что эта корова способна так двигаться?! Похоже, проводить сержанта Дитца пришли те, кого он когда-то строил в три ряда, иначе откуда бы взялась эта мягкость движений, которой не служил помехой даже изрядный слой сала. Однако если так рассуждать, то и бродяга… а почему нет? Тем более что бродяга какой-то странный.

Лейтенант воспроизвела в мозгу картину целиком, со всеми нюансами, и вдруг поняла, что её насторожило. От бродяги не пахло. Совсем. То есть, какие-то запахи присутствовали, разумеется, но портовый отброс пахнет совсем не так. Да и руки, точнее даже не сами руки, а ногти… ухоженные, хоть и грязные… кто же ты такой? Надо бы обменяться впечатлениями с Ходоком, вдруг что-то конкретное вырисуется.

На этом месте размышления Эрнестины были прерваны. Из-за неприметной панели метрах в десяти, оказавшейся дверью, выскользнул врач. Дошел до палаты и, не удостоив легионеров даже беглым взглядом, вошел внутрь. Коридор сразу наполнился верещанием тревожных сигналов, и стоящий слева Ходок кинул на командира вопросительный взгляд. А потом зуммеры стихли, и холодный незнакомый голос отрешенно произнес старую, но от этого не менее страшную формулу. Дальний поворот коридора, поднатужившись, родил двоих служащих госпиталя с каталкой. Бедняжка Локи…

Сама Эрнестина не помнила ни отца, ни матери, так что представить себе чувства человека, потерявшего родителей, не могла. Зато она знала – все они знали – что такое потерять хорошего командира. Эх, Малькольм… а Локи, выходит, вдвойне перепало. Ну что за жизнь?!

Вслед за врачом, сделавшим подчинённым почти неуловимый знак не суетиться, из палаты вышли майор Рипли и штатские. Дверь закрылась, давая возможность Локи побыть наедине с отцом.

«Бродяга» бочком-бочком двинулся к лифтам. Толстуха трубно высморкалась и высказалась в том плане, что «Хорошая у Зверюги дочка, правильная!».

– Кремень девка, – подтвердил господин в костюме и протянул руку Эрнестине:

– Кесслер. Капитан Джошуа Кесслер. Для вас – просто Джош.

– Эрнестина, – лейтенант не отказала себе в удовольствии игриво хлопнуть ресницами, и была вознаграждена загоревшимися в глазах мужчины искорками.

– Спасибо вам, Эрнестина, – искорки – искорками, но тон мужика был абсолютно серьезен. – Будь у меня дети, я хотел бы, умирая, услышать то, что вы сказали Зверюге. Спасибо.

Лейтенант с удивлением почувствовала, что краснеет.

– Я сказала правду, сэр.

– Тем более. Вы не в курсе…

Дверь палаты открылась и в коридор вышла Дитц. Парадная выправка, невозмутимое лицо, ровный шаг… вот только пальцы немилосердно комкали форменное кепи. Плотная ткань потрескивала, кое-где уже появились первые лохмотья.

Лицо толстухи искривилось, глаза наполнились слезами, но сразу несколько грозных взглядов пригвоздили её к месту, и женщина не посмела заплакать.

Локи глубоко вздохнула, передёрнула плечами и повернулась к врачу:

– Когда я смогу забрать тело?

– В любой момент, джи Дитц, – мягко проговорил врач, и тут произошла катастрофа.

Должно быть, к Локи впервые обратились так – до сих пор «джи Дитц» был только её приёмный отец. Она качнулась, снова попыталась вздохнуть, слепо зашарила свободной от кепи рукой по воздуху… Кесслер метнулся вперед, подхватывая её под локоть. Крышечка извлеченной из-за пазухи большой плоской фляги (так вот почему костюм так сидит!) откинулась, и в ноздри присутствующих ударил резкий запах чего-то исключительно крепкого, настоянного на кофе. Девушка сделала большой глоток, задохнулась, запрокинула голову, но внутренние тормоза не выдержали, и она разрыдалась, неудержимо и горько.

Первым сориентировался Ходок: отпихнув отставного капитана, он прижал голову Локи к своей груди, обхватил так, чтобы никто не мог видеть даже краешка её лица, и что-то зашептал. Постепенно рыдания девушки затихали, она что-то забормотала, ответные реплики Дерринджера стали отчетливее и громче:

– Ну, пообещала… ничего ты не нарушила… так ведь ты и не плачешь… ты ж крепче пива ничего не пьёшь, вот слезы и брызнули, а ты ни при чем… ну тише, тише… умница… тише…

Наконец Локи отняла лицо от промокшего мундира Ходока. Легко и тихо – очень легко и очень тихо – подошедшая толстуха протянула ей пачку бумажных платков, вынутую из огромной аляповатой сумки, усыпанной стразами. Лейтенант Дюпре стояла достаточно близко, чтобы заметить внутри дурацкого сооружения кобуру с весьма нехилым стволом, закреплённую так, чтобы оружие можно было выхватить в любой момент, не роясь среди всякого хлама. Вот тебе и корова…

Врач неловко переступил с ноги на ногу и покосился на майора Рипли. «Лана» одними губами подсказал тот.

– Лана, вы можете забрать тело прямо сейчас. Но, если позволите, я бы рекомендовал вам похоронное бюро на минус втором этаже. Оно работает круглосуточно, цены вполне умеренные… связать вас с менеджером?

– Свяжите, – дёрнула головой Дитц.

Казавшаяся монолитной стенная панель отъехала в сторону, и через несколько секунд на открывшемся дисплее возник благообразного вида мрин, изо всех сил старающийся придать себе вид одновременно соболезнующий и деловитый.

– Меня зовут Лана Дитц, – начала Локи. – Только что в палате 3021 скончался мой отец, Конрад Дитц. Я хочу организовать похороны.

– Наше бюро к вашим услугам, джи Дитц, – на сей раз Локи не дрогнула. – Какой именно обряд вы предпочитаете? Вам известно, к какой конфессии принадлежал ваш досточтимый отец? Мы можем предложить…

– Военные похороны, – отрезала девушка, прерывая поток словоизвержения. – Обряд марсари.

Служащий бюро поперхнулся, некоторое время помолчал, переваривая поступившую информацию, и осторожно поинтересовался:

– Вы уверены? Как я понимаю, ваш отец не мрин и…

Лана «Локи» Дитц словно проснулась. На усыхающего на глазах дяденьку, опасно прищурившись, в упор смотрел капрал Планетарно-десантного Дивизиона.

– Он истинный марсари. Он воспитал меня – мрину из прайда Зель-Гар – как марсари. Военные похороны будут проведены по полному обряду марсари, джи. Если ваше бюро не в состоянии оказать мне эту услугу, я обращусь туда, где смогут предложить лучшее обслуживание. Или существуют проблемы технического характера?

– Никаких проблем, джи Дитц, никаких проблем! – зачастил почтенный гробовщик. – Обряд марсари… конечно… только это стоит довольно…

Локи молча сунула браслет под считыватель, царапнула сенсоры… глаза мрина на дисплее почтительно округлились. Причитания закончились, начиналась работа. И опытный менеджер сообразил, что в сиропных утешениях эта конкретная клиентка не нуждается. Или нуждается, но не от него. А потому следует немедленно перейти к делу и прекратить профессиональный трёп – от него ждут не показной скорби и подобающих моменту благоглупостей, а конкретных действий.

– Нам понадобится около сорока часов, джи. Однако военные похороны по полному обряду марсари требуют открытого пространства. Вы уже решили, где будет проходить церемония?

Майор Рипли выдвинулся вперёд и слегка потеснил девушку перед дисплеем.

– Доставьте всё необходимое на базу Галактического Легиона «Лазарев». Кесслер, вы с Маркс задержитесь до похорон? Я полагаю, мы назначим время на полдень, следующий за сорока часами.

Ответить капитан не успел – женщине, должно быть, надоело стоять молча и она решительно шагнула вперед:

– Конечно, мы задержимся. И постараемся дозваться ещё кого-нибудь из тех шелудивых щенков, которых Зверюга сделал людьми. У нас около шестидесяти часов? Им хватит. Лесли Хукеру хватит точно. Да и Флора Кляйн пусть только попробует не прилететь, дрянь белобрысая!

«Саламандра» неслась по ночному Лазареву так, что у лейтенанта Дюпре не осталось никаких сомнений в том, кто учил водить Лану Дитц. Причём если движения Локи были пока ещё чуть резковаты (от общего бурления жизни в венах, надо полагать), то майор Рипли вообще почти не шевелился. Он-то не шевелился, а вот все остальные участники движения пошевеливались, ещё и как. Жить хотели, наверное.

Бравый майор вообще понравился Эрнестине. Не в той же мере, что капитан Кесслер, но понравился. Правда, тут мог срабатывать фактор отсечения: на безымянном пальце левой руки Джеймса Рипли поблескивало гладкое золотое кольцо. Принципов, касающихся отношений между полами, у лейтенанта Дюпре было не так уж много, но женатые мужчины не являлись в её глазах сексуальными объектами. Поразвлечься Эрни любила, но подлость не входила в её представления о развлечениях.

Что же до всего остального, то стиль этого чернокожего мужика определенно пришёлся Эрнестине по вкусу.

– Какая ещё гостиница?! Это неприемлемо, лейтенант. Мэм Рипли уже приготовила комнаты и ждёт нас к ужину… к завтраку… к столу, короче. Багаж? Заскочим в космопорт, это почти по пути. Возражения не принимаются!

«По пути» было именно почти, но майор ухитрился добраться до космопорта исключительно быстро. Лану из машины не выпустили, Рипли остался с ней, а Эрнестина с Дерринджером споро приволокли баулы, оставленные в камере хранения.

Потом была дорога до базы, завершившаяся возле ворот КПП. Машину осветили – и просветили – со всех сторон. Четверо дюжих охранников проверили всех, сидящих внутри, включая самого командира базы. Такой подход пришёлся Эрнестине по душе, как и аккуратная форма служащих, и свежая краска на ограждении. Здесь дело было поставлено явно лучше, чем в той дыре на Гардене.

Плюгавый пожилой мужичок с лицом запойного пьяницы склонился к правой передней дверце и сочувственно улыбнулся опустившей стекло Локи:

– С возвращением, красавица!

– Капрал Шольц, – в голосе девушки звучали странные нотки. Она знала этого человека, но, похоже, недолюбливала. – Всё ещё служите?

– Да уж на пенсию скоро. Добро пожаловать домой!

Ворота раздвинулись, и машина мягко покатилась по территории базы, сразу свернув к домам, занимаемым офицерами. На террасе одного из них стояла, зябко кутаясь в потрепанную форменную куртку, красивая женщина с длинными черными волосами. Свет стилизованного под старину фонаря, свисавшего с обрешетки верха террасы, ярко освещал её лицо, и было видно, что карие глаза покраснели от слез. Заметно выступающий живот яснее ясного говорил о том, почему майор Рипли не взял жену с собой в клинику.

Когда «Саламандра» остановилась, женщина сбежала с крыльца, оступилась… но Локи с воплем «Дамарис!» уже выскочила из машины и не позволила мэм Рипли упасть. Возникшую суматоху немедленно пресёк хозяин дома, и после торопливых представлений все двинулись внутрь, откуда веяло теплом и упоительными ароматами жареного мяса и каких-то маринадов.

Правда, вяло ковыряющаяся вилкой в тарелке Локи недолго пробыла за столом и почти сразу ушла наверх. Минут через двадцать супруги Рипли заметно занервничали, что было, в общем-то, вполне объяснимо: дочери покойного сержанта не стоило сейчас быть одной. Но дело-то как раз в том и заключалось, что одна она не была!

Майор, поймавший понимающую усмешку, которой обменялись гости, вопросительно приподнял бровь, и Эрнестина решила внести ясность:

– С Ланой всё в порядке. У неё посетители.

– Посетители?

– Да. Мальчик и девочка, совсем маленькая. Мальчик вместе с Локи рассказывает девочке сказки про дедушку Конрада. Лана уже улыбается. Сквозь слёзы, правда, но улыбается.

Рипли покачал головой с задумчивой улыбкой:

– Черт! Сколько лет живу на Алайе, а всё никак не привыкну к тому, что для мринов не проблема услышать, что происходит в комнате наверху.

– Врожденные способности, сэр. Точно такие же, как явная одарённость вашего сына в области ситуационной психологии, – вклинился Дерринджер. – Мало ведь сообразить, что и как надо делать. Надо ещё суметь сделать именно это. Такое не каждому дано, сэр. Не знаю, какой из него может получиться солдат, а вот врач… вы уже думали о его будущем?

Родители Джеймса Элджернона Рипли-младшего неуверенно переглянулись. Дамарис слегка пожала плечами:

– Думаю, пока ещё рано об этом говорить. Джимми только восемь, ну, почти, и…

– Восемь? – вытаращил глаза Дерринджер. – Вы считаете, что в восемь лет рано думать…

– Полагаю, мэм Рипли имела в виду, что мальчику нет ещё и четырёх, – рассмеялась лейтенант. – Я права, мэм?

Та кивнула, переплетая пальцы с пальцами мужа.

– В любом случае, сколько бы лет ни было парню, он всё делает правильно, – Дерринджер ещё раз пошевелил правым ухом и вдруг тихонько захихикал: – Вот, уже сговариваются вместе идти утром смотреть подарки!

– Подарки! – ахнула Дамарис Рипли, вскакивая с дивана. – Боже мой, подарки!

Она всплеснула руками и бросилась к выходу из кухни.

– В сейфе поройся! – весело бросил ей вслед любящий супруг.

Мрины недоумённо уставились на хозяина дома.

– Эээээ… я сказал что-то не то, сэр? – осторожно полюбопытствовал Дерринджер. – Ваша супруга…

– Дамарис вдруг сообразила, что под нашей ёлкой на три подарка меньше, чем следует, – ухмыльнулся Рипли.

Когда жена закончила хлопотать (используемые ею при этом выражения заставили мринов обменяться уважительными кивками), а Дерринджер ушел спать, майор Рипли пригласил свою гостью прогуляться. У Джеймса был разговор к командиру Ланы, но он не рискнул начинать его в доме. Уж больно серьёзные вопросы предстояло задать. Другое дело плац.

Однако первой заговорила лейтенант Дюпре.

– Вы удивили меня, сэр.

– Я? – картинно поднял брови майор.

– И ваша жена, конечно. Подарки к Рождеству… мы ведь чужие вам. Ну, за исключением Локи, наверное.

– Вы наши гости. Гости, проводящие в нашем доме праздничную ночь. Как же без подарков? – Рипли совершенно искренне не понимал, что кажется странным его спутнице.

Дюпре притормозила, остановилась. Лучи прожекторов, освещающих плац, превратили её лицо, перечёркнутое родовыми знаками, в подобие маски Пьеро. Не хватало только чёрной слезы на щеке.

– Видите ли, сэр, алайцы не слишком дружелюбны к чужакам.

– Только к чужакам? – как ни старался Рипли говорить ровно, ядовитая ирония окрасила голос бритвенно-острой зеленью.

Собеседники синхронно обернулись и посмотрели туда, где игра теней и света скрадывала дом командира базы.

– Вы правы. Вся наша культура, всё воспитание, которое мы даём детям… а знаете, я ведь почти сразу сообразила, что собой представляет Локи.

Майор насторожился:

– Она так сильно отличается?..

– Нет, сэр. Почти не отличается. Но, – лейтенант картинно оскалилась, – её зубы больше похожи на зубы вулгов. Извините, сэр.

– К черту! – взорвался Рипли. – Зубы… не зубы… Эрни, давайте колитесь, ведь не в зубах же дело!

– Не в зубах, Джим.

Вот и умница, а то достал его этот официоз.

– Не только в зубах. Вы помните такую мрину, Лайзу Макрири?

– Кого?! – у майора Рипли было не так уж много знакомых мринов, мрин и того меньше, и никого с таким именем он припомнить не мог.

– Женщину, на которой Локи лежала в «Белом котёнке», пока не прибыла «скорая»?

Рипли невесело рассмеялся, подтягивая застёжку куртки повыше. Хоть и мягкая зима в окрестностях Лазарева, а сырость есть сырость.

– Наша милая девочка выбила мне тогда пару зубов, элегантно так, играючи… и приложила башкой о стойку бара. Так что нет, Эрни, женщину я почти не помню. Но о ком идет речь, понимаю. И что?

– Мы приятельницы. И когда я разговаривала с Локи сразу после того, как мы её нашли… она рассказывала вам? Ну, так вот. Она сказала тогда, что работала в «Белом котёнке» официанткой. И я сразу вспомнила, как Лайза, захлёбываясь, вещала об официантке, рыжеволосой девчонке-никчёме с разноцветными глазами, упавшей со стула во время какого-то торжества. «Гиксосы» потом немало трудов приложили, чтобы объявить этот инцидент болезнью никчёмы, но Лайза после армии подалась в детские медсестры и столько Зовов видела, что не поверила им ни на вот столечко.

Остро заточенные ногти лейтенанта сошлись с коротким сухим щелчком.

– Ну, сколько могло быть в «Котёнке» рыжих разноглазых официанток подходящего возраста в подходящий период? А тут ещё и зубы…

Немного помедлив, майор сжал плечо стоящей рядом мрины.

– Вы поэтому так напряглись, когда Сергей заговорил о будущем моего сына? Вас смущает будущее Ланы, потому что она не мрина?

Передернув плечами, Эрнестина сбросила руку Джеймса и зло процедила:

– Локи – мрина. Но её будущее действительно беспокоит меня.

– Почему?

Не отвечая, лейтенант прошлась по плацу, постояла в отдалении, подняв жмурящееся лицо навстречу мелким каплям дождя, падающим с ночного неба, потом вернулась к Рипли и заговорила.

О том, что Локи редкая молодчина, но перспектив будущий командир роты не видит. Держать в капралах? Перегорит. С концами. Произвести в сержанты? По совокупности заслуг – запросто, но материал неподходящий. Для сержанта десанта капралу Дитц слишком мало лет. Лет мало, а совести, наоборот, слишком много. Обратная зависимость, Джим. Станет старше – совести поубавится, но это с годами, а пока…

Офицерская школа стала бы идеальным вариантом, хоть и жаль терять такого бойца. Рекомендацию можно написать хоть прямо сейчас, однако… Джим, Локи надоело. После Джокасты. Да, она была там. Мы все там были. После такого бывает всякое. Локи стало скучно. Странная реакция, но я повидала и не такое. Скучно ей, понятно? Строевые части не для неё, однажды скука сыграет с Дитц злую шутку, и хорошо ещё, если только с ней. Капрал ведь отвечает не за себя одного.

Я спрашивала, собирается ли она продлевать контракт, и девчонка ответила, что ей надо посоветоваться с отцом. Вот именно. Когда сердце на месте и сомнений нет, ничьи советы не нужны.

И я не знаю, какой совет дал бы дочери старший сержант Дитц, будь у них время потолковать по душам. И тем более не знаю, плохо или хорошо то, что он умер. Не скрипите зубами, Джим, мои всё равно крепче. Подумайте лучше, как повлияет на Локи смерть отца. Даст ли ей это, безусловно, грустное событие свободу решать? Или она сочтёт, что теперь её долг – служить в Легионе до самой смерти? При таком раскладе за смертью не заржавеет, Джим.

Можно, конечно, попытаться пристроить Локи в адъютанты, она нравится Старику, но опять же возраст…

Что вы сказали? Кто он? Кто-о-о-о-о-о?! Ну, знаете ли… да, этот, пожалуй, справится.

Там! Та-там!

Серый дождливый день. Личный состав базы «Лазарев» выстроен на плацу в каре. В разрыве строя – кучка штатских, и капрал Маркс в черных кружевах выглядит ещё более нелепо, чем в пёстром платье, которое было на ней в клинике. Эми Рипли, которой родители решили не портить рождественскую вечеринку сообщением о смерти старого знакомого, сжимает плечо брата. Мальчик морщится, но не протестует. Стефанидесы – все, включая неизвестно откуда взявшегося Тима – стоят плотной группой. У Беттины красные глаза. Бронислав, должно быть, хорошенько поддал накануне, но стоит ровно, только щурится.

Барабаны рокочут – отрывисто, резко, скорбно.

Там! Та-там!

В центре плаца – аккуратный параллелепипед, на котором лежит тело старшего сержанта Дитца, накрытое чёрным с золотом знаменем Легиона. Те знамена, что на флагштоках, приспущены и слабо колышутся на влажном зимнем ветру. Лицо Конрада пронзительно-молодо, словно Старость, посовещавшись со Смертью, решила, что дешевле выйдет не выступать здесь и сейчас. Порвут же. В клочья порвут.

Там! Та-там!

Суетливого служащего похоронного бюро, порывающегося дать дополнительные указания, оттеснили за оцепление. Здесь и без него справятся.

Там! Та-там!

Речей никто не произносит: так решила приёмная дочь Зверюги Дитца, и никто не посмел с ней спорить. Рядом с девушкой – трое, одетые, как и она, в парадную форму. Командующий базой держит что-то продолговатое, сияющее золотом даже в этот пасмурный день. В правой руке лейтенанта Дюпре горящий факел. Руки капрала Дерринджера пока пусты.

Там! Та-там!

Барабаны рассыпают по плацу обжигающе-ледяную дробь и затихают.

Дерринджер делает два шага вперед, бережно снимает с тела знамя Легиона и, свернув его, застывает статуей. Капрал Лана «Локи» Дитц принимает от своего командира факел и подносит его к одному из углов параллелепипеда. Потом, сделав несколько шагов, к другому, третьему, четвертому. Пламя взвивается вверх – яркое, неугасимое.

Факел отдан обратно, и теперь приходит очередь майора Рипли. То, что он держал, оказывается ослепительно-рыжей косой, и она летит в огонь, брошенная рукой Ланы. Дерринджер разворачивается на каблуках и почтительно протягивает девушке сложенное знамя. На похоронах легионеров редко присутствуют их родственники за полным, как правило, отсутствием таковых, но если они есть – знамя, накрывавшее тело в момент прощания, принадлежит им. Таков закон.

Тучи немного расходятся, мутное пятно за ними превращается в полноценное солнце. Да, всего на несколько секунд, но и их хватает, чтобы над полыхающим погребальным костром вспыхнула радуга.

– Ну вот, – улыбается бледными губами Лана Дитц, – а говорили – не мрин!

* * *

Как ни странно, в кабинет майора Рипли Лана попала впервые. На базе бывала очень часто, гостьей в доме тоже стать сподобилась, а вот кабинет…

Хороший кабинет, правильный, ничего общего с пустоватым и абсолютно нерабочим помещением, в котором происходило разбирательство с участием покойного уже майора Льюиса.

Впрочем, оценивать обстановку пришлось наспех. Потому что за столом командующего базой сидел отнюдь не Джеймс Рипли. Лана назвала бы этого человека незнакомцем, но это соответствовало бы истине только отчасти. Она уже видела его. В клинике.

Правда, теперь давешний «бродяга» облачился (разнообразия ради, надо полагать) в полную форму Легиона. Волосы, лохматые и засаленные три дня назад, были сейчас такими чистыми и гладкими, что золотой полковничий зигзаг на левом плече отражался в них почти как в зеркале. Нашивка с именем отсутствовала.

Несколько обалдевшая Лана отрапортовала о прибытии и, повинуясь нетерпеливому жесту, опустилась на самый краешек жёсткого стула для посетителей. В кабинете повисло молчание.

– Месячное жалованье за ваши мысли, капрал, – нарушил его полковник.

– Они того не стоят, сэр.

– А дневного стоят?

– Так точно, сэр.

– Ну и?

Капрал Дитц демонстративно подтянула левый рукав и вопросительно уставилась – сначала на дисплей браслета, потом на своего визави. Разумеется, это было не нахальство даже, а самая натуральная наглость, но полковник лишь усмехнулся с заметным одобрением и побарабанил по своему браслету. Тихий писк возвестил о прохождении транзакции. Ага, ну так и есть… поступление средств в размере дневного жалованья…

– Я думаю, сэр, что имею честь разговаривать с полковником Натаниэлем Горовицем. Или мне следует называть вас «мистер Браун»?

– А это уж на твое усмотрение, – развеселился тот, закидывая руки за голову и удовлетворенно щурясь. – Ты оказалась даже более сообразительной, чем я ожидал. Кстати, если не секрет, когда ты поняла, что Тима Стефанидеса уволок из «Сан-Квентина» именно полковник Горовиц?

– Не сразу, сэр, – поморщилась Лана. – Вы льстите мне, говоря о моей сообразительности. Собственно, я даже не сразу задумалась об этом. А потом сопоставила то, что говорил Тим о методах убеждения, использованных мистером Брауном, и его слова о полученной от па рекомендации. Оставалось только узнать, кто из бывших подчинённых отца занимает достаточно высокое положение, чтобы выдернуть перспективного курсанта из тренировочного лагеря. И чьим целям соответствует экзамен, состоящий в выборе между правильным и выгодным. Получился полковник Горовиц.

– Молодец.

– Благодарю вас, сэр.

– Не стоит. Ладно, не буду ходить вокруг да около. Ты мне нужна.

– Зачем?

Полковник изменил позу, слегка нависнув над разделяющим их столом. Локти уперлись в столешницу, пальцы сцепились в замок.

– Не совсем за тем, зачем мне понадобился Тим. Кстати, извинений за то, что я вас разделил, ты не дождёшься. Так было лучше для вас обоих. И для Легиона. Прими это как данность.

– Приняла.

– Умница. Теперь о деле. Мне нужны толковые агенты, и полученная тобой подготовка заточила тебя под меня и мою службу. Там, куда я намереваюсь тебя засунуть, от девчонки-идеалистки не было бы никакого проку. Принадлежащая мне кухня испытывает потребность в хороших горшках, а их обжигают не боги. Я ждал, пока ты, с одной стороны, закалишься в должной мере и степени, а с другой – поймешь, что Планетарно-десантный Дивизион не совсем то, чего ты ждёшь от жизни. Думаю, сейчас подходящий момент. Что скажешь?

Лана помедлила.

– Сэр, вы сказали – агенты. Но агенту полагается быть незаметным, так? А это, – она поводила ладонью перед лицом. Кончики ногтей прошлись по родовым знакам и, на секунду задержавшись, обозначили разноцветные глаза с вертикальными зрачками, – не косметика и не линзы.

Горовиц многозначительно покивал и вдруг усмехнулся:

– Я в курсе. Но, во-первых, на нынешнем уровне развития технологий это не такая большая проблема, как тебе кажется. А во-вторых… ты когда-нибудь слышала присказку: «Темнее всего под фонарём»?