Глава 3

Покончив с готовкой, мы с Гульнарой прибрались, вымыли руки и сели за «стол» – прямо на пол, как тут было принято.

К этому я уже привыкла.

На середину плотной скатерти она поставила общую тарелку-поднос: большую, сделанную из дерева, где исходили паром горячие лепешки. К ним у нас нашлись глиняный кувшин с кумысом и чаша со свежей малиной. Ягоды здесь были редкостью – разбавляли степной рацион лишь летом и осенью, когда кочевье стояло ближе к низовью.

Ели мы молча, каждая со своим аппетитом.

Румяные лепешки пахли дымом, молоком и чуть-чуть землей. Вообще, мне постоянно тут мерещился этот запах, и отделаться от него не получалось, но и на вкус он не влиял. Кумыс хорошо утолял жажду, с терпким, чуть кислым привкусом. Я всегда пила его мелкими глотками: не ради того, чтобы растянуть удовольствие (радостей и развлечений в степной ставке было немного, особенно у меня). Просто от этого холодного напитка прояснялась голова.

Гуля по-прежнему украдкой посматривала в мою сторону. Ее распирало от желания заговорить, но она держала язык за зубами.

Добрая душа, моя Гуля… Единственная, кто по-настоящему ко мне привязан.

Я знала это точно. Видела.

Хотя… лучше бы осталась «слепой». И не замечала бы ни в ней, ни в остальных ничего: ни хорошего, ни плохого. Может, тогда все у меня сложилось бы иначе…

Мое положение при новом беке, Хасане, было шатким.

Казалось бы, с чего так?

Как в возрасте двадцати лет мне удалось настроить против себя целую ставку? Ведь к женщинам знатного происхождения в то время и при тех условиях относились сносно. Равными мужчинам мы не были, но и до дурости еще не дошло, когда нам бы закрывали рты и не считали бы за людей.

Один пример Тайдулы-хатун чего стоил!

Мать Великого хана вошла в историю сильной женщиной и соправительницей сына.

Хорошо то, что я кое-что о ней знала, плохо, что в силу своего характера впечатление Тайдула-хатун производила на меня двойственное. В ней удивительным образом сочетались доброта и жестокость, мужская хватка и женская хитрость, непокорность и умение подстраиваться.

Последнему стоило бы поучиться вдвойне. Однако вина за свалившиеся беды лежала не только на мне. Тут уж «спасибо» Айше – той самой Айше, что была здесь до меня.

Эта девочка родилась особенной.

У нас с ней была одна внешность, благодаря чему я не свихнулась в первые месяцы. Все же видеть себя в отражении, пусть и снова помолодевшую, в разы легче, чем если бы там оказался кто-то по типу Гульнары.

Хоть какой-то плюс…

И глаза у нас были одинаковые: правый – черный, левый – голубой. Такое привлекло бы внимание в любом веке, но в условиях, куда меня занесло, я успела проклясть свою гетерохромию. Повезло еще, что второй глаз мне достался именно голубой.

Да, черному приписывали дурные свойства: сглаз и прочую ересь, вплоть до того, что через него я смотрела на мир глазами духов земли. Голубой же считался символом неба – верховного божества тюркских и монгольских народов. И несмотря на то, что уже шла активная исламизация степи, старая вера тоже сохраняла позиции, смешиваясь с новой.

Так что сейчас меня берег сам Тэнгри. Но я бы не отказалась и от более материальной защиты.

Впрочем, искать покровителя внутри ставки не имело смысла.

Еще до моего появления Айше умудрилась нажить себе врагов. Мое же поведение в первые месяцы лишь усугубило ситуацию.

Сказать, что у меня был шок после пробуждения внутри юрты вместо палаты – ничего не сказать.

Это позже я узнала, что Айше в тот год тоже долго болела и какое-то время была лежачей. Многое выяснила о новом окружении и о ней. Но тогда, находясь в полном раздрае, вела я себя не лучшим образом. И первые недели не могла говорить. Язык знала – он достался мне от чужой памяти, но привыкала с трудом.

Да еще и видела всякое…

Мои старые глаза так не умели. Глаза же Айше были способны переступить грань.

Со своим прагматизмом я до сих пор не нашла объяснений этой особенности. Благо, подобные видения практически исчезли, но поначалу они пугали меня до ужаса и тоже подливали масла в огонь.

Ну кому понравится полубезумная девчонка, уличающая всех в грехах?

Я чувствовала ложь людей, видела их нутро насквозь. Мало того, бывало – пусть и редко, – я могла рассмотреть будущее того или иного человека. Не какой-то отрывок из его жизни, а, например, то, какую смерть он примет.

Да много чего…

Позже я сделала вывод, что дед Айше вовсю пользовался «даром» внучки. К тому же, вопреки ее странностям, он по-настоящему ее любил и не давал в обиду. Недругов же эта молодая степнячка и правда нажила себе до старости. Теперь все они достались мне. А укрепить свое положение за год жизни в ставке у меня не вышло.

В чем-то я привыкла и подстроилась, договорилась с собой, чтобы не сойти с ума. В чем-то проявила хитрость и даже стала полезной. Зная, что я лечу брата, ко мне иногда обращались за помощью и другие жители. Но редко.

Я и сама опасалась кого-то тут лечить: за успех меня вряд ли похвалят, а вот за провал проклянут. К тому же мое пробуждение пришлось на один из самых сложных периодов в жизни Орды – эпидемию чумы.

Завезенная в степь после осады Каффы, эта зараза вскоре распространилась и по Европе, и по Азии. Выкосив в Европе половину жителей, здесь она тоже унесла немало жизней. И в год моего появления, 1350-й, только-только начала затихать. Но до того забрала к себе родителей Айше, ее двух братьев, почти всю родню (что расчистило Хасану путь наверх) и еще четверть кочевья.

На этом фоне отношение жителей ко мне ухудшилось в разы. Люди шептались, что та‘ун – моровая язва – пришла по моей вине. И хоть старый бек в корне пресекал подобное, дурной славой Айше все равно обзавелась…

Я настолько погрузилась в тягостные мысли, что не сразу расслышала возню у входа.

Войлочное полотно полетело в сторону и в юрту вошла Саида.

Вот уж кто пропащая душа!

Вошла и тут же поморщилась, будто воздух был испорчен моим присутствием.

Подобравшись, я смотрела на нее молча, но память сама подкинула старые сцены – как прежняя Айше не раз поддевала невестку. Никогда не могла утерпеть. Ей просто нужно было вставить слово, даже во вред себе.

В этом мы с ней были похожи.

Я, Алина, тоже не умела держать язык за зубами. Даром что меня считали хорошим врачом, толку от этого было немного: из-за характера по карьерной лестнице я поднималась туго. Подмечая несправедливость или глупость начальства, лезла на рожон...

Но сейчас первой говорить не стала.

Раз уж эта змея пришла сама, а не послала за мной нокеров, значит, дело серьезное.

Саида покрутила носом, осмотрелась:

— Шатер для тебя прогреют. Иди и помойся.

Она повернулась к Гуле:

— А ты помоги. И приодень ее. Наряд я пришлю.

— С чего бы это, Саида? – не утерпев, насторожилась я. – Уж не жениха ли мне подыскали?

И не это ли имел в виду Хасан, бросив ту фразу?

Я попыталась улыбнуться, но внутри все сжалось. Если и правда речь пойдет о сватовстве, если кого-то нашли, то разве что старого либо хромого. Других желающих на меня бы не было...

Невестка скривилась.

— Непутевая ты, Айше – не о том думаешь. На обед тебя зовут.

— Это с кем еще?

— К госпоже пойдешь! – Она выдержала паузу, процедив сквозь зубы: – Тебя ждет Тайдула-хатун.