Эпилог

Прошло десять дней, прежде чем я покинула Берке.

Десять долгих, изматывающих дней, полных тревоги, надежд, перемен и слез: от горечи, от прощаний, но и от радости. Ведь столицу я оставляла в новом статусе – законной женой моего нокера. И сейчас, бок о бок с ним – он на серой кобыле, подаренной мне ханом, я на Ветерке, отданном уже им, – обернулась назад лишь трижды.

Первый раз – когда выехала за пределы города. Второй – когда ступила на противоположный берег Волги, миновав переправу. Третий же – в это мгновение, когда очертания моего прошлого окончательно скрылись за холмами.

Сюда я больше не вернусь...

Темир будто прочитал мои мысли: взглядом указал вдаль, туда, где перед нами открывалась степь.

Погонщику же коротко велел держать ход, после чего сразу пришпорил кобылу, я же следом перевела здоровяка на рысь, удаляясь от тянувшихся позади нас бесконечных повозок. Бросив службу и продав дом, Темир и сам не собирался возвращаться в Берке. И, как подсказывал мне дар, а еще и предсказание Гульнары, так оно и будет.

Его мысли я считывала не хуже, чем настроение. Ему, пережившему не меньше тревог и перемен, этот рывок – первый в нашей свободе – тоже чудился ненастоящим. Мы оба пока что не до конца верили в будущее, но уже начинали свыкаться с ветром в волосах: с каждой новой милей, отделявшей нас от дворцовых стен, все сильнее поддавались этому хрупкому чувству. И грусть делили пополам, и легкий страх.

Ведь принять то, что нас освободили, еще и с ханским благословением, оказалось непросто.

Но Джанибек слово сдержал.

Что же до Тайдулы-хатун, от нее мы как раз и ждали проблем: практически все время с того разговора я готовилась к удару в спину. Одно лишь успокаивало: мой дар не чуял подвоха, а слова Гульнары, ее обещание нам светлой жизни, дарили надежду увидеть и степь, и дорогу, и новый дом, который только предстояло построить…

Да и с нашим отъездом Тайдула-хатун смирилась неохотно. И из-за откровений хана, выслушав его исповедь, ожидаемо ощетинилась. Закрылась. А когда он вновь повторил обещанное, потребовала, чтобы я прослужила в Берке до весны. Спрятала все за заботой – зачем же, спрашивается, срываться в зиму? Но, заработав отказ, неожиданно снизошла еще до одного требования, на которое хан уже дал согласие, – поженить нас с Темиром.

Негоже, как выяснилось, нам уезжать вот так – в грехе.

Я же от такой заботы чуть не поседела. Но нашлись и преимущества отсрочки с отъездом – у меня получилось закрыть все двери: по-своему проститься с Гульнарой, пристроить Борчи, даже позаботиться об Умай, которая теперь была вольной, выбрав и дальше служить моей девочке, чему я порадовалась.

С Борчи же, как ни странно, вышло самое короткое прощание. К тому же он догадался, о чем попрошу перед отъездом, – нажитый жизнями опыт не растерял, пусть и лишился дара предвидеть.

Просила я, разумеется, за Гульнару. Сейчас же, перебирая в уме нашу беседу, о своем решении свести их не жалела: ей действительно был нужен такой слуга, друг и наставник – смотря уж как поглядеть... А только вернуть Борчи на службу, да еще и пристроить его к девчонке, мне удалось.

Джанибек сам на то согласился. И сам ведь отчасти прозрел: тоже чуял черное внутри себя, просто слишком долго обманывался, целый год искал виновных где угодно, лишь бы не смотреть на собственное отражение.

Верил же, что за спиной его проклинают едва ли не сотни раз на дню – и в столице, и по всему Джучи, и за пределами Орды. Тех, кто желал ему смерти, набралось бы немало, но этим он и закрывался, бежал от правды. По крови бежал. Год лил ее без счета: отправлял на тот свет и повинных, и невинных, попавших под горячую руку.

Так бы и дальше оставался тираном, не появись рядом с ним Гульнара. И кто знает, каких бы бед он еще наворотил, какое зло принес бы этому миру, не стань она его якорем.

Может, для того их судьба и свела. А может, и в утешение ему…

После Борчи я собиралась навсегда проститься и с ней, но не хотела уходить, бросая ее совсем уж без защиты. Однако, когда пришла к старику, он уже был в курсе – с порога назвал ее имя.

— Шайтан ты, – вместо приветствия наградила его я, на что Борчи внезапно согласился.

— Шайтан так шайтан, а забыть ее тебе придется…

Потом внимательно посмотрел на меня.

— Вижу, чего удумала.

— И что ответишь? Поможешь?

— Да не о помощи ты просишь, Айше. О целой жизни.

— А помнишь, ты мне говорил, что этой самой жизни хочешь? Вдруг это и есть твое испытание? Помоги ей: защити, когда придет время. И ее. И… – на том месте я запнулась. – Сына ее убереги. Ежели сумеешь, может, и станешь опять человеком…

Вот так мы с ним и расстались.

Промолчав, он отправил мне один-единственный кивок и взгляд: грустный, но теплый. Его я и решила сохранить в воспоминаниях, чтобы с годами нет-нет да и узнавать то тепло в криках ночных птиц, в волчьем вое, в шелесте листвы.

Пусть свидеться с ним ни мне, ни Темиру судьба уже не даст – это мы приняли оба.

А сегодня, после утренней молитвы, было уже прощание и с Гульнарой, о которой, стоило подумать, тут же ныло в груди.

Моя бы воля – забрала с собой. Увезла подальше от Берке, от хана, от Тайдулы-хатун, от всего, что тянулось к ней из кошмаров. Спрятала бы и отругала по старой привычке. Да хоть поперек седла связала – уберечь бы.

Но судьба, как выяснилось, штука удивительная, до чего же упрямая…

У тихой девочки из степи проснулось свое «я». Еще робкое, лишь обретающее силу. И дорога ей досталась своя, такая, от которой Гульнара не откажется, что бы я ни сказала и чем бы ее ни пугали сны.

Да и по какому праву мне было ее отговаривать?

Она ведь любила. Любила взаимно, а что впереди зияло темное, что затишье это окажется коротким… Что ж. Не всем Господь дарует и половину такого: исцелить родственную душу, разделить с ней час, год, век, сколько бы ни было уготовано.

Отнимать у нее все это я не могла. И от собственного счастья отказываться не могла тоже, тем более теперь, когда успела распробовать его на вкус.

Я посмотрела на Темира, перескочив в воспоминаниях на нашу свадьбу, прошедшую в диком волнении. Только две ночи под крышей его дома запомнились мне ярко и нежно: в его объятиях отступала тревога, чтобы с новым днем вернуться уже вдвойне – страхом потерять того, ради кого научилась молиться и ждать.

Темир же, уловив мой взгляд, подогнал кобылу ближе, склонился на ходу и поцеловал. От каравана отъехали мы далеко, считай, остались наедине, но Ветерку его маневры не понравились. Дернувшись вбок, он заржал.

Приревновал, не иначе.

— Люба ты ему...

Еще бы! Мы с этим здоровяком поладили сразу же – с первого дня. Не то что с его хозяином.

— Ему ли одному? – поддела я.

— А мне как люба! – крикнул Темир весело. – Хоть ветром пой!

И вновь пришпорил кобылу.

Утро выдалось морозным, в воздухе чуялся первый снег. Холодок щипал кожу, но ветер и правда пьянил – пел в ушах свистом так, что хотелось гнать и гнать вперед: куда выведет сердце. К месту, что вскоре станет нашим домом, где-то между степью и Русью.

Но до того нам еще столько предстояло пройти и увидеть… Столько пережить, не растеряв ни себя, ни друг друга, ни произнесенных перед Богом клятв…

Я сильнее стегнула коня, и тот с готовностью показал прыть. Но Темир на своей скаковой, конечно же, догнал. Поравнялся, не сбавляя галопа, посмотрел на меня, разулыбавшись: широко и приветливо, мальчишеской улыбкой, в которую я влюбилась на исходе лета.

Покоя она мне сейчас не принесла. Нет… Для этого придется отъехать от Берке подальше. Но малость все-таки дала: желание запрокинуть голову к хмурому небу.

Подхватить веселье: напиться счастьем в серых глазах и звонким смехом.

Его ли? Своим ли?

Да и какая разница?

Если вместе с нами смеялась и эта степь.