Глава 73

— Присядь, – Джанибек кивнул на подушки в трех метрах от дивана.

Но и так, заняв предложенное место, я почувствовала себя в разы ниже него. Или же сказанное давило настолько, ложась камнем на плечи, что волей-неволей заставляло ощущать собственную уязвимость.

Еще и взгляд Тайдулы-хатун нисколько не смягчился.

Не знаю, последует ли она приказу сына: сохранит ли нам с Темиром жизни, особенно после его правды. Ведь то, что сейчас звучало в этих покоях, тянуло на смерть любому, даже из числа посвященных.

Он не просто обнажал передо мной свою душу.

Он показывал мне свой ад…

— В те дни в Берке праздник был, – приступил к исповеди Джанибек, глядя сквозь меня. – Большой, на седмицу. Гостей набралось – не счесть. Из дальних улусов приехали, из ближних, со всей степи: беи, мирзы, послы… Год же для Джучи богатым вышел и щедрым. Милостивым. Всевышний, думали мы, сжалился над нами: отвел беду, и таун отступил – сошел мор проклятый.

Примолкнув ненадолго, он потянулся к пиале с водой, а я сдуру чуть не выдала очевидное, что радовались они рано. Потому что именно с осени той – 1350 года – мор вновь набрал обороты и начал утихать лишь теперь. Со слов же хана: «...Расправил черные крылья, поднялся над степью и полетел дальше…»

Да только на деле крыльями этими стало скопление людей в одном месте. Праздник, которым он хвалился, снова разнес беду по Джучи – с гостями его и разнес.

Так что зря они устроили торжество...

— Не стихали чанги и домбры, отовсюду лилась песня, звенел смех, – вернулся к рассказу он. – И стол мой был щедр для всех: от бедного до богатого, от безродного до знатного, от чужеземца до своего. Нужен был стол тот – власть наша пошатнулась еще с похода на Каффу. А тем праздником мы ее скрепили, на то рассчитывали.

Он горько вздохнул.

— Знала бы ты, Айше, сколько я всего в те дни выслушал: слова добрые, обещания, клятвы в верности, такие медовые, что хоть пей их, хоть умойся.

Его ладонь прошлась по губам и подбородку, словно вытирая что-то невидимое.

— Вот до чего пробрало – во рту землей, кто помазал от меда того. Смотреть на них не мог, да терпел. Улыбался…

Я не перебила даже на упоминании земли. Да и он, увлекшись, меня уже почти не видел – жил там, в том времени.

— Глядя же на них, думал и думал: лгут, – занозу за занозой вытаскивал Джанибек. – Все они лгут, все за спиной проклинают… А раздень их, и что останется? Злоба одна. Ко мне. Ко всему, что я делал для рода своего и для степи. Да, крови пролил, но во благо. Во благо же?

Его помутившиеся карие глаза на миг посветлели, коснувшись не меня, а застывшей подле него матери.

— Она же солнцем была в те дни – улыбки своей не жалела.

Но от Тайдулы-хатун на таком теплом сыновьем воспоминании потянуло холодом. Ощутимым: я бы считала его и без дара.

— Как и сейчас рядом сидела. И будто ничего не помнила… Да, ана? И день тот забыла. А ведь именно тогда, за много лет до праздника нашего, мы сотворили с ней лихо: я убил брата. Она – сына.

— Хватит!

Тайдула попыталась встать, но Джанибек грузно опустил ей ладонь на плечо.

— Сиди! Ты это услышишь!

Руку она спихнула, но действительно притихла.

Не знаю уж, что удержало ее сильнее, точно не его повелительный тон. И подняться она более не попыталась. Но страх – страх ее отозвался во мне спазмом в груди, на миг даже вспыхнул образом, показав перед очами ту картинку из прошлого.

Погожий осенний день, толпу, веселье повелителя Джучи и его матери посреди пиршества, забывших о годовщине убийства. Вернее, сделавших вид, что ничего этого и не было.

— А сын мой по правую руку от меня сидел, – после молчания продолжил Джанибек. – Мой наследник – Бердибек. Его для этого в Берке привезли, чтобы родам представить и единством нашим обмануть. Чтобы видел каждый: кровь моя жива, и после будет кому держать Джучи. А я на него глядел и не видел опоры. Погибель свою видел – и ничего больше…

Дальнейшее прозвучало шепотом, и мне пришлось податься вперед, прислушаться. Надобности в том и не было – что услышу, я и так понимала. Конечно, не в таком словесном оформлении, но для себя правду нашла давно.

— Он кланялся, как должно, – Джанибек, заметив мое движение, уставился прямо. – Слова произносил, как должно. А в очах – ненависть. Спрятанная пока еще, но я ее увидал. И принял: дождусь от него и расплаты, и смерти. Так ли, Айше?

Я растерялась – не думала, что он вынудит меня отвечать на подобные вопросы. И уже хотела отнекаться, настоять на том, что будущее закрыто: не моя это способность, как он отмахнулся.

— Молчи – сам же ведаю. Я в тот день закат красный встретил. Не надобно спрашивать ни тебя, ни иных камов, что он предвещал и так ли оно случится. Все чую – падем мы.

— Да что же ты говоришь такое? – не вытерпев, попыталась встрять Тайдула.

— И ты, ана, падешь. И я. Мы оба лишь рабы Всевышнего: грешные и черные.

Он помолчал, вынудив меня поежиться, сцепить пальцы в замок. Не нравилась мне эта тишина, пусть мы и подбирались к главному. Но кто бы мог поверить, что после месяца напряжения и страха в этом дворце, оказавшись в шаге от уже известной нам истины, я так разволнуюсь – побоюсь услышать ее вслух.

— Не говори, – жалобно простонала Тайдула.

Тоже ведь догадалась. И тоже, если я совсем не была слепой, оголила нутро.

— Черные, – повторил Джанибек, честно окрестив свою и ее души. – Ибо в тот день мое слово Он услышал.

— Нет, Джанибек. Хватит.

Но он отвернулся, мимолетно вскинув взгляд к потолку.

— Я всему начало. Я о том просил: вот хлеб мой – будь он проклят. Вот род мой…

И вновь покосился на мать.

— …будь он проклят. Вот я пред тобой, Всевышний… Так будь я проклят.