Глава 2

Все затихли.

Денисов первым вышел из оцепенения, полез в свою распечатку, зашуршал листами, нашёл нужную закладку и помрачнел.

— Подтверждаю. Раздел четвёртый, итоговое обследование объекта. Заключение о соответствии оформляет территориальный инспектор по месту нахождения. Без этой подписи пакет не примут даже к рассмотрению. Обойти нельзя, заменить инспектора тоже, участок закреплён приказом.

— Так может, ей это, — Саня пошевелил пальцами в воздухе, изображая универсальный жест, понятный на всех рынках мира. — Занести? Она ж берёт. Раньше брала точно.

— Отставить, — сказал я, и сказал жёстко, чтобы тема закрылась насовсем. — Думай, кому предлагаешь заносить, Саня. Она нас не любит и работает, судя по вчерашнему, не на себя. Возьмёт, оформит нам протокол о даче взятки и повесит на нас. Сама и сдаст, с удовольствием. Мы ей такой подарок делать не будем.

Саня приуныл.

— Она и без подарка не подпишет, — мрачно сказала Ксюша. — Никогда. Вы же её слышали. Она нас ненавидит ещё с той истории, а теперь ей за это, похоже, ещё и платят. Она же не просто так спрашивает. Язвительно еще так: «А на клинику надо бы податься!».

Настроение за стойкой просело окончательно, но и правильно — пусть отболит сразу. Потом я выждал и заговорил:

— Так. Теперь слушаем меня. Хоронить лицензию мы не будем, мы будем работать. Смотрите на задачу иначе. Комарова может не подписать заключение, это правда. Но отказ по закону оформляется письменно, с обоснованием, по пунктам, что именно не соответствует и какому нормативу. Пока в нашем пакете есть хоть одна дырка, ей есть что писать, и формально она будет права. А теперь представьте пакет, в котором дырок нет. Совсем. Каждая справка свежая, каждый норматив закрыт с запасом, каждая площадь промерена и заактирована. Что ей остаётся? Либо подписывать. Либо сочинять отказ на пустом месте, письменно, под своей фамилией. А необоснованный отказ, это уже не наша проблема, это её служебное нарушение и наша апелляция в город, через её голову.

Денисов слушал.

— Война бумаг, — сказал он с чувством.

— Да, — подтвердил я. — А на войне побеждает тот, у кого бумаги безупречны. Поэтому, Кирилл, с этого дня у тебя карт-бланш, регламенты, нормативы, судебная практика по отказам, всё, что найдёте. Стройте пакет так, как строили бы оборону. Смету на справки и замеры не жалеть.

— Есть строить оборону, — Денисов прижал распечатку к груди. — И сразу замечание по существу, практику по обжалованию отказов я уже смотрел. Города наши инспекции проигрывают, Михаил Алексеевич. Не всегда, но чаще, чем принято думать. Если пакет чистый, апелляция, оружие рабочее.

— Вот и заточи его заранее.

Была у меня в запасе и ещё одна карта, и она сама подняла голову из колоды, Гольдман. Давид Маркович с его «мои двери всегда открыты», с его связями, при которых районный инспектор со всей своей папкой весила бы не больше скрепки. Одна просьба, и вопрос, вероятно, решился бы к концу недели.

Я подумал об этом и убрал карту обратно.

Услуга такого человека, валюта с самым злым курсом из существующих, и тратить её на первую же бумажку было бы расточительством, о котором потом жалеют. Сначала сами. До упора сами. А там посмотрим.

— По домам, — закрыл я штаб. — Всем спать. С завтрашнего дня воюем.

Расходились молча, но это было уже другое молчание. Злое, рабочее, со сжатыми челюстями. Ксюша на выходе прихватила с собой распечатку перечня справок, «почитать перед сном», я не стал уточнять, что нормальные люди перед сном читают другое.

Новое утро в приёмной было неприлично гладким.

Очередь сидела и не шумела. Телефон отвечался со второго гудка. А на стойке за минувшие смены выросла и укоренилась целая экосистема, клеёнчатая тетрадь в центре, шариковая ручка на верёвочке, привязанной к ножке лампы и стеклянная банка с леденцами, снабжённая бумажкой с надписью от руки: «Для нервных владельцев».

Судя по уровню леденцов, нервные владельцы шли косяком и уходили утешенными. Механику я пронаблюдал лично, мужчина с трясущимся чихуа на руках, зашедший с явным намерением скандалить про очередь, был усажен, назван «сыночком», снабжён леденцом и через минуту уже сидел смирно, посасывая барбариску, а чихуа, глядя на хозяина, перестал трястись за компанию. Двойная терапия, ноль затрат.

Я вышел в приёмную за второй кружкой чая и застал у стойки педагогический процесс. Любовь Степановна, разложив перед собой тетрадь, объясняла завтрашнюю запись:

— Та я по-людски переставила, деточка, ты глянь. Бабушку с котиком я пораньше поставила, ей же потом на процедуры свои, на другой конец города. А этого, на жеребячьей машине который, я попозже записала, он всё одно до обеда спит, я ж по голосу слышу.

— На какой машине? — слабо переспросила Ксюша.

— Та жёлтая такая, низкая, с жеребцом на капоте. Рычит на всю улицу, а внутри мальчик сонный.

Я видел, как Ксюша набрала воздуха. Запись была её территорией, её выстроенной системой, её гордостью, и в набранном воздухе явственно формировалось «Любовь Степановна, вообще-то…». С этим воздухом Ксюша посмотрела в монитор. Полистала. Посмотрела ещё раз.

И медленно, беззвучно выдохнула.

Перестановка была идеальной. Логистика дня стала лучше, чем была, окна закрылись, конфликтные записи разведены по разным часам. Возразить было нечего, и по лицу Ксюши, по этому медленному выдоху, я наблюдал, как до неё доходит простая и объёмная мысль — стойка теперь уже не совсем её.

Я спрятал усмешку. Именно об этом я и думал тогда, на собеседовании, когда говорил себе, что знаю этот тип людей. Одуванчик расцветал точно по расписанию, корневая система шла вглубь, и самое интересное было в том, что придраться к этому цветению никто не мог.

Режим тишины при новом сотруднике держался образцово. Феликс после ночного дежурства спал на жёрдочке с такой самоотдачей, что его похрапывание временами складывалось во что-то маршевое.

Паскаль прикидывался куском стены у стеллажа, и этот кусок за утро дважды меняла оттенок вслед за освещением, чего настоящие стены, насколько мне известно, делать не умеют.

Любовь Степановна на стену внимания не обращала. Пока.

К полудню пришла девочка с коробкой, и клиника привычно потеплела на пару градусов. Вчера мама этой девочки спрашивала разрешение забрать кролика домой. Он у нас оставался прокапываться с наблюдением в прошлый раз. Я разрешил, но с наказом обязательно приходить по записи без опозданий.

Кролик прибыл на очередную капельницу упитанным, блестящим и заметно обнаглевшим, из коробки он выбрался сам, не дожидаясь приглашения, и первым делом проинспектировал смотровой стол на предмет угощения. Хвост-помпон волочился за ним отдельным существом.

— Он дома уже со стола ворует, — гордо доложила девочка. — Мама говорит, поправляется. А ещё он себе место выбрал, за креслом, и хвост туда затаскивает по частям. Сначала сам зайдёт, потом сидит и втягивает. Мы с мамой смотрим как кино.

Смолина в этот час была занята, у неё в смотровой сидел кот с абсцессом уха, и хозяйка кота нервничала за двоих. Поэтому Екатерина Андреевна выглянула на минуту, оценила обстановку и распорядилась через дверь:

— Михаил Алексеевич, поставите капельницу найдёнышу? У меня вскрытие абсцесса, освобожусь минут через тридцать. Схема в карте, венозный доступ у него хороший, правое ухо.

— Поставлю, — согласился я, и внутренне отметил, что случай сам разложил всё удобнейшим образом.

Раствор я готовил лично, отвернувшись к шкафу, с сосредоточенным лицом и даже флаконы переставлял в порядке, наводящем на мысли о строгой последовательности. Пропись и вправду была авторская, физиологический раствор, витаминный комплекс для эфирных линий, глюкоза. Гвардейский коктейль моего изобретения, полезный примерно как компот и такой же безобидный.

Девочка следила за мной с почтением. Кролик, не прячась, дал поставить катетер и разлёгся под тёплой лампой с видом курортника.

«…эти руки можно… капает… тёплая вода внутри…»

Когда Смолина освободилась и вышла к нам, снимая перчатки, я как раз проверял скорость и делал записи в карте. Серьёзнейшим лицом, поскольку зритель у спектакля был взыскательный.

— Динамика фона удовлетворительная, — объявил я, глядя в карту. — Но расслабляться рано. Курс продолжаем по полной программе, все десять процедур, с коррекцией состава со второй половины. Стабилизация должна лечь глубоко, иначе через полгода получим откат.

Девочка закивала со всей ответственностью. Смолина взяла карту, пробежала мои записи, и я увидел, как её бровь пошла вверх.

— Дозировки нестандартные, — сказала она. — И компонентный ряд расширен против классической схемы. По какому протоколу вы работаете, Михаил Алексеевич? Я такой модификации не встречала ни в одном справочнике.

— Много лет практики, коллега, — ответил я, не моргнув глазом.

И формально это была чистейшая правда, до последнего слова.

За приоткрытой дверью подсобки раздался звук, какой издаёт человек, героически задушивший смех подушкой, которой у него нет. Ксюша слышала всё, и я представлял себе её лицо, смех пополам с ужасом, потому что одно дело знать про спектакль в теории и совсем другое, наблюдать, как главврач с честными глазами выдаёт компот за авторский протокол.

Смолина посмотрела на меня ещё раз, кивнула и внесла мою пропись в свой планшет, дословно, со всеми дозировками. Планшет этот пополнялся, я знал, ежедневно, и графа моих аномалий росла в нём быстрее прочих.

Кролик тем временем дотянулся с лотка до её рукава и потянул на себя, он требовал внимания. Смолина, не отрываясь от планшета, свободной рукой, на автомате погладила его по спине, и зверь заурчал бы, умей кролики урчать. В хвост при ней он не прятался ни разу за весь курс.

Звери ей верили безоговорочно. И глядя, как она конспектирует мой компот под видом протокола, я в который раз отметил себе холодную арифметику, врать этой женщине с каждым днём становилось всё дороже. Каждая аномалия ложилась в её планшет. Планшет ничего не забывал.

После обеда движуха напротив вышла на новый уровень.

К зданию бывшего «Здорового Ядра» подъезжали машины. Газели и фургоны без надписей, одна за другой, с интервалом, наводящим на мысли о графике. Грузчики, все в одинаковых серых комбинезонах, таскали внутрь большие деревянные ящики с маркировкой по трафарету, которую с нашей стороны улицы было не прочесть.

Вывеска над входом висела уже без чехла, но легче от этого не стало, её затянули непрозрачной белой плёнкой, вплотную, по контуру каждой буквы, и сквозь плёнку проступало ровно то же, что мы знали: «…РИУМ». Остальное оставалось упражнением для фантазии. Как будто специально!

Фантазия у коллектива работала на полную мощность. В свободное время к окну прилипли все, кто не был занят пациентом.

— Точно филиал «Ядра», — Саня даже ладонь к стеклу приставил. — Отстроились, папаши отстегнули, и понеслась по новой. Вон, гляньте, ящиков сколько. Солярии небось везут свои золочёные.

— Не солярии, — Денисов смотрел поверх очков, прищурившись. — Ящики деревянные, усиленные, с угловым крепежом, маркировка манипуляционная, «верх», «не кантовать». И носят по четверо, с перехватом на пандусе. Это дорогое диагностическое железо. Тяжёлое и хрупкое одновременно, такое возят только так.

— А может, это вообще не клиника, — предположила Ксюша без большой надежды. — Может, аптека сетевая, с кабинетами. Демпинговая. Они сейчас везде лезут.

— Та шо гадать, — подала голос Любовь Степановна, не отрываясь от тетради. — Я завтра у грузчиков спрошу. Грузчики всё знают, сыночек. Грузчику главное вовремя пирожок и спросить по-людски.

Коллектив обернулся к стойке с уважением.

— А шо вы так смотрите? — Любовь Степановна невозмутимо перевернула страницу. — С капустой пойдут, грузчик с капустой разговорчивей, чем с повидлом, это все знают.

Разведсеть, развёрнутая её еще вчера, дотягивалась уже до противоположной стороны улицы. Оперативно она работала конечно. Я поймал себя на том, что всерьёз рассчитываю на завтрашний пирожок. На оба, если честно, рассчитываю, и на разговорчивого грузчика, и на капустный лично для себя.

— Всё, налюбовались, — я свернул собрание. — Работаем. Очередь сама себя не примет.

Народ рассосался по постам с той неохотой, с какой отлипают от сериала на самом интересном месте, и Саня ещё дважды находил себе дела в зоне видимости окна. А я задержался у окна ещё и смотрел в основном на грузчиков.

Ящики они носили бережно, без бросков, с перехватами, такелажные ремни на них были не рыночные, дорогие. Коробки с витринами и кассами носят иначе. Так носят то, за что вычитают из зарплаты до конца жизни.

Аптека отменялась. Напротив нас въезжало серьёзное, тяжёлое оборудование, и въезжало его много.

Пациента дня доставили в клетке под шёлковым платком, и по одному этому платку я заподозрил жанр предстоящего приёма.

Дама вплыла в приёмную на каблуках и на нервах, в соотношении не в пользу каблуков. Клетку она несла перед собой и говорила уже с порога, не тратя времени на такие формальности, как «здравствуйте»:

— У нас катастрофа! Доктор, у нас катастрофа, слышите? Соловушка! Голос! Пропал голос, совсем, вчера ещё пел, а сегодня вот, вот, послушайте!

Платок был сдёрнут. В клетке на жёрдочке сидел эфирный соловей-колоратур, зверь редкий и дорогой, скромное серенькое существо, вокруг которого при пении, если верить справочникам, воздух играл цветными волнами.

Петь существо не стало. Существо открыло клюв, набрало воздуха и выдало сиплый, свистящий звук, какой издаёт старый чайник, а следом коротко закашлялось.

— Слышали⁈ — дама схватилась за сердце. — И так со вчерашнего вечера! А у нас концерт через четыре дня! Гости из Москвы, я всех позвала на его весенний цикл! Доктор, дайте самые сильные препараты, самые лучшие, деньги не вопрос, вопрос голос!

Приём мы вели вдвоём со Смолиной, и первые минуты шли по классике. Осмотр зева, чисто, связочный аппарат без отёка. Аускультация, дыхание жёсткое, учащённое. Смолина просветила Ядро браслетом, ровное, без сбоев ритма. Мы переглянулись поверх клетки, и в её глазах я прочёл тот же рабочий список, что держал в своём, ларингит либо перегрузка связок.

А потом я сделал то, чего нет в списках, положил ладонь на клетку и послушал самого пациента.

«…тяжело-о… душно… а она опять с ложечкой придёт… с паштетом…»

Ах вот оно что.

— Сударыня, — сказал я, выпрямляясь. — Чем вы его кормите?

— Как чем? Всем самым лучшим! — дама гордо вскинула голову. — Специальный паштет для голоса, из Франции возят, печень, сливки, желток! Перед каждой репетицией даю, и после даю, и когда он грустненький, тоже даю. Голос же надо питать!

— Взвесим, — сказал я Смолиной.

Дальше мы работали. Я ещё договаривал, а весы уже стояли на столе, я протягивал руку, и в неё ложилось именно то, что требовалось, соловей, извлечённый из клетки её спокойными пальцами, даже возмутиться не успел. Ни одного лишнего слова за все минуты. В моей прошлой жизни такую ассистентку пришлось бы выслуживать годами.

Соловей на весах показал сто восемнадцать граммов при видовой норме, если память меня не подводила, около семидесяти. Смолина сверилась со справочником в планшете, семьдесят два.

— Диагноз готов, — объявил я. — Голосовой аппарат вашего артиста в полном порядке. Ваш артист объелся. Жировая масса давит на воздушные мешки и диафрагму, отсюда одышка, отсюда сип вместо колоратуры. Он не болен, сударыня. Он толстый.

— Ожирение второй степени, — зафиксировала Смолина в планшет. Формулировка «толстый» ещё оставляла пространство для дискуссии, но против записи в официальном планшете возразить было нечего, бумага в этой стране убеждает лучше весов.

— Но… но паштет же для голоса…

— Паштет для голоса отменяется полностью, — я взял бланк назначений. — Строгая диета, распишем по граммам. Петь запретить на неделю, никаких репетиций, никаких циклов, пусть молчит и худеет. Голос вернётся вместе с талией, даю слово. К концерту, если будете строги, успеете, но паштет в зал не проносить.

Из клетки донеслось возмущённое сипение. Эмпатия перевела его в выражениях, которые я смягчу, потому что солист был оскорблён до глубины души. Диету он расценивал как покушение на статус, а слово «толстый» отказывался применять к себе категорически, предпочитая формулировку «в сценической форме».

«…сама бы посидела на зёрнышках… я артист… у меня объёмное звучание…»

Финальную точку поставила стойка. Любовь Степановна, выслушав всхлипы дамы про то, как же его теперь ограничивать, когда у него такие глазки, отложила ручку и включилась:

— Та не переживайте вы так, доця. Я вам сейчас по-людски распишу, как граммы считать, шоб без слёз. У меня зять точно так же отъелся, ходил сипел, жена его на кашки перевела, так через месяц запел не хуже вашего. Правда, матом, но голос вернулся, а это главное.

Дама, к моему удивлению, засмеялась, вытерла глаза и успокоилась окончательно. Уходила она с бланком диеты, листочком Любиных «граммов по-людски» и с клеткой, из которой на весь зал неслось оскорблённое сипение, и на стойке оставила шесть тысяч.

Когда дверь закрылась, Смолина отпустила ровно одну фразу:

— Красивая работа с анамнезом, Михаил Алексеевич. Я бы искала патологию до вечера.

От неё это была овация. Я принял её со всей скромностью, на какую был способен, то есть с небольшой.

К середине дня клиника напоминала коммунальную кухню в час пик.

В приёмной сидела очередь. В смотровой Смолина вскрывала второй за день абсцесс. В стационаре шли перевязки, у фальшстены штабелями стояли коробки с расходниками, которым не хватило места в подсобке.

Денисов со своими регламентами ютился на табурете в углу стационара, разложив листы на коленях и на подоконнике, потому что все горизонтальные поверхности в заведении были заняты делом.

Поверх этого прибыли монтажники сигнализации, двое деловитых мужчин с лазерной рулеткой, которые ходили по помещениям, ставили карандашные метки под камеры и датчики и задавали вопросы.

Дирижировала табором Любовь Степановна, монтажников она развела с очередью по разным осям, Денисова переместила с табурета на освободившийся стул, а грузчика с водой, явившегося в разгар всего этого, приняла, расписала и выпроводила меньше, чем за минуту, не поднимаясь с места.

На дверце «кладовки» за стеллажом, по моей заявке, монтажники разметили отдельный контур, датчик на открытие, без камеры. «Карантинные препараты, доступ ограничен», как пояснил я, и мужчины покивали с пониманием, которым за отдельный контур платят отдельно.

Я стоял посреди этого работающего, но уже отчётливо тесного хаоса и озвучил наконец то, что напрашивалось давно:

— Так. Нас стало много, а помещений по-прежнему три. Пока крыло не сдано, вводим сменный график. Врачи и ассистенты работают посменно, у каждого полноценные выходные, по-настоящему полноценные, без звонков, без «забегу на минутку». Ксюша, Любовь Степановна, набросаем сетку.

График набрасывали втроём у стойки, и это было познавательно. Ксюша строила таблицу, Любовь Степановна вносила поправки из тех соображений, до которых таблица не додумается, эту пару врачей в одну смену не ставить, «они ж друг друга стесняются, деточка», а вот этих можно, приём пойдёт быстрее.

На третьей строчке сетки до меня дошло обстоятельство, от которого я забыл про тесноту.

При таком штате законный выходной появлялся и у меня. Не украденное воскресенье с телефоном в кармане, а настоящий, вписанный в график выходной. Ресторан на набережной, обещанный Олесе, из категории «когда-нибудь» переезжал в конкретную клеточку таблицы.

— Ксюша, — сказал я. — Вот эту клетку закрась мне. Личное.

Ксюша посмотрела на клетку, на меня, всё поняла и закрасила с таким торжеством, будто ставила печать на указе. Вечером предстоял звонок Олесе, и я заранее знал, что скажу, и заранее слышал, что она ответит, и от обеих реплик в графике теплело.

— А мне выходных середь недели не надо, деточка, — внесла Любовь Степановна последнюю поправку в свою строку. — Я привыкшая. Мне суббота с внуками, и будет с меня.

Монтажники, закончив разметку, отчитались, оборудование привезут и поставят послезавтра, за день управятся, доплата по факту.

Денисов тем временем вёл у сетки свою тихую войну, он уже дважды вписал себя во все смены подряд, и я дважды его вычеркнул.

— Кирилл, слово «посменно» относится и к тебе.

— Но лицензионный пакет… — начал было он.

— Пакет ты и из дома соберёшь, сам говорил, что половина работы, это переписка. Отдых входит в требования охраны труда, ты же не хочешь нарушать регламент?

Удар по регламенту достиг цели, Денисов страдальчески сдался и дал себя вычеркнуть. Ксюша, наблюдавшая эту борьбу, тихо фыркнула в сторону, но с богатой интонацией, я в очередной раз отложил это фырканье в ящик «не сегодня». Ящик тяжелел.

Клинику мы сворачивали на ночь аккуратно, как Люба свою тетрадь.

Сдача смены у стойки шла по этой самой тетради и напоминала передачу агентурной сети, Любовь Степановна вела пальцем по строчкам, а Ксюша слушала и постепенно переставала записывать, потому что записывать было бесполезно, это надо было запоминать.

— Завтра с утра Семёнова с таксой, у таксы швы, а у Семёновой давление, ты ей сразу водички. Потом мальчик с крысами придёт, крыс не бойся, они у него воспитанные, он сам пугливый. Ещё завтра монтажники доедут ставить свою сигнализацию, я им с утра чаю налью и пригляжу, шоб провода не по стенке абы как, а по-людски, в коробах. Ну и эта звонила, с соловьём, спрашивала, можно ли артисту хоть крошечку паштета. Я сказала, доця, нельзя, доктор заругает. Плакала. Ничего, перетерпит. Всё, деточка, я побегла, внуки ждут.

И Любовь Степановна отбыла, оставив стойку в состоянии, которое хотелось сфотографировать.

Следом собралась Смолина. Перед уходом она села в углу приёмной и минут пять, сосредоточенно что-то дописывала в свой планшет, со скоростью человека, конспектирующего по свежей памяти. Я не спрашивал, что именно. Я примерно догадывался, в какой графе прибыло, и графа эта была моя.

— До завтра, Михаил Алексеевич, — кивнула она от двери и вышла.

Караул заступил штатно. Феликс облетел сектора, сел на стойку и доложил в пространство:

— Сектора проверены. Происшествий не предвидится. Но враг не дремлет.

— Враг сегодня разгружал ящики с утра до вечера, — заметил я. — Враг дрыхнет без задних ног.

— Утомлённый враг опаснее отдохнувшего, — не согласился комендант. — Он злее.

Пуховик прошёл в стационар и лёг у фальшстены на своё уже обжитое место, тенью к тени.

«…пост… за спиной тёплый… стерегу обоих…»

Из-под двери «кладовки» тянуло тёплым: тот, кто спал за ней, спал крепко и о карауле не подозревал.

Я гасил свет по помещениям и последним подошёл к окну приёмной.

Напротив было темно. Ни огонька на этажах, ни машин у входа, вывеска в белой плёнке смутно светлела над дверью, и на самой двери, если приглядеться, белел свежий прямоугольник таблички. Утром Саня сбегал и прочитал: «Скоро открытие».

Там было тихо. Слишком тихо для здания, в которое весь день заносили ящики, ни дежурной лампочки, ни сторожа, ни машины у чёрного хода. Здание стояло в полной темноте. Так затихают перед выходом на сцену.

Я уже собирался уходить сам, когда над дверью зазвонил колокольчик.

Я обернулся. На пороге, в проёме, подсвеченном уличным фонарём, стояли двое.

Флаберович и Якубс. Собственными персонами, в трёх шагах, в отличных летних костюмах, отглаженные, посвежевшие, при часах и с дежурными улыбками той выделки, какую ставят дорогие юристы.

Агрессии в них не было, тюремной бледности тоже, от того дня, когда их вели под локти, не осталось и тени. Передо мной стояли два успешных предпринимателя, зашедших по-соседски.

— Добрый вечер, Михаил Алексеевич, — Флаберович чуть наклонил голову. — Не помешали? Мы буквально на минуту. Мы теперь, выходит, снова соседи. Вот, зашли познакомиться заново.

Слово «заново» он положил на стойку аккуратно, как визитку.

— Добрый вечер, — сказал я. — Знакомьтесь.

— А мы, собственно, знакомы, — улыбка Якубса стала на зуб шире. — Просто с тех пор многое изменилось. Мы изменились. Взгляды, подходы… Всё течёт.

Флаберович достал из внутреннего кармана конверт. Плотный, кремовый, с тиснением по клапану, без единой надписи снаружи. Протянул через порог, вежливо, двумя пальцами.

— Торжественное открытие. Через несколько дней. Будем рады видеть вас и весь ваш… — микропауза была отмерена ювелирно, — коллектив. Весь, в полном составе. У нас будет на что посмотреть.

— Весь коллектив, — повторил я. — Щедро. У нас коллектив немаленький.

— Мы в курсе, — мягко сказал Флаберович. — Мы вообще стараемся быть в курсе. Соседи же.

Я взял конверт. Внутри, под папиросной бумагой, лежала карточка, тиснёная рамка, дата, время, адрес дома напротив. Приглашение куда-то.

— Солидно, — сказал я. — А куда именно вы приглашаете, тут не написано. Что открываете, соседи?

— Придёте — увидите, — Флаберович улыбнулся шире. — Сюрпризы, наша новая политика. Мы очень много думали в последнее время, Михаил Алексеевич. О сюрпризах в том числе. Знаете, как это бывает, живёшь, планируешь, а потом жизнь преподносит сюрприз, и всё меняется. Мы решили, что сюрпризы лучше преподносить самим.

О прошлом ни слова. О причине долгого отсутствия ни полслова. Вся беседа шла поверх толстого, гладкого льда, и вежливость этих двоих была хуже любой угрозы, потому что угрозу можно предъявить, а вежливость к делу не подошьёшь.

— Не смеем задерживать, — Якубс глянул на часы. — У вас, вижу, конец рабочего дня. Рады были увидеться. До встречи на открытии, доктор Покровский.

Они кивнули, синхронно, как отрепетированное, развернулись и неторопливо пошли через улицу.

Из темноты стационара на перила стойки бесшумно, одним росчерком, слетел Феликс. Проводил взглядом обе фигуры до противоположного тротуара и доложил вполголоса:

— Товарищ главврач. Разрешите доложить, объекты пересекли улицу и скрылись в логове.

— Вольно, комендант, — тихо сказал я, не отрывая взгляда от тёмных окон напротив. — Нас позвали в гости.