Глава 3

Колокольчик над дверью ещё дрожал, когда команда стянулась к стойке. Собирать никого не потребовалось, Ксюша возникла из смотровой, Саня из стационара, Денисов, ушедший было домой, вернулся с полдороги, «забыл папку», и папку эту он даже для приличия не искал.

Конверт лежал на стойке, все смотрели на него так, будто он тикал.

— Вскрываем, — сказал я.

Тиснёный клапан поддался с сухим треском дорогой бумаги. Под папиросным листом лежала карточка, плотный картон, золотое тиснение по рамке, шрифт с завитками, стоивший, подозреваю, отдельных денег. Я прочитал вслух:

— «Эволюционариум». Торжественное открытие. Дата, время… послезавтра, к семи вечера. Фуршет, специальная программа, сюрпризы для гостей. Приглашение действительно для предъявителя и всего коллектива.

— Эволюцио… чего? — переспросил Саня.

— Нариум, — сказал я. — Профиль не указан. Ни строчки о том, чем это заведение занимается. Название есть, смысла нет.

Слово было гладкое, обтекаемое, из тех, что дорого выглядят на вывеске и ничего не сообщают, под таким можно открыть что угодно, от косметологии до банка. Санин «…РИУМ» с полурасчехлённой вывески встал на место, легче от этого не стало.

— Да я бы им… — Саня сжал кулаки и не нашёл продолжения, достойного протокола. — Улыбаются ещё! Стоят, улыбаются, приглашеньица раздают! После всего!

— Вы улыбочку Якубса видели? — Ксюша обхватила себя за локти. — У меня аж мороз по коже. Лучше бы орал.

— И формулировочка, — добавила она, ткнув пальцем в карточку. — «Для предъявителя и всего коллектива». Кто так пишет вообще? Так пишут, когда хотят пересчитать коллектив по головам.

Денисов тем временем взял карточку двумя пальцами, изучил с обеих сторон, посмотрел на просвет и вынес заключение своего жанра:

— Юридически безупречный документ. Приглашение частным лицам, никаких обязательств, никаких скрытых формулировок. Даже придраться не к чему. — Он положил карточку на стойку. — Даже противно.

С жёрдочки веско откашлялись. Феликс выдержал паузу, убедился, что внимание аудитории принадлежит ему, и заговорил:

— Прошу занести в протокол, данный визит следует классифицировать строго как рекогносцировку противника. Никакой это был не жест вежливости. Противник провёл разведку, осмотрел объект изнутри, оценил личный состав в лицо, проверил реакцию командования. И прошу отметить особо, о прошлом не было сказано ни слова. Ни о причинах отсутствия, ни о старых счётах. Так молчат те, у кого счёты перенесены на новый баланс.

Комендант, при всей его риторике, был прав по всем пунктам, и от этого риторика звучала только весомее. Я поймал себя на том, что мысленно ставлю галочки на полях его доклада, как когда-то ставил на полях министерских циркуляров, и что галочек выходит подозрительно много.

Они приходили смотреть. Приглашение было поводом, а «весь коллектив», прицелом, и упаковано всё было в такую аккуратную вежливость, что предъявить им нельзя было ровным счётом ничего.

— Так, — я убрал карточку обратно в конверт. — Услышал всех. Идём мы туда или нет, решу утром, на свежую голову, такие решения на ночь не принимают. А сейчас всем спать. Комендант, тебе усиленное наблюдение.

— Есть усиленное! — Феликс развернулся к окну и распушился, увеличив несущую поверхность до предела. — Пост переходит на военное положение!

— На усиленное, — поправил я. — Военное у нас послезавтра.

* * *

Утром, до прихода Смолиной и Любови Степановны, я объявил решение:

— Идём по приглашению. Разведкой.

Возражений не последовало, последовали вопросы, и я разложил мотивацию по полочкам, благо ночь на неё ушла не зря.

— Смотрите. Не пойти нельзя, значит показать, что мы боимся или дуемся, а ни того ни другого им видеть не положено. Пойти всем табором тоже нельзя, нечего им разглядывать наш состав вблизи и нечего нашим лицам делать в их камерах, а камер там будет, поверьте, гуще, чем канапе. Поэтому клиника в день их праздника работает штатно, по расписанию, приём как приём. Пусть видят через улицу, их фейерверк нас не колышет, у нас пациенты.

— А если они там что-нибудь… устроят? — спросила Ксюша. — Вам двоим. На своей территории, при своих камерах.

— На собственном открытии, при трёхстах свидетелях и прессе? — я покачал головой. — Это самое безопасное место в городе на ближайшие годы. Там они будут беречь нас лучше собственной охраны.

— А кто идёт? — спросил Саня.

— Я. И Кирилл.

Денисов поперхнулся чаем.

— Я⁈ Михаил Алексеевич, я на таких мероприятиях как слон в посудной лавке. Я фуршет с трёх метров обхожу, вы же видели меня на аукционе, я канапе полчаса держал, не знал, куда деть…

— Слоны наблюдательны, — отрезал я. — Мне не нужен твой светский лоск, Кирилл, мне нужны твои глаза. Там будет оборудование, и по обрывкам, по шильдикам, по компоновке ты один из нас поймёшь, что у них стоит и почём. Смотреть будешь ты, разговаривать буду я. Разделение труда.

Денисов страдальчески повздыхал, но глаза уже загорелись знакомым инвентаризационным огнём, соблазн заглянуть в чужие ящики пересиливал у него страх перед канапе.

Саня долго дулся.

— А я, значит, опять пирожки охранять…

— Ты, значит, остаёшься в клинике, где за фальшстеной спит сам знаешь кто, — сказал я, и Саня дуться перестал. — И это, к слову, единственный пост, который я не доверю больше никому.

Лесть была грубая, зато чистая правда, а правда в качестве лести работает безотказно.

— И ещё, — добавил я, пока команда не разошлась. — Тем, кто остаётся, завтра работаем скучно. Образцово скучно. Никто не смотрит в их окна, не обсуждает их праздник при пациентах, и если кто-то из их гостей по ошибке зайдёт к нам, его принимают вежливо, как любого прохожего. Скука, наша парадная форма на завтра.

* * *

Вывеску расчехлили в полдень, при полном стечении нашего коллектива у окон.

Монтажники на подъёмнике сняли белую плёнку и через улицу заблестело золото. Буквы были объёмные, с подсветкой по контуру, высотой в половину этажа. На тротуаре под вывеской немедленно образовался стихийный митинг из прохожих с задранными головами, и даже наша очередь в приёмной сделала попытку сместиться к окнам всем составом, включая переноски.

Любовь Степановна, вышедшая посмотреть вместе со всеми, прищурилась и прочитала по слогам, вслух, с выражением:

— Э-во-лю-ци-о-на-ри-ум… — она помолчала, шевеля губами, и вынесла вердикт: — Та шо это за крематориум такой, прости господи?

Дальнейшая судьба заведения напротив в фольклоре нашей клиники была решена, как его ни называй официально, для внутреннего пользования оно отныне стало «крематориумом».

Денисов уже нырнул в компьютер и вынырнул с добычей:

— Есть сайт. Зарегистрирован месяц назад, сделан дорого. Читаю профиль, «Эволюционариум», центр селекции и развития фамильяров. Услуги… — он прокручивал, и голос его менялся с каждой строкой. — «Авторские линии» молодняка, собственная селекция. Вязки под заказ, подбор пар по эфирной совместимости. Программы стимуляции эволюции Ядра. Эфир-коррекция экстерьера. Подготовка к Сопряжению, сопровождение до результата… Прейскурант по запросу.

Смолина, вышедшая на шум между пациентами, прочитала перечень через плечо Денисова, и лицо её приобрело выражение, которое я уже научился распознавать, профессиональное несогласие, упакованное в нейтралитет.

— «Программы стимуляции эволюции», — процитировала она ровно. — Амбулаторно такие вещи не делаются. Это либо стационар с круглосуточным мониторингом Ядра и реанимацией под боком, либо… — она выдержала паузу и закончила, — либо красивое слово в прейскуранте.

— Фух, — выдохнул Саня. — Так это ж не клиника! Не лечат они, значит, не конкуренты. Пронесло, я уж думал…

Он осёкся, потому что заметил то же, что и остальные, тишину. Ксюша и Денисов смотрели на меня, и я понимал, что лицо у меня сейчас нехорошее, а сделать с этим ничего не мог.

— Это хуже конкурентов, — сказал я, подбирая слова по одному. — Конкурент отбирает клиентов. Эти будут их производить. «Стимуляция эволюции», «коррекция экстерьера», «сопровождение до результата»… Ты понимаешь, что это за услуги, Саня? Это разгон живых Ядер за деньги. Быстро, красиво, под ключ. А я тебе скажу, что бывает после таких услуг, я это видел. Через полгода это будут калеки, а не звери.

Слова «стимуляция эволюции» я произнёс спокойно, но вот внутри у меня было неспокойно.

Про химический разгон я знал не из справочников. Я помнил, как выглядела «стимуляция эволюции» в исполнении этих самых двоих, что вчера стояли на моём пороге с конвертом, порошок в еде, кровавый скачок уровня, замороженный стационар и мой барс, лучший зверь этого города, который бился в чужой химии и не узнавал своих. Шрам на ноге от той стимуляции остался у меня пожизненный, и он был самой малой из цен, Пуховик за то, чего не совершал по своей воле, расплачивался виной до сих пор.

А ещё, глубже, лежало воспоминание из прошлой жизни, которое я не доставал никогда и ни при ком. Лазурный Дракон. Взрослый, прекрасный, разогнанный чужими умельцами за предел.

Он умер у меня на руках, на столе, под всеми аппаратами Госпиталя, потому что разогнанное Ядро не останавливается по приказу, и вся моя хвалёная хирургия сгодилась тогда только на то, чтобы он умирал без боли.

И этим людям город собирался нести молодняк сам, в очередь.

— Так все расходимся, — скомандовал я. — Будем думать, что делать.

Все разошлись, а я дошел до стационара, пребывая в раздумьях.

— Не бывать! — грянуло с жёрдочки, и я вздрогнул: Феликс, оказывается, все слышал. И наблюдал за моим лицом и сделал выводы по-своему. Комендант раздулся до боевого объёма и митинговал уже в полный голос: — Не бывать произволу буржуев на нашей улице! Эксплуатация подрастающего поколения зверей в интересах капитала! Разгон невинных Ядер ради прибыли! Предлагаю резолюцию: всё сломать!

— Поддерживаю! — показался в дверном проеме Саня. Он вскинул руку с азартом, наконец простой и понятной задачи. — А чего у них там ломать, шеф? Я только гляну и вернусь!

— Отставить, — сказал я так, что митинг кончился. — Оба. Слушайте меня внимательно, повторять не буду. Эти двое вышли, зная, что их подставили мы. Доказательств нет, но знание есть, и с этим знанием они поселились напротив. Это значит, что любой кирпич, упавший на их территории, повесят на нас. Сломанная розетка, сбежавший зверь, чужой чих, мы первые в списке подозреваемых, мы под лупой, навсегда. Ломать ничего нельзя. Вообще ничего. Даже думать в эту сторону запрещаю, коменданта касается в первую очередь.

Феликс сдулся с оскорблённым шелестом. Саня почесал в затылке:

— Так, а чего тогда? Терпеть?

Я не ответил сразу. Я стоял и смотрел через улицу на золотые буквы, и злость внутри, медленно перестраивалась в рабочий инструмент. Ломать нельзя. Трогать нельзя. Пальцем касаться нельзя.

А их и не нужно трогать.

— Нет, — сказал я, и по моему голосу все поняли, что терпеть в мои планы не входит. — Мы сделаем иначе. Мы сделаем так, чтобы они сломали себя сами.

— А так бывает? — тихо спросила Ксюша, которая зашла в стационар минутой ранее.

— При правильно подобранных зрителях, — сказал я, — только так и бывает.

Через десять минут в стационаре стояла маркерная доска, извлечённая Саней из закромов, а Ксюша сидела перед ней в режиме протокола. Дверь мы прикрыли, у стойки правила Любовь Степановна, и посвящать её в военное планирование в план не входило, режим тишины распространялся на людей так же, как на сов. Смолина занималась пациентами.

— Диспозиция, — я снял колпачок с маркера. — Разбираем противника по швам. Шов первый.

На доске появилась строка: «разгон».

— Эфирный разгон безопасным не бывает. Никогда, ни при каких деньгах, ни на каком оборудовании, форсированная эволюция это всегда рулетка, спросите любого честного фамтеха. А теперь смотрим на их программу, специальная программа, сюрпризы для гостей. Что показывает такой салон на открытии, чтобы гости ахнули и понесли деньги?

— Демонстрацию, — тихо сказал Денисов. — Живую. Эволюция зверя на глазах у публики.

— Именно. Рулетка на сцене, при свидетелях. Это их шов, и они его выбрали сами. Шов второй.

«Молодняк», написал я.

— «Авторские линии», собственная селекция. Вопрос на миллион, откуда у людей, отсутствовавших в городе, готовые линии молодняка? Селекция это годы. Значит, молодняк покупной, с перекленной родословной. И если он из тех же рук, что топ-сегмент на аукционе, а рынок у нас тесный, то мы с вами знаем, что у этого молодняка под глянцем.

— Микротрещины, — сказал Денисов. — конвейер полировки. Тот самый.

— Проверить мы это не можем и не будем, не наша территория. Но помнить будем. Шов третий, последний.

«Публика».

— На открытие придёт элита. А элита ходит в такие места со своими фамильярами, напоказ, у кого уровень выше, у кого экстерьер дороже. И вот тут арифметика простая, звери чуют гниль и химию лучше любой экспертизы. Втащите в один зал два десятка чужих фамильяров и витрину полированного молодняка, добавьте разгон на сцене, и коктейль соберётся сам.

Я отступил от доски. Три строки смотрели на команду, команда смотрела доску.

— Теперь главное, и это прошу записать дословно. Мы не делаем ни-че-го незаконного. Ни одного действия за пределами закона, ни одного касания их территории. Мы делаем единственную вещь, собираем в их зале правильных зрителей. Всё остальное мажоры сыграют сами, по собственному сценарию, на собственной сцене.

— Правильных зрителей, — повторила Ксюша, занося в протокол. — Кого?

— Ход первый. Ирэна Львовна Штерн, — я написал фамилию на доске. — Питомник «Штерн», элитные линии, знакомство с аукциона. Ей я обязан звонком по совершенно легальному делу, она публично, потребовала независимого переосмотра купленной весной пары, и осмотр этот висит на мне долгом. Звоню, согласовываю дату. А к слову, разговором двух профессионалов, упоминаю, что напротив меня открылся салон с «авторскими линиями» и стимуляцией эволюции. Всё. Дальше ничего делать не нужно, заводчица её уровня на слова «авторские линии» встаёт в стойку. Она придёт на открытие сама, и придёт смотреть зубы каждому зверю.

Все присутствующие закивали.

— Ход второй, — я написал: «Дронов». — Напрямую ему никто не звонит, запрещаю категорически, профессор такого калибра чужие партии чует за ход. Но Штерн с ним в одном кругу, и новость об «авторских линиях» дойдёт до него за сутки без нашего участия. А дальше вспоминаем аукцион, судя по вопросам, которые Всеволод Константинович задавал распорядителю, когда того уводили под локотки, копать эту историю с полированным молодняком он уже начал. Его расследование само приведёт его на это открытие, нам достаточно не мешать.

— А что дальше? — спросил Саня.

— Ход третий. Комарова.

Ксюша поперхнулась протоколом:

— Комарова⁈ Она же… она же с ними!

— Вот именно поэтому. Кирилл, задача тебе, официальный запрос от нашего заведения в районный отдел надзора. Формулировка примерно такая, в связи с открытием по соседству объекта, заявляющего массовое содержание и демонстрацию молодняка, просим подтвердить соответствие условий содержания действующим нормам, поскольку санитарная обстановка на улице касается и нашего учреждения. Вежливо и по регламенту.

— Юридически безупречно, — Денисов уже строчил в блокноте. — Запрос зарегистрируют входящим, ответ обязателен в установленный срок… Михаил Алексеевич, это же рычаг. Если отмахнётся, то у нас на руках появится документ, что надзор бездействует. Отреагирует, ей придётся идти с проверкой к собственным… партнёрам. В день открытия у неё на столе будет лежать бумага, которая жжётся с обеих сторон.

— Пусть полежит, — согласился я. — бумага убеждает лучше весов, мы с тобой это недавно наблюдали.

— А давайте Паскаля зашлём! — Саня, до того слушавший с открытым ртом, дождался паузы. — Ну а чего? Он же невидимый! Прополз, посмотрел, что у них там в витринах, вернулся, доложил!

— Отставить, — сказал я, и во второй раз за день это слово прозвучало в подсобке. — Там камеры на каждом углу и чужая территория, а Паскаль у нас один. Его бережём. И вообще, Саня, вслушайся в план, в нём никто никуда не ползёт. В нём три телефонных звонка и одно заказное письмо. Состав преступления в этой операции отсутствует.

— А если у них всё пройдёт гладко? — Денисов, дописав запрос, поднял голову. — Демонстрация без сбоя, молодняк без нареканий. Что тогда?

— Тогда мы ничего не потеряли, — пожал я плечами. — Штерн посмотрит витрины и сделает выводы на своём уровне, запрос получит скучный ответ, а мы с тобой съедим по канапе и уйдём. План хорош тем, Кирилл, что у него нет проигрышного исхода, мы либо выигрываем, либо остаёмся при своих. Проигрывать в нём может только одна сторона, и это не мы.

— А мне чего? — не выдержал Саня. — Всем ходы, а мне?

— А тебе, Саня, самый важный ход, завтра ты весь день на хозяйстве и при звере за стеной. И чтобы к вечеру расходники в новое крыло были перетасканы, монтажникам утром нужен проход. Тыл, Саня, это не наказание. Тыл, это то, ради чего затевается всё остальное.

Ксюша дописала протокол, перечитала и подняла голову:

— Михаил Алексеевич… А у этого плана название есть?

— Есть, — сказал я, глядя на доску. — «Приём по записи».

Обед в подсобке накрывала Любовь Степановна, и вместе с пирожками на стол легла информация.

— Та я по-людски пообщалась, — говорила она, распределяя пирожки по едокам со справедливостью опытного раздатчика. — С грузчиками ихними, они у ларька курят, я им капустных вынесла. С уборщицей ещё, хорошая женщина, с тридцать восьмого дома, я её по поликлинике помню. Ну и так, по мелочи, с людями.

— И что люди? — осторожно спросил я.

— Та люди говорят, — Любовь Степановна села, разгладила фартук и приступила к докладу. — Народу там внутри тьма. Манагеры ходят в халатиках, красивые все, приглаженные, а руки-то немытые, халатик белый, а под ногтями чернота. Клетки завезли, уборщица говорит, красивые, шо в ювелирном, стекло, золото, подсветочка. Целую стену клеток. И на открытии, грузчики сказали, будут витрины с молодняком, зверят продавать станут, и представление обещают. С призами, говорят. Билетики VIP какие-то.

Над столом установилась тишина, команда переглядывалась. Разведсводка легла на нашу маркерную доску, совпав по всем трём швам, а по третьему даже с довеском, призы.

— А хозяева ихние, — добавила Любовь Степановна, помолчав, — вежливые, говорят. Здороваются со всеми, уборщице руку подал один. Только она мне сказала, глаза у них нехорошие. Здоровается, а глазами считает. Я таких в поликлинике видала, они потом главврачами становились.

Любовь Степановна подлила всем чаю с законной гордостью:

— Та я ж говорила, грузчики всё знают. Вы кушайте, кушайте.

Мы кушали. А я смотрел на неё поверх пирожка и мысленно оформлял приказ по учреждению, считать внештатную разведывательную службу пет-пункта развёрнутой и действующей, руководителем службы утвердить, довольствие пирожковое, эффективность выдающаяся. Люба не знала ни про доску, ни про план, и в этом незнании была её лучшая защита.

Всё, что она делала, она делала по-людски, и придраться к этому не смог бы ни один надзор мира.

День между тем шёл своим чередом, и черёд этот подкинул пациента, которого я потом вспоминал весь вечер.

Дама средних лет внесла переноску, поставила её на смотровой стол и произнесла фразу, с которой в учебниках не начинается ни один анамнез:

— Доктор. Мой кот крякает.

В переноске сидел дымчатый ухоженный кот эфирной линии с медальоном на ошейнике. На своё имя, Барсик, он повернул голову, открыл рот, и из кота отчётливо, с оттяжкой, вышло:

— Кря.

Очередь за дверью смотровой издала сдавленный общий звук. Кот посмотрел на всех с достоинством, умылся и крякнул ещё раз, для закрепления.

— Вторую неделю, — дама была на грани слёз. — Сначала я думала, показалось. Потом соседи начали спрашивать, не завела ли я утку. Он же породистый, у него подражательный контур, он раньше телефон мой передразнивал, дверной звонок… А теперь только это. Мы на даче месяц жили, у пруда…

Картина собралась на слове «пруд». Подражательный контур эфирной линии, гибкая и капризная штука, настраивается на самый частый и громкий сигнал среды. Месяц под окнами крякал утиный митинг, и контур, недолго думая, признал уток эталоном. Эмпатия подтвердила диагноз в лицах:

«…кря… то есть мр-р… нет, кря… я так теперь разговариваю, что не так?..»

Сам пациент проблемы не видел. Проблему видели дама, соседи и, судя по лицу за стеклом двери, вся моя очередь.

— Заболевания здесь нет, — успокоил я. — Есть привычка. Контур переучился, переучим обратно. Рецепт такой: полная изоляция от уток, никакой дачи месяц. Дома с ним разговаривать как можно больше, спокойным голосом. И включайте ему записи: кошачье мурлыканье, час утром, час вечером. Через две-три недели контур перенастроится на законный эталон.

— Записи… мурлыканья? — переспросила дама.

— По рецепту, — подтвердил я и, не дрогнув, вписал в бланк назначений строку, которой в моей практике ещё не было: «Аудиотерапия, кошачий профиль, 2 ₽/д».

Дама ушла утешенная, с бланком и с котом, который на прощание крякнул очереди «до свидания». Тысяча сто за приём легли в кассу, и Ксюша, пробивая чек, держалась героически, до самого щелчка ящика. Только потом, когда дама ушла, она рассмеялась.

Следом сдавали объект монтажники. Камеры смотрели на оба входа и в новое крыло, датчики стояли по периметру, отдельный контур охватывал дверцу за стеллажом, тревога выводилась на пульт и на три телефона. Я подписал акт и доплатил остаток, монтажники уехали, оставив на стойке планшетку с мониторами.

Возле мониторов немедленно объявился Феликс. Он обошёл планшетку по периметру, изучил картинки со всех камер, потребовал объяснить, «какой сектор какая позиция кроет», и, получив объяснения, распушился до состояния глубокого служебного удовлетворения.

— Теперь пусть сунутся, — произнёс он с интонацией начальника противовоздушной обороны, принявшего новый локатор. — Наблюдение сплошное, мёртвых зон нет. Оборона встала, товарищ главврач.

Оборона встала за сутки до чужого наступления, и символичность этой хронологии я оценил.

Вечером, по закрытии, я сделал звонок. Рабочий, давно висевший на мне долгом.

— Ирэна Львовна? Покровский. Звоню по вашему переосмотру, готов принять пару на независимый осмотр, давайте согласуем дату… Да, полный протокол, с заключением… Нет, аукционная гильдия здесь ни при чём, вы просили независимого, вы его получите.

Дату согласовали сразу, Штерн вела дела с той же скоростью, с какой оценивала экстерьеры. А потом, уже прощаясь, я добавил, тоном человека, делящегося соседской новостью:

— К слову, Ирэна Львовна, у нас тут напротив открывается любопытное заведение. «Эволюционариум», центр селекции. Заявляют собственные авторские линии молодняка и стимуляцию эволюции под ключ… Да, именно так и написано, авторские линии. Открытие завтра вечером, город гудит.

Пауза на том конце провода была короткая, но я ее слышал. Такая пауза бывает у зверя, когда он встаёт в стойку, тело уже замерло, а решение уже принято.

— Авторские линии, — повторила Штерн голосом, от которого у меня по проводу пошёл холодок. — Из ниоткуда. Как интересно живёт наш рынок, Михаил Алексеевич. Благодарю за новость. Возможно, увидимся раньше согласованной даты.

Последовали гудки. Я убрал телефон и постоял, прислушиваясь к собственной совести. Совесть молчала, всё сказанное было правдой, звонок был долгом, а свои выводы Ирэна Львовна делала бы с любым источником. Первая фигура пошла на доску сама.

Запрос Денисова ушёл в надзор ещё днём, заказным, с описью вложения, и уведомление о вручении уже висело в отслеживании. Диспозицию на завтра я объявил перед закрытием, при всех:

— Мы с Кириллом завтра вечером отбываем на два часа по соседскому приглашению. Клиника работает штатно. По медицинской части за старшего остаётся Екатерина Андреевна, по всему остальному, как всегда, Ксения и Любовь Степановна.

Запись на завтра, по докладу Любови Степановны, стояла плотная, «людей полно, деточка, шестнадцать душ, и все со зверятами, я уж утрамбовала по-людски». Приём предстоял боевой, и это тоже было к лучшему, занятая клиника выглядит убедительнее любой демонстративной скуки.

Смолина, услышав про «за старшего», прищурилась, привыкшая, что самого нового сотрудника не оставляют за старшего на второй неделе. Открыла планшет, сделала пометку, закрыла. Вопросов не задала, и от этого её «есть, Михаил Алексеевич» прозвучало содержательнее любого допроса.

А я, глядя, как она собирается домой, докручивал последнюю мысль плана, ту, которую не выносил на доску. Если завтра на их сцене случится сбой, то в их зале, среди фуршета и золочёных клеток, совершенно случайно окажется врач. Один-единственный на всё заведение.

И это будет самый полезный гость их праздника.

Вечерний обход я делал в тишине, которую не хотелось нарушать.

Стационар дышал покоем. Пуховик лежал у фальшстены, на посту, и приоткрыл один глаз ровно настолько, чтобы отметить моё прохождение и закрыть обратно.

Кролик, оставленный на ночь после капельницы, спал в лотке, нырнув в собственный хвост, снаружи торчал нос, и помпон мерно вздымался в такт дыханию.

Из-за фальшстены шло тепло, сильное, спокойное, и ладонь, приложенная к стене, чувствовала его через гипсокартон. Пуховик уже вырос, и это не причиняло ему неудобств.

Паскаль в клетке досматривал, судя по подёргиванию лап, охотничий сон, и цвет его во сне гулял по мирным травяным оттенкам. Шипучка в своём боксе завернулась клубком поверх обогревательного камня.

Все мои спали. Всем моим ничего не грозило, сегодня.

Я погасил стационар, прошёл в тёмную приёмную и встал у окна.

Через улицу горело золото. «Эволюционариум» сиял всеми буквами, подсветка обводила каждый завиток, и за витринами двигались фигуры, там домывали полы, раскатывали по ступеням ковровую дорожку, заносили последние коробки. У врагов всё было готово, готовность светилась на всю улицу.

Я стоял в темноте и перебирал фигуры. Штерн придёт, стойка сделана, зубы она смотреть умеет. Запрос вручён, бумага лежит и жжётся. Витрины будут, демонстрация будет, публика с фамильярами будет.

Мы не сделали ничего, кроме трёх звонков и одного письма, и завтра нам останется самое трудное, прийти, улыбаться и не делать ровным счётом ничего. Мы будем безупречны.

— Товарищ главврач, — раздалось вполголоса с жёрдочки. — Разрешите доложить, к бою готовы.

— Вольно, комендант, — я в последний раз посмотрел на золотые буквы и пошёл к двери. — Завтра приём.

Свет я погасил уже от порога, и в наступившей темноте так и осталось непонятным, о каком приёме шла речь, о рабочем дне по расписанию или о том, тёплом, радушном, который мы всем коллективом готовили соседям.