Глава 4

Костюм сидел на мне без восторга, но по фигуре. Броня эксперта, окрещённая так ещё Олесей при покупке, выходила на второе дежурство, и я, застёгиваясь перед зеркалом в подсобке, отметил, что к дежурствам она, в отличие от владельца, относится спокойно.

Аукционный, тёмно-серый, купленный под дресс-код Гольдмана, он с тех пор висел в шкафу с чувством выполненного долга. Я поправил ворот и посмотрел на Денисова.

Кирилл извлёк из глубин гардероба тот же костюм диссертационных времён, синий, со следами утюга, что и был тогда на аукционе. В костюме он стоял посреди приёмной так, как стоят перед комиссией. В руках он сжимал блокнот — рабочий, с ручкой, и расставаться с ним Кирилл отказался наотрез.

— С блокнотом на фуршет не ходят, — заметил я.

— А я не на фуршет, — с достоинством ответил Денисов. — Я на осмотр. Это разные мероприятия, просто в одном помещении.

Крыть было нечем.

— Так, замрите оба! — Ксюша навела на нас планшет и щёлкнула. Потом ещё раз, с другого угла, как снимают технику перед отправкой в рейс. — Это для отчёта Олесе Дмитриевне. Она просила убедиться, что вы не помялись и что галстук вы не забыли. Галстук вы забыли поправить, но этот кадр я отправлять не буду.

С жёрдочки Феликс, вытянувшись, отдал честь крылом, торжественно и строго по уставу, который он сам же и написал. Саня стоял у стойки с лицом, провожающего разведгруппу за линию фронта.

— Тыл на тебе, — сказал я ему, и Саня кивнул так, что стало ясно, тыл в надёжных руках и в случае чего ляжет костьми.

Мы вышли.

— Михаил Алексеевич, — сказал Денисов на середине проезжей части, — а если меня спросят, что я записываю в блокнот?

— Скажешь, впечатления. Ты гость, гостям положено впечатляться.

— Я так и знал, что легенда будет унизительной.

Через улицу я ходил тысячу раз, к кафе «У Марины», поесть или просто размять спину между приёмами. Сегодня я это ощущал совершенно иначе.

Мы шли через нейтральную полосу, и с каждым шагом чужой берег приближался, дорожка, стекающая по ступеням, и швейцар в ливрее под золотом вывески.

У тротуара плотно стояли машины, по самой скромной прикидке, любые три из них покрывали стоимость моей клиники вместе с ремонтом и кредитом.

По дорожке поднимались гости, и у самых дверей случилась заминка, чей-то белоснежный фамильяр, зверёк соболиной линии в ошейнике с камнями, сел посреди ковра и широко, со вкусом зевнул на всё это великолепие.

Хозяйка дёргала поводок и извинялась перед очередью, зверёк зевал. Единственное честное существо на этой дорожке высказалось за всех, кто промолчит.

По дорожке поднимались гости. Дамы в вечернем несли фамильяров, кто на руках, кто на поводке с камнями, и звери были подобраны в тон нарядам.

Я привычно, на автомате, посчитал камеры по фасаду, четыре снаружи, купольная над входом, и это только то, что видно с дорожки. Гуще, чем канапе, как я и предсказывал.

На пороге нас встречали лично.

— Доктор Покровский! — Флаберович раскинул руки так, что швейцар на всякий случай посторонился. Голос был поставлен на весь квартал. — Наш сосед! Наш дорогой сосед! Какая честь, что вы почтили нас в такой день!

— Мы так рады, — Якубс сиял рядом вторым прожектором. — Соседи должны дружить, мы всегда это говорили. Рили, Алекс?

— О май гаш, Ник! Конечно, это тру!

Играли они, разумеется, не для нас. Спектакль шёл для дорожки, для дам с фамильярами и для камер, пусть весь город видит, как главный зверский доктор этой улицы пришёл к ним на открытие. Картинка писалась с четырёх ракурсов, и где она потом всплывёт, я предпочитал не гадать.

За их спинами, в холле, мелькнуло знакомое лицо, Виталий Андреевич Мордвинов, «Алмазный Клык», в смокинге, с бокалом, беседовал с кем-то из гостей и, поймав мой взгляд, отсалютовал бокалом издали, с точно отмеренной иронией.

Крупнейшая клиника города пришла посмотреть на новых игроков лично, и по лицу Мордвинова я прочитал, что выводы он делает с порога и выводы его развлекают.

— Соседи, — согласился я и пожал протянутую руку. — Поздравляю с открытием.

— Проходите, проходите! Всё лучшее сегодня для гостей!

Мы прошли.

Внутри было много золота, в товарных количествах.

Не в переносном смысле, золочёные багеты, латунные стойки, тёплая подсветка, отражённая в глянце пола до полного головокружения. Играла живая музыка, струнный квартет в углу зала работал что-то нейтрально-праздничное.

Между гостями скользил персонал, молодые люди и девушки в белоснежных приталенных халатиках, красивые, как с рекламного стенда, с одинаковыми улыбками и подносами.

Один из халатиков поднёс нам шампанское, и, принимая бокал, я машинально отметил руки, ухоженные, с маникюром, а под ногтем большого пальца, тёмная кайма, въевшаяся, рабочая, которую маникюр не берёт.

Любовь Степановна со своей уборщицей были правы дословно, халатик белый, руки немытые. Мелочь, но из тех, по которым опытная регистратура читает заведение насквозь.

А потом я увидел стену, и мелочи кончились.

Вдоль дальней стены, во всю её длину, тянулись витрины. Клетки, как выразились Любины грузчики, «шо в ювелирном», стекло без единого блика, латунный переплёт, тёплая, выставочная индивидуальная подсветка в каждой ячейке, ставящая товар в самый выгодный свет.

А товаром был молодняк. Щенки и котята линий, которые я опознавал через одну, один к одному, выставочные, каждый в своей золотой ячейке с табличкой «Авторская линия „Эволюционариума“».

У витрин я впервые увидел и её, немолодую даму в жемчуге, в парадном платье, с крупным рыжим котом на руках. Кот висел на её плече спокойной меховой волной, оглядывал золотой зал без энтузиазма, и дама что-то гордо шептала ему в ухо.

Пара зацепила мой взгляд, хороший зверь, ухоженный, в возрасте, при любящей хозяйке. Я пожелал им мысленно спокойного вечера и забыл. В тот час я ещё мог про них забыть.

У ближней ячейки шла торговля. Щенок серебристой линии, ушастый ком с глазами-вишнями, сидел под персональной подсветкой, а халатик рядом вёл презентацию паре средних лет, авторская линия, эксклюзивное поголовье, потенциал до третьего уровня подтверждён тестами. Ценник в латунной рамке сообщал, триста восемьдесят тысяч. Пара переглядывалась, и по этим переглядкам было ясно, что щенок поедет сегодня домой.

— А тесты чьи? — спросил я между делом, тоном праздного гостя.

— Собственная лаборатория центра! — просиял тот. — Полный цикл, все документы!

Собственная лаборатория, тесты самим себе, документы от самих себя. Замкнутый цикл, идеально глухой снаружи.

Публика у витрин ахала. Я подошёл ближе, встал в общий ряд и сделал то, ради чего пришёл, приоткрыл эмпатический канал. На щёлочку, на самый минимум, как приоткрывают дверь в палату.

«…где мама… где мама, тут стекло…»

«…больно было… укол, потом не больно, только спать…»

«…купи меня… кто-нибудь… купи меня, тут стекло со всех сторон…»

Я стоял с бокалом в руке, смотрел на золотую витрину и слушал. Звук шёл, и он был плохой, но хуже содержания было качество, голоса доносились глухо, смазано, будто между мной и зверятами лежал толстый слой ваты. На аукционе Гольдмана, в его демонстрационном зале, молодняк звучал в канале звонко, до боли ясно. Здесь звук вяз.

Седация, спокойный товар лучше продаётся? Возможно. Или то, о чём думать не хотелось, полировка каналов, та самая алхимия, которой на аукционе глушили микротрещины. Через стекло, с трёх метров, не разбирал даже я.

Канал я закрывал с усилием, детские голоса из-за стекла имеют свойство цепляться за края. Плечи пришлось расправлять отдельной командой, лицо, отдельной.

Дальше я стал работать глазами. Глаза нашли своё быстро, блеск. Шерсть у зверят в витринах лоснилась ровно, сплошным зеркалом, от носа до хвоста, и от холки этот блеск не ложился волной, как ложится у здорового зверя при движении.

Он стоял на шерсти плёнкой. Аукционный маркер полировки, первый пункт из учебника, который я сам же и написал в прошлой жизни.

Сказать об этом вслух я не мог никому. Ни гостям, ни халатикам, ни даже даме рядом, восторженно выбиравшей ячейку взглядом. Любое моё слово здесь весило ровно одно, конкурент через дорогу поливает чужой товар. Чёрный пиар от заинтересованного лица, и никакая экспертиза задним числом этого клейма бы не отмыла.

Я отошёл от витрины с самым светским лицом, на какое был способен. Бокал в моей руке остался полным.

Денисова я нашёл там, где и рассчитывал, у стендов с оборудованием.

Процедурные модули стояли на подиуме в центре зала, капсула под прозрачным куполом и мониторные стойки при ней, всё в золотых шильдиках и мягкой подсветке. Кирилл ходил вокруг с бокалом, который забыл держать ровно вертикально, и взгляд его работал в режиме описи.

Я встал рядом. Денисов, не поворачивая головы, заговорил тихо, на самом выдохе:

— Михаил Алексеевич, смотрите, капсула, стенд стимуляции, полный контур, узнаю компоновку, это дорого и это всерьёз. Мониторинг, три стойки, каналы Ядра, телеметрия, всё честно, всё пишется. А теперь найдите мне на этом подиуме реанимационный контур.

Я посмотрел. Подиум сиял. Капсула, мониторы, шильдики.

— И взгляните на шильдик, — он повёл бокалом в сторону капсулы. — «Изготовлено по индивидуальному заказу». Ни производителя, ни серии, ни сертификационного номера. У серийной техники такого класса паспорт толще Библии, а тут табличка как на сувенире.

Он сделал небольшую паузу, чтобы я тоже внимательно посмотрел на случай, если что-то ещё замечу.

— Его нет, — сказал Денисов. — Совсем. Ни дефибриллятора Ядра, ни аварийного гасителя, ни даже штатного места под них, сплошная компоновка, туда ничего не воткнёшь. Понимаете, что это? Это операционная без кислорода. Они собираются разгонять живые Ядра на публике и физически не предусмотрели, что что-то может пойти не так. Не сэкономили, Михаил Алексеевич. Не предусмотрели. В проекте.

Это шокировало даже меня. А я видел всякое.

У меня в голове от его слов начали крутиться тревожные мысли, а я молчал, пытаясь осознать, что приём только начался и впереди ещё ждёт презентация.

— И вот ещё, — Денисов открыл на заложенной странице каталог, взятый со столика. — Прейскурант программ. «Стимуляция эволюции, базовый курс» от девятисот тысяч. «Индивидуальная программа с гарантией результата», цена по запросу. Михаил Алексеевич, «гарантия результата» в применении к живому Ядру. Это же… это как гарантировать погоду.

Он наконец повернулся ко мне, и лицо у него было как на защите чужой, очень плохой диссертации.

Ответить я не успел, через зал, над головами, мелькнула серебряная стрижка.

Ирэна Львовна Штерн шла вдоль витрин, как таможня вдоль подозрительного груза, не торопясь, по одной ячейке. И перед каждой ячейкой её сопровождающий халатик усыхал на глазах.

Вопросы долетали до нас обрывками, и обрывки были прекрасны: «Линия? Полное название линии, молодой человек, авторская, это прилагательное. Производитель? Родословная до третьего колена, будьте любезны, я подожду».

Халатик потел и бегал за старшим халатиком, старший потел и бегал за администратором. Штерн ждала у витрины. Её выдержке можно было позавидовать.

Поверх зала она поймала мой взгляд, немного подержала его и опустила веки, коротко, на четверть кивка. И вернулась к допросу.

Фигура стояла на доске и играла сама, в полную силу.

Вторую фигуру я нашёл у дальней колонны.

Антонина Викторовна Комарова стояла с бокалом шампанского, по-хозяйски, так обычно стоят на мероприятии, куда приглашены не в первый раз, и смотрела на зал поверх бокала.

Наши взгляды встретились через головы гостей и разошлись, не задержавшись, но за это мгновенье между колонной и мной прошёл весь непроизнесённый разговор целиком.

К Комаровой подошёл администратор из старших халатиков, наклонился, сказал что-то на ухо, она выслушала, не меняя лица, и кивнула ему по-свойски. Администратор отбыл. Бокал в её руке был полон, на этом празднике не пили мы двое, и эта симметрия мне сильно не понравилась.

Ни слова не было сказано вслух. Всё, что нам было друг другу сообщить, уже сказало заказное письмо и лежало теперь у неё в отделе под входящим номером.'

* * *

Ксюша в двадцатый раз за вечер сказала себе, что всё идёт хорошо, и в двадцатый раз не поверила.

Работы было по горло, и хорошо. Шестнадцать записей отстрелялись почти без сдвигов, Екатерина Андреевна вела приём с размеренностью метронома. Не ускоряясь, не запаздывая, и от этой размеренности успокаивались даже самые дёрганые владельцы.

Любовь Степановна цементировала очередь одним присутствием, очередь сидела при ней, пила водичку и не смела шуметь. Саня носился между стационаром и смотровой, успевая везде на полшага вперёд.

Всё шло штатно. Штатнее некуда.

И всё-таки каждый раз, пробегая через приёмную, Ксюша спотыкалась взглядом об окно. За окном, через улицу, горело всё! Золотая вывеска, залитые светом витрины, машины, дорожка, чужой праздник светился на всю улицу, и где-то там, внутри этого света, ходил сейчас шеф. За вражескими витринами, среди людей, которые улыбаются так, что мороз по коже.

— Деточка, ты водички попей, — сказала Любовь Степановна, не поднимая головы от тетради, когда Ксюша в очередной раз прошла мимо стойки. — Ходишь, как маятник. Мужики твои взрослые, при костюмах, шо им сделается.

— Я не хожу, — сказала Ксюша и попила водички.

Екатерина Андреевна, выглянувшая из смотровой за следующей картой, задержала взгляд на светящемся здании напротив, ничего не сказала и увела в кабинет женщину с шипящим котом. Ксюше отчего-то стало спокойнее, с такой невозмутимостью за стеной любая тревога чувствовала себя глупо.

На шестнадцатом пациенте Ксюша поймала себя на том, что грызёт ноготь. Большой палец, левый угол, точно так же, как в шестом классе перед контрольными, привычка, которую она изводила долго и извела, как ей казалось, навсегда.

Она спрятала руку в карман халата и тихо сказала себе под нос:

— Всё хорошо.

В стационаре кто-то из пациентов коротко, тревожно свистнул во сне. Ксюша сходила проверить, все спали, поилки журчали.

С жёрдочки, из полутьмы, не открывая глаз, отозвался Феликс:

— Угу.

И совершенно непонятно было, что это, подтверждение или сомнение.

* * *

Фуршет тем временем набирал обороты, и в зале, поверх музыки и звона бокалов, начало сгущаться ожидание.

Гости кучковались ближе к подиуму. Халатики ускорились с подносами. В буклетах, разложенных по столикам, специальная программа значилась туманной строкой «сюрпризы для гостей», и публика, разогретая шампанским, гадала вслух, розыгрыш молодняка или, бери выше, фейерверк.

Якубс поднялся на подиум, постучал по микрофону и выдал разогревающий анонс, через четверть часа, дамы и господа, начнётся то, ради чего все здесь. Он лично гарантирует, что такого этот город ещё не видел. Зал загудел предвкушением. У капсулы началась суета халатиков, протирали купол, подключали шлейфы, выставляли свет.

Я стоял у колонны, наблюдал и ждал вместе со всеми, когда рядом образовался Флаберович. С бокалом, с улыбкой, отрегулированной точно под доверительность.

— Михаил Алексеевич. На два слова, если позволите. Хочу показать вам кое-что. Эксклюзивно-бомбезное, не для общего зала, только для вип-соседей. До начала программы как раз успеем.

Отказаться означало показать, что я осторожничаю на их территории, а осторожничают, как известно, те, кому есть чего бояться. Согласиться означало пойти за хозяином вглубь чужого дома, одному.

Я взвесил. Посмотреть их изнанку и было моей главной целью на этот вечер, изнанку сюда пришли смотреть мы оба, просто Денисову досталась официальная, а мне, выходит, предлагали персональную.

— Ведите, — сказал я.

— Кирилл, я сейчас вернусь, — бросил я Денисову.

— Угу, — тот кивнул, не отрываясь от стендов. — Я тут. Я это ещё не дочитал.

Уходя за Флаберовичем к служебной двери, я оглянулся. Якубс оставался в зале, у подиума, с микрофоном в руке. А к Денисову, едва я отошёл на пять шагов, вежливо причалил менеджер, старший из халатиков, с толстым, роскошно изданным каталогом наперевес, и раскрыл его перед Кириллом с настойчивостью.

Мелочь. Я отметил её краем глаза, оценил как назойливый сервис и забыл.

Кабинет Флаберовича располагался на втором этаже и был обставлен стандартно. Так обычно обставляют представления о кабинетах, кожа, тёмное дерево, книги, подобранные по цвету корешков, глобус-бар.

Даже скучно для такого пи… пижона.

Окно, большое, во всю стену, выходило на улицу. Прямо на мой пет-пункт. С этой высоты моё заведение лежало как на ладони, крыльцо и тёплые окна приёмной, за которыми двигались силуэты.

— Любуемся вашими окнами каждое утро, доктор, — Флаберович проследил мой взгляд и улыбнулся. — Уютно живёте. По-домашнему. Вон, смотрите, ваша администратор пробежала со стопкой карточек. Трудолюбивая девочка, всегда допоздна… Мы тут, знаете, изучили ваш распорядок лучше собственного. Соседство обязывает.

Произнесено это было тоном светской шутки. Он пытался навести ужаса, но выходило у него из рук вон плохо. На меня такое не действовало.

Я смотрел на свои окна с чужого, со второго этажа, и мысль приходила простая: отсюда моё заведение просматривалось, как мишень с бруствера. Кто входит, кто выходит, во сколько гаснет свет. Они собирались смотреть на нас из этого окна каждый день. Зачем? Непонятно.

— Вы хотели что-то показать, — напомнил я.

— Уже показываю.

Он отставил бокал на стол, и вместе с бокалом с него сошла вся фуршетная позолота. Передо мной стоял другой человек, спокойный, собранный, с ровным голосом, и говорил этот человек почти доверительно, как говорят о давно решённом.

— Мы ведь знаем, что это были вы, Михаил Алексеевич. Всё целиком, всю партию. Плесень в помещении, эта чудесная эфирная дрянь, обнаружившаяся в одно прекрасное утро. Тем же утром, час в час, внеплановая проверка, спущенная с такого верха, куда нас не пускали даже с деньгами, в обход всех, кто обязан был предупредить заранее. И пакет. Пакет в моём личном сейфе, доктор. Я свой сейф знал до молекулы: накануне вечером пакета там не было, ключ был у меня в кармане, кабинет стоял на сигнализации. Утром пакет там был. Мы просидели, разбирая эту партию по ходам, и знаете, что выходит по всем раскладам? Три удара в одно утро, каждый сам по себе невозможный, все три идеально слаженные. Таких совпадений не бывает. Так играют. А из всех, кому наша партия была нужна, остаётся ровно один подозреваемый, и мы видим его в свои окна. Красиво сделано, мы оценили честно. Доказать, разумеется, нельзя ничего, ни одного хода. Но знать можно. И мы знаем.

Я слушал и молчал. Внутри у меня было ровно, этот разговор я ждал с того вечера, когда они помахали нам через улицу, и всё сказанное совпадало с ожиданием слово в слово, вплоть до интонаций.

— Знаете, что нам дало это время? — он неторопливо прошёл к окну и встал рядом, глядя на мои тёплые окна через улицу. — Подумать. Раньше мы работали грубо, признаю, давление, скупка, вся эта возня с вашим помещением. Грязно и, главное, неэффективно. Теперь мы понимаем, ломать чужое, это расход. Строить своё, большое, блестящее, через дорогу от чужого, вот это доход. Мы больше не будем вас трогать, Михаил Алексеевич, в том смысле, в каком вы привыкли. Зачем? Мы просто будем рядом. Каждый день. Со всеми вытекающими.

Я все еще смотрел на него не говоря ни слова. Пускай выговорится, раз так разболтался. Иногда враг сам все выбалтывает о своих планах. Это был как раз тот случай.

— Мы вернём вам всё, — сказал он спокойно. — Не сразу. Торопиться нам теперь некуда, мы научились не торопиться, это было познавательно. По частям. И с процентами, за время набежали проценты, Михаил Алексеевич.

— Красивая теория, — сказал я. — Про сейфы и звонки. А у теории есть хоть один факт?

— В том и прелесть, — Флаберович развёл руками, почти весело. — Ни одного. Мы проверяли с лучшими людьми, чисто. Настолько чисто, что чище не бывает, а так, Михаил Алексеевич, не бывает. Стерильность, это тоже почерк. Ваш, врачебный.

Юридически во всей его речи не за что было зацепиться даже прокурору с лупой, ни угрозы, ни признания, ни единого наказуемого слова. Мастерская работа, время у хороших адвокатов не прошло даром. А в прошлой жизни я немало с ними консультировался.

— Богатая фантазия — спутник успешного бизнеса, — сказал я.

Флаберович улыбнулся и открыл рот для следующей реплики.

И тут из-за двери, из глубины здания, пришёл звук.

Музыка в зале смолкла. Стояла тишина, а потом ударил усиленный микрофоном голос Якубса, слов было не разобрать, только торжественную, нарастающую интонацию и на её пике зал взорвался овацией. Под дверью кабинета, в щели, замелькали отсветы, в зале работали вспышки.

Я посмотрел на Флаберовича, который осёкся на полуслове.

Флаберович смотрел на меня. И медленно, со вкусом, никуда не торопясь, расплывался в улыбке, которой не было на фуршете, в улыбке человека, у которого всё, до последнего, идёт строго по расписанию.

— Кажется, начинается наша специальная программа, — сказал он. — Не смею вас больше задерживать, Михаил Алексеевич… Хотя, боюсь, вы уже опоздали.

Всё сложилось.

Кабинет. Эксклюзив для соседей. Разговор, который можно было провести когда угодно и который провели именно сейчас. Менеджер с каталогом, причаливший к Денисову в ту же минуту.

Меня не пугали и не прощупывали. Меня уводили. Из зала, на время, точно рассчитанное время, чтобы в зале без меня произошло то, ради чего я сюда пришёл.

Я ничего не сказал Флаберовичу. На слова не было времени.

Я выскочил из кабинета в служебный коридор, ковролин глушил шаги. За поворотом навстречу от лестницы шагнул широкий человек в костюме, с гарнитурой в ухе:

— Господин, сюда нельзя, служебная…

Я прошёл мимо него так, как много лет проходил мимо всех, кто стоял между мной и операционной, не замедляясь и не касаясь. Догонять меня в присутствии трёхсот гостей он не рискнул.

Лестница, ещё коридор, двустворчатая дверь в зал с полосой света под ней. Я толкнул створки.

Зал стоял. Весь, в полный рост, лицом к подиуму, и зал рукоплескал. Стульев здесь не было, программу давали стоя, по-концертному, и три сотни человек с бокалами образовали вокруг подиума плотное сияющее кольцо.

На подиуме, в мягком золотом свете, сияла капсула. Под прозрачным куполом, на ложементе, лежал рыжий кот, крупный, и по его шерсти ходили волны света, эфирные сполохи, переливы всех оттенков, красивые до дрожи, и публика ахала на каждый перелив, как на залп салюта. Мониторные стойки вокруг капсулы рисовали графики, которые рвались вверх, все разом, крутыми праздничными горками.

— Наша авторская программа! Запатентованный протокол! Полная безопасность, полный контроль! — гремел Якубс, и голос его звенел отрепетированным восторгом. — И вы видите это собственными глазами! Второй уровень позади! Эволюция на третий уровень, прямо здесь, прямо сейчас, на ваших глазах! Впервые в этом городе! Аплодисменты!