Глава 5

Зал рукоплескал, я пошёл сквозь звук аплодисментов напрямик, как много лет ходил через любые приёмные покои на срочный вызов, не разбирая чинов и не извиняясь. Смокинги и вечерние платья подавались в стороны сами, эту походку публика чует спиной, в какие бы ткани она ни была одета.

— … эволюция на третий уровень, прямо здесь, на ваших глазах! — гремел с подиума Якубс,а зал отвечал ему восторженным гулом.

Капсула сияла мягким золотом. Рыжий кот под прозрачным куполом лежал в эфирных сполохах, волны света ходили по его шерсти от загривка к хвосту, и на каждую волну публика ахала, как на залп над Невой.

Гости стояли плотно, плечом к плечу, дамы поднимали своих фамильяров повыше, чтобы и тем было видно. Зверям, замечу, видеть не хотелось.

Белый зверёк соболиной линии, тот самый, что зевал на ковровой дорожке, теперь жался к хозяйскому плечу, прижимал уши на каждый перелив, и хозяйка гладила его машинально, не отрывая глаз от капсулы.

Таких зверей по залу набиралось десятка два, вечерний выход при полном параде, их общий вердикт о происходящем совпадал. Публика ахала, звери прижимали уши. Своя экспертиза шла в зале параллельно программе, и на неё никто не смотрел.

А я шёл и готовился услышать то, что уже слышал однажды.

Много лет тому вперёд, на столе, под всеми аппаратами Госпиталя, разогнанное Ядро выло предсмертной паникой, и этот вой я помнил до сих пор. К нему я и готовился, проталкиваясь к подиуму.

Старик внутри уже раскладывал по полкам экстренный протокол, прикидывал доступ к капсуле и дозировки, а молодое тело несло меня через толпу с резвостью, которой прежний я не имел.

Кто-то охнул, кому-то я отдавил лакированный носок, чей-то бокал спасся в последний момент. Извинения я отложил на потом, вместе с остальными светскими манерами.

В трёх шагах от зрительского кольца я распахнул эмпатический канал настежь, на всю ширину.

«…тепло-о… как хорошо… ещё…»

Я споткнулся на ровном полу.

Голос в канале был тягучий, сытый. Крика там не было и в помине. Кот мурлыкал изнутри, всем нутром.

Коту было хорошо.

Спокойно, Покровский. Рука уже поднимала браслет поверх их праздничных мониторов, со старым недоверием ко всякому чужому железу. Голограмма развернулась над запястьем.

[Вид: кот, эфирная линия — Класс: Пет — Ядро: Уровень 2 — Состояние: фазовый резонанс, управляемый]

Ритм ровный. Оболочка целая. Волна шла по каналам размеренно, и цифры на их стойках, я сверил дважды, совпадали с моим браслетом до десятой доли.

Показатели были честные. Кот не погибал. Процедура шла штатно.

В трёх метрах от подиума я остановился, и мозг, обгоняя остывающий адреналин, пересобрал вечер заново, кадр за кадром.

Кабинет на втором этаже. Окно во всю стену с видом на мою клинику. Разговор, который можно было завести в любой день и который завели ровно за десять минут до программы. Менеджер с каталогом, причаливший к Денисову сразу с моим уходом. И финальное, с расстановкой, «боюсь, вы уже опоздали».

Флаберович там, в кабинете, не издевался. Он приглашал.

Они рассчитали всё, вплоть до моей походки. Фамтех, который бросается спасать чужих зверей любой ценой, об этом знает весь квартал, должен был влететь в зал. Увидеть рвущиеся вверх графики, услышать в памяти умирающего дракона и рвануть чужую процедуру на самом пике, при трёхстах свидетелях, под камерами, пересчитанными мной же.

Капкан, взведённый лично под меня. Под мой характер, с наживкой, подобранной по весу.

Рядом из толпы вынырнул Денисов.

Белый, с решимостью, которую я видел у него однажды, над отравленным питонцем. Блокнот был затолкан в карман кое-как, углом наружу. По лицу было ясно, что решение Кирилл принял ещё на подходе.

— Михаил Алексеевич, надо останавливать! Я видел схему, я знаю, где шлейф питания, я могу выдернуть…

— Стоять.

Я взял его за локоть и развернул нас обоих к колонне, спинами к залу. Два гостя беседуют об искусстве, смотреть не на что.

— Слушай меня, быстро. Процедура фазовая. Капсула ведёт волну резонанса и должна сама свести её и замкнуть контур. Оборвём на пике, Ядро схлопнется без опоры за секунды. Ты искал на подиуме аварийный гаситель?

— Его нет. Ни гасителя, ни дефибриллятора, ни места под них…

— И это не халатность, Кирилл. Прервать процесс безопасно нечем. Вообще нечем, в самом проекте. Это деталь ловушки. Теперь смотри, как они все проиграли. Мы вбегаем, рубим питание. Кот умирает у нас на руках при трёхстах свидетелях и под камерами. Конкурент-истерик угробил зверя чужого клиента на чужом празднике. Дальше пресса и надзор, следом следствие, и по всем бумагам они будут правы. Нас закроют. Возможно, посадят.

Денисов слушал, и по его лицу шла видимая борьба, врачебная жалость воевала с физикой Ядра. Физика побеждала.

— Но… а если процедура пройдёт сама?..

— Вред будет. Потом. Форсированный уровень без опоры аукнется через пару месяцев, нестабильность узлов, скачки температуры каналов. Вот тогда это станет нашей работой, по нашему профилю. А прямо сейчас его убьёт только одно — наше вмешательство.

— Я врач, — выговорил он с усилием. — Я не могу просто стоять и смотреть, как…

— Можешь. Сегодня вечером это и есть врачебная работа, Кирилл, самая тяжёлая её разновидность, стоять и не навредить. Дыши ровнее, на нас смотрят.

Он задышал ровнее. Получилось с третьего раза.

— Придерживаемся плана, — сказал я. — Ничего не делаем.

Спорить Кирилл не стал. Только посмотрел через моё плечо на сияющую капсулу и сжал пустую ладонь, в которой полагалось лежать блокноту. Этот жест я знал по себе, по прошлой жизни, по стеклу чужой реанимации, куда меня не пускали по рангу.

Дальше начались самые длинные минуты вечера.

Мы стояли в первом ряду зрительского кольца. Халатик поднёс шампанское, я взял бокал и держал его на уровне груди, реквизитом, светская единица при исполнении. Публика вокруг ахала на каждый перелив, дама в жемчуге у самого подиума прижимала руки к груди и беззвучно шевелила губами, со стороны это было похоже на молитву.

Ту пару, даму и рыжего, я приметил ещё в начале вечера, у витрин, и мысленно пожелал им спокойного вечера. Пожелание не сработало.

Якубс разогревал зал по аукционным лекалам.

— Взгляните на мониторы, дамы и господа! Каждый параметр под контролем! Наш протокол ведёт зверя мягче, чем мать несёт младенца! Кто из вас видел эволюцию своими глазами? Никто! А вы теперь скажете внукам, я там был!

Публика послушно смотрела на графики, понимала в них ровно столько, сколько требуется для восхищения, и восхищалась. Непонятное с золотой подсветкой убеждает надёжнее понятного.

Я следил за тремя контурами сразу, по привычке хирурга.

Первый контур, канал. Эйфория держалась ровно, тягучая, без сбоев.

«…тёпленько… не выключайте…»

Второй, браслет, вполсилы, из-под манжеты. Фаза шла к штатному сведению, волна укладывалась виток за витком. На седьмой минуте соболиный зверёк не выдержал. Он зашипел на очередной перелив по-змеиному, всерьёз, и хозяйке пришлось унести его в фойе, извиняясь на ходу.

Публика проводила их сочувственными улыбками, надо же, зверик перенервничал от такой красоты. Я проводил их взглядом профессионала. Зверик в этом зале нервничал по делу, единственный из трёхсот приглашённых.

Третий контур был самым информативным. Лица хозяев.

Кота я тем временем читал, как читают карту нового пациента. На вид около семи лет, вес за шесть кило, второй уровень домашней эфирной линии, сытая жизнь на бархатных подушках. Третий уровень такому зверю нужен примерно как мне академическая мантия, носить некуда. Третий уровень был нужен даме, для гостиных, и салону, для витрины. Кот расплачивался за обоих, просто пока об этом не знал.

И ещё я считал. Привычка, ничего не поделаешь. Курс от девятисот тысяч, в зале триста гостей, десятая часть запишется сегодня же, на кураже и шампанском. Тридцать записей на девятьсот, двадцать семь миллионов за один вечер, и это без витрин с молодняком. Моя клиника зарабатывала такие деньги года за два конвейерных приёмов.

Про «потом» я тоже думал, куда деваться. Форсаж без опоры не прощается, узлы поплывут, каналы начнут температурить, и случится это плюс-минус недель через шесть. Я мысленно завёл на рыжего карту будущего пациента, вписал туда сегодняшнюю дату и убрал в ящик, к остальным биркам «разобраться позже». Ящик тяжелел не первый месяц.

Дама в жемчуге тем временем дошла до кондиции. К девятой минуте она уже прикладывала к глазам платок и принимала поздравления от соседей по кольцу, гости жали ей руку. Никому из жмущих не пришло в голову спросить, от чего, собственно, выписывают здорового кота.

Якубс вёл шоу профессионально, с оттяжками и паузами, но взгляд его раз за разом простреливал зал по одной и той же трассе, и трасса кончалась на мне, стоящем в первом ряду с бокалом и без единой тревожной складки на лице. Его отрепетированный восторг подсыхал, как гипс, пятнами и неровно.

Флаберовича я нашёл у дальней стены. Он стоял вне света, наблюдателем собственного праздника, и смотрел туда же, куда Якубс. Я поймал момент, когда картинка у него досчиталась. Никто не вбежал и не рванул шлейф, капкан щёлкнул дужками по пустому воздуху.

Тень разочарования прошла по холёному лицу и была мгновенно стёрта. Но мне хватило и этого. Значит, я всё понял правильно.

Шампанское в моей ладони тем временем согрелось, и желудок, существо без чувства момента, напомнил, что канапе я так и не попробовал, обед же остался в другой эпохе, часов восемь назад. Организм относился к драматургии вечера сугубо утилитарно.

Капсула свела волну.

Свечение собралось к позвоночнику, прошло последним долгим переливом от загривка к хвосту и погасло, купол наполнился тёплым светом. Замки щелкнули, створки разошлись. Кот приподнялся на ложементе и потянулся, всем корпусом, от подушечек до кончика хвоста. Зевок вышел на весь зал.

Овации ударили такие, что струнный квартет в углу переждал их, опустив смычки.

— Третий уровень, дамы и господа! — Якубс воздел руки. — Подтверждено телеметрией! Наш первый выпускник!

Кота торжественно, на вытянутых руках, снесли с подиума и вручили даме в жемчуге. Дама плакала в голос, не стесняясь, прижимала зверя к парадному платью, и кот снисходительно терпел, оглядывая публику с её плеча. Якубс над ними ораторствовал про новую эру, фотограф ловил ракурсы, жемчуг на шее дамы подпрыгивал в такт всхлипам.

Я смотрел на эту картину и старался сохранить лицо. Ей сегодня подарили счастье в кредит, под процент, о котором не написано ни в одном их буклете, и срок первого платежа я знал с точностью до недели.

Их праздник состоялся.

Пока.

Роль гостя следовало доиграть до конца, и я направился к подиуму, где хозяева принимали поздравления. Вежливая улыбка, полупоклон, бокал в левой руке.

— Прекрасная техника, господа. Впечатляет. Позвольте осмотреть пациента? Исключительно профессиональное любопытство.

Пауза вышла короткая и очень насыщенная.

И их прорвало.

— Ник, ты слышал? Рили?

— Кэжуал наглость, Лекс!

— Этого… лепилу — к нашему эксклюзивному пациенту? Коновала из будки напротив⁈ Мадам, ни в коем случае не показывайте ему зверя, он вам насчитает диагнозов на стоимость своей аренды!

Дама в жемчуге послушно изобразила презрительную гримасу и прижала кота крепче. Кот на всё это выдал единственное честное мнение в радиусе подиума, зевнул мне в лицо и отвернулся досыпать. Зал вежливо захихикал над шуткой хозяев, смешок пошёл кругами, как по дежурной команде.

А я усмехнулся. Искренне, тепло, с полным пониманием происходящего, и по тому, как дрогнул у Якубса уголок поставленной улыбки, стало ясно, что усмешка легла точнее любой отповеди. Манерный дуэт рассказал мне больше их пресс-релизов. Изображать спокойных соседей им надоело за один вечер. Они были злы, злость искала выход и нашла его в «лепиле», а злятся так люди, у которых сорвался план.

— Как скажете, господа. Моё дело, предложить.

Я отошёл, не ускоряя шага.

У колонны, чуть в стороне от общего сияния, стоял Мордвинов. С бокалом, в смокинге, без единого слова за весь эпизод, только со взглядом человека, который такие сцены читает с листа и ходит на вечера ради них. Поймав мой взгляд, Виталий Андреевич чуть наклонил голову. Я ответил тем же. Пояснений эта партия не требовала ни одному из нас.

Даму с рыжим я встретил ещё раз, у выхода из зоны поздравлений, их вели фотографироваться на фоне вывески. Поравнявшись со мной, кот вдруг развернулся на её плече и потянулся носом к моему рукаву, длинно, с прищуром. Дама отшатнулась, будто я был заразен, и унесла его к фотографу.

«…знако-омый запах… правильный…»

Запоминай, рыжий. Адрес через дорогу, приём по записи.

Денисова я нашёл у дальнего столика, при блокноте и нетронутой тарталетке.

— Пока вас не было, я дописал, — он показал разворот, столбики его почерка стояли как строевая рота. — Капсула, три стойки, силовой шкаф. По компоновке и классу выйдет миллионов пять, не меньше, наш эфирограф рядом с этим скромный труженик. И всё это, Михаил Алексеевич, собрано без аварийного контура. Пять миллионов на золото и ни копейки на страховку чужой жизни.

— Записал, вот и хорошо. Пригодится. А теперь слушай вводную, — я говорил вполголоса, развернув нас обоих лицом к витринам. — Работаем тихо. Внимания не привлекаем, открытие не срываем. Охрана тут своя, пресса своя, и я не знаю, сколько заготовок ещё лежит у них по ящикам. Идём по нашему плану, без импровизаций. Смотри дальше и записывай.

— Есть смотреть, — Денисов раскрыл блокнот.

Ход первый сделался у витрин сразу. Ирэна Львовна как раз закончила очередную ячейку вместе с очередным халатиком, и я подошёл со своим светским бокалом.

— Как вам вечер, Ирэна Львовна?

— Познавательный, — Штерн смотрела на витрину, на меня она взгляда не тратила. — Богатый ассортимент. Пожалуй, чересчур богатый для заведения, которое только открылось. Линии, Михаил Алексеевич, так быстро не рождаются. Линию выращивают десятилетиями, уж я-то знаю, чего это стоит.

— Не смею мешать, — сказал я и отошёл.

Дальше пошла её фирменная тихая работа, шумиху на весь зал Штерн не поднимала никогда. Она двигалась вдоль ячеек с молодняком и задавала вопросы, прицельные и ядовитые, вполголоса.

— Производитель линии, полное имя, будьте любезны. Реестр государственный или свой, карманный? Тесты собственной лаборатории, прелестно, а лаборатория аккредитована кем?

Халатики бегали за старшими халатиками, старшие за администратором. Пара средних лет у ячейки с серебристым щенком, послушав это через плечо, переглянулась и отошла от витрины «подумать». Триста восемьдесят тысяч задержались в чьём-то кармане до лучших времён.

У соседней ячейки молоденький халатик попытался вернуть инициативу и завёл про эксклюзивное поголовье. Штерн выслушала, поправила на нём перекошенный бейдж и попросила показать ветеринарный паспорт.

— Паспорт, молодой человек, синенький. Рекламный буклет оставьте себе. Халатик ушёл за паспортом и в обозримом будущем не вернулся.

Семена были посеяны и полива уже не требовали.

Ход второй нашёл меня сам, взглядом через зал.

Комарова стояла у своей колонны с нетронутым бокалом, мы посмотрели друг на друга по всем нормам светского безразличия. Со вчерашнего дня в её взгляде прибавилось.

Там лежало понимание, капкан она разглядела тоже. Возможно, знала о нём заранее, проверить я этого не мог и не пытался. Зато твёрдо знал другое, запрос нашего учреждения лежал в её отделе под входящим номером, срок ответа шёл, и по тому, как быстро Антонина Викторовна отвела глаза, бумага эта жгла папку изнутри.

К ней подплыл старший халатик с подносом, предложил шампанского посвежее. Комарова отказалась одним движением пальца, и халатик отчалил с поспешностью. Вчера ей здесь было по-свойски. Сегодня между нею и хозяевами появился зазор, тонкий, почти незаметный, но я всю жизнь зарабатывал тем, что замечал зазоры.

Сорвать им открытие не получилось. Но фигуры стояли на доске и играли сами. А урожай предстояло собирать не сегодня.

Уходили мы в середине общего разъезда, по этикету.

У дверей гостей провожали хозяева, и мне достался лично Флаберович. Маска соседа сидела на нём уже как влитая.

— Спасибо, что почтили нас своим присутствием, сосед, — прозвучало тепло на публику.

Рукопожатие он придержал и добавил вполголоса, только для двоих:

— Понравилась программа, Михаил Алексеевич?

— Очень. Особенно режиссура.

Пауза. Обмен улыбками ювелирной выделки. По его глазам я читал ровно то же, что он читал по моим, этот раунд никто не выиграл, и мы оба это понимали.

Тридцать метров проезжей части лежали между их крыльцом и нашим, и шёл я, как из-за линии фронта, с прямой спиной, без оглядки.

До середины улицы Денисов молчал. На середине выдохнул:

— Я бы вмешался. Если бы не вы, я бы полез к шлейфу.

— Знаю. Поэтому и держал за локоть.

Больше мы об этом не говорили.

— Кстати, меня спросили про блокнот, — сообщил Денисов уже на нашей половине улицы. — Тот старший менеджер, с каталогом. Я сказал, впечатления, как вы велели. Он посмотрел с уважением и предложил скидку на базовый курс. Десять процентов, по-соседски.

— Восемьсот десять тысяч вместо девятисот, — посчитал я. — Щедрые люди. Возьмёшь?

— Я лучше ещё раз перепишу журналы учёта, — с чувством сказал Денисов, и это была высшая степень отвращения, доступная его организму.

В нашем окне, между планками жалюзи, желтел дежурный свет, и на фоне этого света сидел силуэт, ушастый, неподвижный, развёрнутый к улице. Пост встречал командование.

Отпустило меня только у крыльца. Дверь отозвалась знакомым колокольчиком и плечи опустились сами. В приёмной нас ждали.

Чайник был горячий, кружки стояли по числу голов, свет притушен до штабного. Ксюша сидела на администраторском месте, и большой палец её левой руки был обгрызен до самого основания ногтя.

Саня оседлал банкетку задом наперёд. Феликс на жёрдочке прикидывался предметом интерьера. Смолина сидела в углу, на стуле для посетителей, с планшетом на коленях, хотя смена Екатерины Андреевны кончилась часа два назад.

— Живые, — выдохнула Ксюша вместо приветствия. — Оба. Я Олесе Дмитриевне уже отправила, что живые и целые, она с семи вечера спрашивала каждые полчаса.

— И фотофиксацию, — Саня ткнул пальцем в её компьютер. — Как обещали. Что костюмы целы.

— Отправлено, — Ксюша щёлкнула нас от стойки, не спрашивая разрешения. — Помятые, но целые.

На стойке, рядом с банкой леденцов, обнаружилась тарелка под полотенцем и записка. Буквы были круглые с нажимом. «Пирожки с капустой. Покушайте по-людски после ихних канапеев».

Любовь Степановна ушла к внукам ещё в восемь, но ужин штаба спланировала до ухода, разведслужба работала у нас и на упреждение.

Пирожки разошлись за время доклада, и докладывать с ними было легче.

— Докладываю, — сказал я, взял кружку и начал по порядку.

Кабинет на втором этаже с окном на нашу приёмную, из которого моё заведение просматривается до дверной ручки. Разговор, при Смолиной я сформулировал аккуратно, они считают, что их посадка, наша работа, доказательств нет и не будет, но считают твёрдо.

Смолина при этих словах сделала в планшете пометку, вопросов не задала. Каталог, причаленный к Денисову в минуту моего ухода. Капкан с котом, фазовый резонанс, сведение волны и отсутствие аварийного гасителя в самом проекте капсулы.

Денисов дополнял по своей описи, разделами. Прейскурант, базовый курс от девятисот тысяч, индивидуальная программа с гарантией результата, цена по запросу. На словах «гарантия результата» Смолина оторвалась от планшета.

— Гарантия результата на живом Ядре, — повторила она. — Юридически ничтожно, клинически безграмотно. Кто им визировал прейскурант?

— Собственная лаборатория, — сказал Денисов. — у них там всё собственное.

Смолина внесла в планшет вторую пометку.

Команда переваривала молча. Первым прорвало Саню.

— Так они чё… — он привстал на банкетке. — Кота собственного клиента… как наживку использовали⁈

— Использовали, — подтвердил я. — Грамотно, с расчётом и без запасного выхода для кота.

— Вот мрази! — воскликнул Саня.

На жёрдочке произошло движение. Феликс набрал воздуха, раздулся до боевого объёма и приоткрыл клюв. Смолина подняла глаза от планшета. Клюв закрылся с сухим щелчком, сова уставилась в стену и с исключительной натуральностью изобразила приступ сонливости, качнувшись для убедительности.

Резолюция, которую комендант проглотил, распирала его до дрожи в маховых, страдал он выразительнее, чем иные митингуют, и мне стоило усилия смотреть на это с нейтральным лицом.

— А хозяйка? — Ксюша подняла голову от кружки. — Она же ничего не знает. Она же его любит, по-настоящему, вы сами говорили, как она его держала… Ей можно как-то сказать?

— Нельзя. Любое слово от нас читается одинаково — конкурент поливает чужой успех. Она не поверит, и правильно сделает, на её глазах коту стало лучше, зверь доволен, бумаги в порядке. Остаётся ждать. Когда поплывут узлы, она начнёт искать врача. Наша задача, оказаться в этот момент через дорогу, с открытой дверью.

— Вопрос по существу, — сказала Смолина. — Форсированная эволюция без опорной подготовки. Ваш прогноз по узлам, Михаил Алексеевич?

— Шесть недель до первых сбоев, плюс-минус две. Начнётся с терморегуляции, дальше по нисходящей.

— Значит, к концу лета этот кот появится в одной из двух клиник на этой улице, — Смолина закрыла планшет. — И я сомневаюсь, что напротив.

— Примем без очереди, — сказал я. — Воздействие было. Но не слишком большое. Катастрофу с котом мы предотвратим. Я больше переживаю за то, что они поставят это на поток. И никто не знает где они остановятся.

— Это как? — не поняла Ксюша.

— Сегодня они разогнали ядро на один уровень, — терпеливо ответил я. — Изменения будут, но они обратимы, фамтехи поправят их. Но если Флаберсы увлекутся и будут повышать на два-три-четыре уровня. Там мы ничем помочь зверям не сможем.

— А завтра чего? — Саня не усидел. — Ну открылись они, дальше-то? Может, мне хоть подежурить у окна, записывать, кто к ним ходит?

— Завтра ты перетаскиваешь остаток расходников в крыло, монтажникам нужен проход. А дежурить у окна не нужно, для этого у нас есть штатная разведслужба с пирожками. От тебя, Саня, тыл. Тыл и проход.

Саня вздохнул с достоинством, повоевать ему опять не дали, и взял третий пирожок.

— И что теперь? — тихо спросила Ксюша.

— Теперь считаем. Их открытие состоялось, город в восторге, запись у них, я слышал краем уха, столбиком на месяц вперёд, и желающие в очередь. Это их очки, признаём. Теперь наши. Штерн начала копать, а копает она глубже любой комиссии, я сегодня наблюдал её в работе. Бумага лежит у Комаровой и срок ответа идёт. И главное. Капкан вскрыт. Мы знаем, как они играют, на что ставят и чего ждут лично от меня. А вскрытый капкан, друзья мои, так, железка с пружиной. Так что, давайте. Сейчас все по домам и завтра будем решать.

Смолина дописала своё и первой поднялась.

— До завтра, Михаил Алексеевич. Утром повторный приём по абсцессу, буду к восьми.

Она попрощалась и вышла. Замок провернулся, каблуки простучали по крыльцу и стихли. Остальные уходить не спешили.

Феликса сразу прорвало.

— Эксплуататоры! — грянуло с жёрдочки на всю приёмную, с мощностью, накопленной за день молчания. — Наживку! Из пролетарского кота! Прошу занести в протокол собрания…

Он осёкся сам. Помолчал, сложил распушённые перья и договорил уже тихо, без единого лозунга, и от этой тишины стало только тяжелее:

— Противник использует любовь к зверям как оружие. Это новый род войск.

Возразить коменданту никто не смог. Ксюша спрятала обгрызенный палец в кулак, Саня перестал раскачиваться на банкетке.

— По домам, — сказал я. — Завтра обычный день, приём по записи. Лучший ответ на их фейерверк.

Саня прошёл по залу, проверяя шпингалеты, Ксюша сняла кассу и накрыла клавиатуру Любови Степановны салфеткой, ритуал прижился и работал уже без хозяйки стойки. Денисов ушёл, унося блокнот с вечерней описью, и по его лицу читалось, что опись он сегодня перечитает дважды.

Перед тем как гасить свет, я прошёл стационар. Поилки журчали, пациенты спали. Паскаль в клетке слился цветом с пледом, и найти его можно было только по дыханию, плед мерно приподнимался там, где ткани дышать не положено. Шипучка обнимала свой обогревательный камень. Пуховик лежал на посту у фальшстены и приоткрыл один глаз ровно настолько, чтобы принять доклад.

«…вернулся… целый… спи, я тут…»

Из-за гипсокартона тянуло ровным теплом. Тот, кто спал за стеной, за весь этот вечер так и не узнал, что через улицу разгоняли чужое Ядро под аплодисменты, и я был этому рад.

Свет я погасил и встал у окна тёмной приёмной.

Напротив догорало золото. Подсветку витрин уже вырубили, вывеска светилась вполнакала, и по опустевшему залу ходили грузчики, выносили прокатные стулья с инвентарными бирками, скатывали ковровую дорожку в рулон. Распорядительница в форменном жилете пересчитывала стулья. Праздник кончился.

Я стоял и взвешивал противника. Полтора месяца назад этих двоих вели под локти в микроавтобус. За полтора месяца они вышли, отстроили дворец напротив и первым же ходом сыграли партию, рассчитанную лично на мой характер, на мою походку, и моего мёртвого дракона.

Они не пожалели зверя собственного клиента ради одного хода. Надзор у них схвачен, пресса тоже, курс от девятисот тысяч расписан на месяц вперёд, и где-то в ящиках лежат заготовки, о которых мы узнаем в самый неудобный момент.

Отдельной строкой в этом балансе стоял сегодняшний вечер. Я просмотрел процедуру от первой волны до овации, со светским лицом и полным бокалом. Дороже этой работы за год у меня не случалось, хотя в тетрадь её не впишешь.

Из козырей, руки и репутация, плюс три телефонных звонка, сделанных вовремя.

— Товарищ главврач, — раздалось вполголоса с поста. — Оценка противника?

— Победить их будет сложно, комендант, — сказал я, не отрывая взгляда от тёмных окон напротив.

Феликс не ответил. Таких слов в этих стенах от меня ещё не звучало, и тишина на жёрдочке весила с гирю. За стеклом через улицу погасла последняя витрина, и на всём фасаде осталось одно угловое окно, обжитое, на втором этаже.

— Но, кажется, есть у меня против них одно оружие.