Глава 6

Оружие моё спало, слившись цветом с пледом, и на настоящее оружие походило меньше всего в этом городе.

Я включил в стационаре дежурный свет, вполнакала, чтобы не будить всех. Феликс перелетел следом и занял позицию на стеллаже, комендант нюхом чуял, что командование созрело до военного решения, и пропускать такое не собирался. Пуховик у фальшстены приоткрыл один глаз, оценил состав участников, вздохнул и закрыл обратно.

Я присел рядом с пледом.

Плед зашевелился. Сначала высунулся один глаз, провернулся на триста градусов, опознал меня и подтянул к себе второй. Оба глаза уставились с выражением, которое я научился читать без словаря. Оно сообщало, что рабочий день окончен, приём завершён, а порядочные рептилии в такой час видят десятый сон про мух.

— Есть разговор, — сказал я. — Деловой.

Глаза моргнули вразнобой и остались на месте. Аудиенция была дана.

— Слушай диспозицию. Бизнес, построенный на браке и обмане, долго не живёт, это закон, я его наблюдал десятки раз с обеих сторон. Значит, план у соседей простой. Быстро собрать сливки, прогреметь на весь город, набрать предоплат и исчезнуть с деньгами, оставив район с поломанными фамильярами. Вопрос только в сроках. И вот сроки, имена, склады, всё, что у них внутри, мне и нужно. Нужна разведка. А невидимый специалист у меня в штате один, — обозначил я.

Паскаль обвил лапы хвостом и принял осанку специалиста, к которому пришли на поклон. Паузу он выдержал профессионально, по-актёрски, до самого края.

— Работа профессиональная, — сообщил он дождавшимся. — Оплата должна быть сладкой.

— Начинается, — сказал я.

— Два ящика эклеров, — Паскаль смотрел мне в переносицу немигающим взглядом. — Прецедент имеется. За грифона платили именно так, тариф утверждён практикой.

— За грифона ты получал до приговора. Напоминаю анамнез — поджелудочная, перегруз по сахару, диета по решению консилиума. Один эклер в неделю, и тот под протокол. Хочешь обсудить пересмотр, обсуждай с лечащим врачом.

— Лечащий врач сидит передо мной.

— И он помнит о твоей истории болезни, — сказал я. — Вплоть до торта, съеденного в одно лицо.

Упоминание торта попало в цель. Паскаль набрал воздуха, раздумал отвечать, и вместо ответа применил домашнюю заготовку, демонстративно, по миллиметру слился с пледом. На пледе сидело возмущённое ничего.

— Без меня вы слепые! — сообщило ничего голосом профсоюзного лидера.

Со стеллажа веско откашлялись. Феликс дождался внимания обеих переговорных сторон и развернул крылья на половину размаха, для трибунности.

— Подкуп личного состава сладостями, это буржуазный метод! Здесь строится коммунистический пет-пункт, а не биржа! Товарищ хамелеон обязан проявить сознательность!

— Товарищ хамелеон, — отозвался плед, — обязан проявить поджелудочную. Пусть товарищ сова сперва поживёт на одном эклере в неделю, а потом агитирует.

— Провокация! Довольствие поста утверждено уставом и обсуждению не подлежит!

— Вот и моё пусть будет утверждено.

Я слушал этот торг и с трудом пытался не рассмеяться.

Где-то напротив, через улицу, двое взрослых мужчин с юристами и миллионами строили планы на наш квартал, а наш ответный удар начинался с профсоюзного собрания хамелеона и совы по вопросу кондитерского довольствия.

Много лет административной работы подсказывали мне, что примерно так и выглядят все военные советы, просто в министерствах вместо эклеров делят ставки.

— Предложение окончательное, — сказал я, и торг стих. — Слушай внимательно, повторять не буду. Ты идёшь в разведку. Оплата — торт. Целый, личный, с правом не делиться.

Плед начал стремительно приобретать очертания.

— Но, — я поднял палец, и очертания замерли на полпути, — строго после того, как я официально сниму тебя с диеты. Через месяц контрольный осмотр поджелудочной. Показатели чистые, снимаю диету и в тот же вечер на этой стойке стоит торт. Показатели грязные, диета продолжается, торт ждёт. Условия понятны?

Паскаль проявился полностью и просканировал меня обоими глазами на предмет лазеек. Лазеек не было.

— Зафиксируйте при свидетелях, — потребовал он.

— Свидетель имеется, — Феликс приосанился. — Заношу в протокол. Довольствие в виде торта, единовременно, по факту снятия с санитарного режима. Подкуп отменяется, довольствие утверждается. Это законно.

Разница между подкупом и довольствием осталась для меня загадкой, но обе договаривающиеся стороны она устроила полностью, а в дипломатии важен результат.

— По рукам, — сказал плед и протянул из клетки лапу. Лапу я пожал двумя пальцами, со всей серьёзностью, какой заслуживал момент.

— Выходим завтра с утра. Но сначала отработаем план заброски со всей командой, без самодеятельности. Завтра всем быть пораньше.

Пуховик у фальшстены приоткрыл глаз на слове «завтра», убедился, что его это опять не касается, вздохнул с прежней глубиной и ушёл досыпать в караул. Из-за гипсокартона тянуло ровным тёплым сном, тот, кто там жил, о новой военной кампании не подозревал, и это оставалось лучшей частью всех наших планов.

Домой я вышел во втором часу.

Улица остыла до летней ночной тишины, в которой слышен трансформатор за квартал. Напротив, над тёмным «Эволюционариумом», горело всё то же угловое окно. Пусть светят. У нас теперь тоже было чем ответить.

На ходу я набрал Ксюшу, время было наглое, но я знал, что после такого вечера она не спит.

— Михаил Алексеевич? — трубку сняли на первом гудке. — Что-то случилось⁈

— Отбой тревоги. Случится завтра, в хорошем смысле. К восьми утра в клинику, обсуждаем план победы над соседями. Сейчас наберу Саню…

— Да я уже слышал, босс! — жизнерадостно донеслось из трубки откуда-то с глубины комнаты.

Пауза вышла содержательная.

В трубке зашипело, придушенно, в ладонь, «ты чего палишься, я же просила», следом голос Сани, уже ближе к микрофону, начал давать объяснительные показания:

— Я это… за солью зашёл! У меня соль кончилась, а магазины позакрывались уже, ну я и подумал, у Ксюхи-то соль точно…

— Саня, — сказал я.

— А?

— Соль забери. Пригодится.

— Понял… — упавшим голосом.

— Ладно, голубки, развлекайтесь. Завтра к восьми обоим.

Я убрал телефон и улыбался, наверное, до самого поворота. Полночи Саня теперь будет доказывать Ксюше, что ничего страшного не случилось, зато к семи сорока прилетит в клинику первым, раньше меня, с лицом образцового бойца, дисциплина у него всегда шла в комплекте с чувством вины. На этот счёт я готов был принимать ставки.

Дома горело окно эркера, и от этого усталость вечера теряла в весе.

Олеся встретила меня в дверях, в моей футболке до колен, с полотенцем через плечо, и по запаху из кухни я определил, что профессиональная плита отработала вечернюю смену по полной программе.

— Живой, — констатировала она, оглядев меня взглядом, каким повар оценивает продукт на свежесть. — Помятый. Садись, всё горячее.

Кормили меня молча, по её правилам первые десять минут после смены человека не трогают вопросами, и я в который раз отметил, что правило это стоило бы вписать в устав всех больниц мира. Только над чаем она спросила:

— Ну? Как прошло у этих твоих… эволюционеров?

— Плохо, — сказал я. — Соседи оказались опаснее, чем были.

Олеся поставила чашку и внимательно посмотрела на меня. Драматизировать я не привык, она это знала, и слово «плохо» в моём исполнении весило у неё дороже чужих истерик.

— Сильно опаснее?

— Разберёмся. Не в первый раз.

— Миш, — она накрыла мою руку своей. — Если чем помочь, ты говори. Я серьёзно. Хоть пирогов им отравленных напеку.

Я усмехнулся, и тут мысль, ходившая по краю весь вечер, встала на место.

Кафе «У Марины». Стенка в стенку с их золочёным дворцом, общий строительный короб, общие вентиляционные ходы, я эту стену знал со стороны кухни, у Марины за ней гудела вытяжка. Точка входа у меня была, Саня с записью. А вот точка выхода, тихая, тёплая, со своим человеком внутри, сидела сейчас напротив меня и предлагала помощь сама.

— Знаешь, а помощь понадобится, — сказал я. — Я подумаю, как. Завтра скажу.

— Заинтриговал, — Олеся забрала тарелки. — Смотри у меня, доктор. Втянешь меня в авантюру, буду соучастницей.

— Будешь, — честно пообещал я.

Засыпал я, прокручивая в голове маршрут. Короб над подвесным потолком, магистраль вдоль капитальной стены, решётка над подсобкой у Марины, я видел её тысячу раз, обедая там, решётка как решётка, для всех, кроме одного специалиста зелёного цвета. Последней мыслью было, что вентиляция в этом городе второй раз становится моим оружием, и что об этой традиции лучше не рассказывать надзорным органам.

Утром, без двадцати восемь, у крыльца меня ждал Саня.

Выбритый, в свежей футболке, с рюкзаком по-походному на оба плеча и с лицом бойца, готового искупить. Рядом сидел Пухлежуй и любил всех, кто появлялся на улице, дворника он уже облизал, судя по тому, как дворник оттирал ухо.

— Явился по распоряжению! — доложил Саня. — Первым!

— Горжусь, — сказал я, отпирая дверь. — Соль забрал?

Саня покраснел до ушей и промолчал, из чего следовало, что воспитательная часть ночи прошла по полной программе.

Ксюша подошла к восьми. Спала она, судя по глазам, часа четыре, и остальное время потратила с пользой.

— Докладываю, — начала она прямо от двери. — Я с шести утра сидела на их сайте. Запись на «диагностику потенциала Ядра» стоит на три недели вперёд, всё забито. Но в семь двадцать кто-то снял бронь на сегодня, на одиннадцать тридцать, и я её выхватила. Оформила на Саню, всё честно, имя, телефон, кличка питомца. Подтверждение пришло, вот, — она развернула планшет, — «Ждём вас и вашего любимца в мире завтрашней эволюции».

— Мир завтрашней эволюции, — повторил я. — Ну что ж. Отправим им в этот мир делегацию.

План я изложил за жёрдочкой, при закрытых жалюзи, всему личному составу, включая четвероногий и пернатый. Флаберовичи собираются снять сливки и уйти, нужны их сроки и склады, разведку ведёт Паскаль. Точка входа, запись Сани. Транспорт, Пухлежуй. Точка выхода, вентиляция и кафе «У Марины».

— А в кафе-то кто его заберёт? — спросил Саня. — Не Марина же. Марина его половником…

— Заберёт свой человек, — я набрал номер и включил громкую связь.

— Кафе «У Марины», доброе утро, — отозвалась трубка голосом, от которого у меня до сих пор теплело под рёбрами.

— Олеся Дмитриевна, это клиника напротив. Помнишь, ты вчера предлагала помощь?

— Так, — сказала Олеся с готовностью человека, ждавшего этого звонка с рассвета. — Говори.

— Сегодня вечером в вентиляционной решётке над вашей подсобкой будет сидеть один наш сотрудник. Зелёный, молчаливый, размером с батон. Его нужно тихо забрать в сумку и принести к нам. Справишься?

— Паскаль, что ли? — уточнила Олеся. — Заберу, конечно. Ему в сумку положить чего-нибудь? Огурец там, зелень?

— Ему положена диета, — сказал я, глядя, как в клетке возмущённо приподнимается плед.

— Всё с вами ясно. В общем, заберу и принесу. Для зверей, Миш, я хоть в вентиляцию сама полезу, ты знаешь.

Отбой. Саня посмотрел на меня с уважением:

— Вот это я понимаю, тыловое обеспечение.

Погрузка заняла несколько минут и прошла с художественной частью. Паскаль выполз из клетки, размялся, по-спортивному повращав глазами в противофазе, и первым делом обжил Санин рюкзак, слился с ним до полной невидимости, отрабатывая маскировку на новой фактуре.

Саня, естественно, тут же потянулся закинуть рюкзак на банкетку.

— Только не садись на него, ради Маркса! — рявкнула пустота над рюкзаком, и Саня отдёрнулся, как от оголённого провода.

— Да я и не собирался!

Феликс с жёрдочки наблюдал за погрузкой с выражением командующего, провожающего десант, и в последний момент не выдержал:

— Товарищ хамелеон. Инструкция на выход. Первое, никакого героизма. Второе, никаких трофеев, особенно кондитерских. Третье…

— Третье, — перебил Паскаль, перетекая с рюкзака на спину Пухлежуя, — не учи разведку ползать.

На спине Пухлежуя он устроился в ложбинке между лопаток, повёл цветом и исчез. Пухлежуй обернулся, обнюхал место, где только что был товарищ, никого не нашёл, обрадовался и на всякий случай лизнул воздух.

«…поехали?.. я хороший… всех оближу…»

— Вот именно этого и боюсь, — сказал я. — Саня, вводная простая. Ты нервный хозяин, зверь у тебя перспективный, денег у тебя много, вопросов задаёшь побольше. В зале ожидания сядь у стены, там, где кадки с пальмами, спину к стене. Паскаль сойдёт сам, ты этого даже не заметишь. Дальше твоя задача, отбыть консультацию, ничего не подписывать, вернуться. Всё.

— А если чего пойдёт не так?

— Не пойдёт, — сказал я с уверенностью, которой не испытывал. — Но если что, ты клиент, ты ничего не знаешь, ты пришёл по записи. Это чистая правда, и в этом прелесть плана.

Саня кивнул, поддёрнул лямки и вышел, Пухлежуй потрусил рядом, виляя всем телом от кончика носа до хвоста. Со стороны это выглядело как утренний променад самого безобидного существа в городе, и ровно на это я и рассчитывал.

Любовь Степановна пришла к девяти, оглядела приёмную, задержалась взглядом на закрытых жалюзи и на моей физиономии.

— Шо это вы с утра таинственные какие, Михал Алексеич? — спросила она, повязывая свой рабочий платок. — Как заговорщики, прости господи.

— Готовимся к трудовому дню, Любовь Степановна.

— Та готовьтесь, готовьтесь, — она разложила тетрадь и ручку на верёвочке. — Я вам только скажу, шо у заговорщиков глаза так не блестят. У заговорщиков глаза смирные.

Крыть было нечем, я ушёл в смотровую от греха подальше.

В половине десятого звякнул колокольчик, и в приёмную вошёл Денисов. В штатском, с портфелем, с видом человека, у которого всё по плану, но только план чужой.

— Кирилл? — я вышел на звук. — А ты чего тут? У тебя же выходной.

— Был выходной, — Денисов пристроил портфель за стойку. — Смолина позвонила в семь утра. Попросила выйти вместо неё, у неё какие-то дела. Я и вышел, чего дома сидеть.

— Дела, — повторил я.

— Дела, — подтвердил Денисов. — Подробностей не сообщила, а я не спрашивал, неудобно.

Смолина брала отгул первый раз за всё время работы, и делала это назавтра после вечера, о котором писал весь город. Эту мысль я записал на дальнюю корку и вернулся к текущему, Кирилла следовало ввести в курс.

Вводил я его дозированно, без зелёных подробностей. У нас будет человек внутри «Эволюционариума». Сегодня. Канал надёжный, деталей не спрашивай.

Денисов выслушал, побарабанил пальцами по стойке и вынес вердикт:

— Изящно. Не спрашиваю. Но, Михаил Алексеевич, раз уж мы о кадрах… — он понизил голос и оглянулся на дверь смотровой. — Я про Екатерину Андреевну. Она слишком собранная. И всё время пишет в свой планшет. Всё, каждую мелочь. Меня это напрягает.

— Всего не предусмотреть, — сказал я. — Человек она такой, из системы. Зато любовь к зверям она доказала делом. Ты при том деле присутствовал.

— Присутствовал, — согласился Денисов без большой убеждённости. — И всё равно. Сегодня вот эти «дела»…

— Меня больше Любовь Степановна напрягает! — встряла Ксюша, проходившая мимо со стерилизационным лотком, и по мстительной готовности, с которой она встряла, чувствовалось наболевшее. — Раскомандовалась там! Запись мою переставляет, доктора ей бледные, всех борщом грозится… Вчера мою таблицу смен подписала карандашиком! Карандашиком, Михаил Алексеевич!

— Ужасное преступление, — согласился я со всей серьёзностью.

Ксюша фыркнула и унесла лоток. Я спрятал усмешку в кружку. Стойка, которую она выстраивала, потихоньку переставала быть только её, и переживалось это тяжелее любых конкурентов. Лечится такое одним, временем.

Саня вернулся в начале первого, и по тому, как хлопнула дверь, стало ясно, что вернулся он злой.

Пухлежуй, напротив, вкатился довольный до последней шерстинки, от него пахло чужим парфюмом, и на боку красовался след, подозрительно похожий на отпечаток белого рукава. Кого-то в мире завтрашней эволюции сегодня основательно облизали.

Любовь Степановна как раз отпаивала водичкой очередную владелицу, и я увёл Саню в подсобку, от лишних ушей.

— Докладывай.

— Паскаль сошёл, — Саня говорил шёпотом, но шёпот у него был злой, с накипью. — Чисто сошёл, я даже не почуял когда. Сидели у пальм, как вы сказали, потом консультация, мне там полчаса заливали про потенциал Пухлежуя, третий уровень обещали, представляете? Этому батону, третий уровень! Я кивал, вопросы задавал, всё как учили. А на выходе… — он набрал воздуха. — На выходе меня догнал этот. Флаберович. Лично. И тихо так, чтобы никто не слышал, на ухо: «Вы в чёрном списке. Вас здесь не обслуживают».

— Так и сказал.

— Слово в слово. Улыбается на весь зал, а на ухо цедит. Я ему в ответ пообещал Роспотребнадзор прислать, а он только улыбнулся шире и дверь передо мной открыл, пожалуйте, мол.

Саня выдохнул и посмотрел на меня виновато:

— Спалили меня, шеф. Срисовали. Какой из меня теперь засланец…

Я думал недолго. Засланца из Сани действительно больше не выйдет, его лицо у мажоров теперь в картотеке. Но у любого сгоревшего агента остаётся последний ход, и ход этот Саня уже сам объявил противнику вслух.

— А знаешь… давай, — сказал я. — Раз обещал, надо выполнять. Устроим им сладкую жизнь.

— В смысле?

— В прямом. Садись, оформляй жалобу в Роспотребнадзор. Смотри, как складывается. Публичная оферта на их сайте есть, услуги предлагаются неопределённому кругу лиц. Запись твоя была подтверждена, письменно, вот оно, подтверждение, у Ксюши в компьютере. В услуге тебе отказано, без законных оснований и без письменной мотивировки, устно, на ухо. Каждый пункт по отдельности мелочь, а вместе состав. Пусть инспекторы попьют им крови, у инспекторов это выходит профессионально.

Саня слушал, и злость на его лице перестраивалась в предвкушение.

— Так это я, получается… легально им отомщу? Через портал⁈

— Ты законно защитишь свои права потребителя, — поправил я. — Мстят пусть они, у них это семейное.

Жалобу Саня писал долго, высунув язык, дважды бегал к Денисову сверять формулировки, и Денисов, надо отдать должное, вычитал текст с наслаждением редактора, дорвавшегося до любимого жанра. К обеду жалоба ушла, и Саня торжественно предъявил мне экран с номером обращения.

— Зарегистрировано, — объявил он. — Тридцать дней на ответ. Во я им… а, шеф? Кто там из нас в чёрном списке ещё будет.

Пухлежуй, дремавший в углу подсобки, согласно вздохнул во сне. Для него день удался в любом случае, его сводили в новое место и там было кого лизать.

Приём после обеда мы вели вдвоём с Денисовым, и день, будто чувствуя моё состояние, подкидывал пациентов, за которыми время шло быстрее.

Первой была морская свинка.

Хозяйка, интеллигентная женщина с авоськой, внесла переноску и начала не с пациента, а с недвижимости:

— Доктор, у меня обои цветут. Грибок по всей стене, окна в комнате запотевшие. Мастер приходил, говорит, влажность как в бане, ищите источник. А какой источник, у меня сухая квартира была всегда! Один Персик и остался из нового…

Персик сидел в переноске рыжим меховым шаром и смотрел на мир с готовностью к худшему. Стоило мне открыть дверцу, как худшее, по его мнению, наступило. Свинка набрала воздуха, пискнула и выпустила из ноздрей две струи густого белого пара, обстоятельно, с прогревом, как самовар на растопке. Стекло моего браслета намертво запотело.

— Вот! — хозяйка всплеснула руками. — Вот это вот он делает! Целыми днями!

— Эфирная линия, испарительные железы, — я протёр браслет о халат. — Для вида это норма, пар у них штатная система охлаждения, как у нас потоотделение. Вопрос в количестве. Столько пара зверь даёт только при постоянном перегреве. У вас клетка где стоит?

— В комнате, у стеночки… — хозяйка запнулась. — Ну и обогреватель рядом, масляный. Мне в зоомагазине сказали, вид тропический, теплолюбивый, вот я и грею. Круглые сутки, не выключая, он же ма-аленький, замёрзнет…

Картина собралась. Тропическая легенда из зоомагазина, обогреватель впритык к клетке, и эфирный зверь, который месяц подряд охлаждает сам себя единственным доступным способом, парит, как чайник, заливая комнату влагой. Грибок на обоях шёл симптомом. Диагнозом была забота.

«…жарко… всё время жарко… я стараюсь…»

— Записывайте лечение, — сказал я. — Пункт первый, обогреватель выключить и убрать. Совсем. Персику комфортно при обычной комнатной. Пункт второй, клетку от стены переставить, стену просушить и обработать, это уже к вашему мастеру. Пункт третий, курс охлаждающих капель, семь дней, схему распишу, железы перегружены, им надо помочь вернуться в штатный режим. Пар прекратится дня через три, влажность уйдёт следом.

— А грибок?

— А грибок без парогенератора жить не умеет. Высохнет.

Хозяйка унося переноску и схему ушла просветлённая. Персик на прощание скромно пыхнул в очередь тонкой струйкой.

Вторым в тот час запомнился бигль.

Крепкий рыжий пёс раскатной линии вошёл в смотровую сам, деловито, и с порога попытался доложиться. Из собаки вышел хрип. Натужный, свистящий шёпот вместо фирменного раскатного лая, за который линию и выводили, у здорового раскатного бигля голос слышно за два квартала, с обертонами.

— Третью неделю, — хозяин, крепкий дачник в клетчатой рубахе, разводил руками. — Молчит. Хрипит вот так и всё. Я уж думал, простыл на речке, отпаивал. Потом думал, связки сорвал, он у меня брехливый. К вам привёз, вы по этим, по эфирным, понимаете…

Зев чистый, связки без отёка, Ядро ровное. А вот резонансный контур, тот самый, что делает раскатный лай, стоял задавленным, будто на него намотали тряпку. Знакомая картина, техногенная.

— Скажите, — спросил я, — у вас на даче или у соседей ничего нового не появлялось? Из техники. Особенно из той, что в землю втыкается.

Дачник задумался, поскрёб подбородок.

— У соседа кроты озоровали, — вспомнил он. — Так он в июне навтыкал по всему участку этих… отпугивателей. Ультразвуковых. Штук восемь, богато живёт. Гудят, говорит, кроты ушли.

— Кроты ушли, — согласился я. — И лай вашего пса ушёл с ними. Отпугиватель бьёт ультразвуком, для нас неслышно, а у раскатной линии резонансный контур ровно в этих частотах и работает. Ваш пёс третью неделю живёт в помехе, которая глушит его насмерть. Он здоров. Ему просто не дают звучать.

— Это чего же, — дачник набычился, — мне с соседом воевать теперь? Он мужик упёртый, он эти кроты…

— Воевать не нужно. Мы вам сейчас оформим медицинское заключение от клиники, с печатью, с диагнозом и с указанием источника помехи. Отнесёте соседу, упёртые мужики бумагу с печатью уважают. Пусть переставит отпугиватели к дальней меже, вашему участку хватит и этого. Лай вернётся за неделю.

«…гав… — безнадёжно прошептал пациент, глядя на меня честными карими глазами. — … где мой гав…»

— Найдём твой гав, — пообещал я вслух, и дачник, кажется, решил, что доктор здесь разговаривает с пациентами из вежливости. Пускай.

Заключение оформил Денисов, бумага получилась убедительнее судебного решения, со ссылками на нормативы по шумам и с графой «рекомендации для владельцев смежных участков». Дачник унёс её бережно, как грамоту.

Фон дня при этом никуда не девался.

Ксюша между пациентами прилипала к окну, и с каждым разом отлипала мрачнее. Через улицу шла жизнь на широкую ногу, машины у «Эволюционариума» стояли в два ряда, у витрин с молодняком толпились, халатики выносили кофе ожидающим, и дважды за день к их крыльцу подкатывали машины с логотипами городских пабликов.

— Прут и прут, — не выдержала она к четырём часам. — Ну что за люди, а? Вчера при них кота разгоняли, как… как аттракцион! А они сегодня очередь занимают!

— Та шо ж ты хочешь, деточка, — отозвалась от стойки Любовь Степановна, не отрываясь от тетради. — Народ на блестящее идёт, как сорока. Наши-то, райончик, к нам ходят, а туда вон, глянь, номера всё неместные. Катаются. Покатаются и перестанут, блестящее оно быстро тускнеет, я на своём веку три таких магазина пережила, где сейчас те магазины.

Социология от регистратуры была утешительной, но записи у мажоров, по слухам с той стороны улицы, стояли на недели вперёд, и слухам этим я верил.

В пятом часу позвонил Алишер.

— Михаил Алексеевич, дорогой, ты только не ругайся, — начал прораб с интонации, после которой ругаться хочется заранее. — Сдача крыла задерживается. На пару дней, слушай, ну максимум на три. Поставщик застрял с вентиляционным оборудованием для операционной, приточка едет, но едет как через перевал, в обход. А без приточки я тебе чистую зону не сдам, ты меня сам потом первый и прибьёшь, и правильно сделаешь.

— Прибью, — согласился я. — Но за срыв сроков тоже могу.

— Вот и я говорю, куда ни кинь, — философски отозвался Алишер. — Пара дней, клянусь сметой. Зато приточка будет зверь.

Я положил трубку и помассировал переносицу. Сроки ползли, лицензионный пакет упирался в несданное крыло, а несданное крыло упиралось в чью-то фуру с вентиляцией на перевале. Ирония вечера состояла в том, что вся моя сегодняшняя стратегия тоже висела на вентиляции, только на чужой, и чужая пока не подводила.

По крайней мере, я на это надеялся. Специалист зелёного цвета сидел сейчас где-то в тёмных коробах над золочёным залом, один, без связи, и до вечера оставалось дожить нам обоим.

Закрывались мы штатно, и в этом было больше нервов, чем в любом аврале.

Последний пациент ушёл в восьмом часу. Любовь Степановна сдала стойку по тетради и отбыла к внукам, пожелав нам «не сидеть допоздна, а то глаза у вас у всех какие-то». Денисов задержался над лицензионной папкой, потом посмотрел на нас, на закрытые жалюзи, на демонстративно будничные наши лица и всё понял правильно.

— Я так полагаю, мне сегодня лучше не задерживаться, — сказал он, укладывая портфель. — Чем меньше знаешь, тем крепче подписка, вы утром хорошо сформулировали. Одна просьба, Михаил Алексеевич. Если ваш человек принесёт что-то про их оборудование, шильдики, серии, поставщиков… Я хотел бы это видеть первым.

— Вне очереди, — пообещал я.

Денисов ушёл и клиника перешла на режим ожидания.

Ждать оказалось самым тяжёлым жанром вечера. Ксюша протёрла стойку два раза, на третьем заходе бросила тряпку, села и стала грызть ноготь, уже не прячась. Саня мерил приёмную от окна до стационара, и на каждом развороте у окна замирал, вглядываясь через щель жалюзи в чужой фасад. Я сидел на банкетке и заставлял себя не смотреть на часы чаще раза в минуту, получалось через раз.

По расчёту, кафе закрывалось в девять. В половине десятого Олеся с сумкой должна была стучать в нашу дверь.

В девять сорок её не было.

— Может, у них там инвентаризация… — начала Ксюша и не закончила.

В девять пятьдесят я набрал Олесю. Длинные гудки, автоответчик. Набрал ещё раз, с тем же результатом, и убрал телефон в карман, чтобы не набирать третий, у третьего звонка подряд уже другой диагноз, паника.

— Камеры, — глухо сказал Саня от окна. — У них же камер, как канапе, сами говорили. Вдруг засекли, как он сходил? Вдруг он там сейчас…

— У них камеры на людей, — сказал я. — кусок обоев камерами не ловится. Ждём.

Сам я тем временем перебирал варианты, и варианты попадались один другого хуже. Решётку могли завинтить на саморезы. В коробе могли стоять датчики. Паскаль мог засидеться, уснуть, свалиться с потолка в самый разгар чужого совещания, прямо на полированный стол, зелёным восклицательным знаком. Хвост воображения приходилось прижимать ботинком, и ботинок съезжал. Держи лицо, Покровский, команда тебя считывает.

Ксюша догрызла ноготь до мяса и взялась за второй.

В десять с четвертью в дверь постучали. Условным стуком.

Дверь я распахнул, не дослушав стука.

На пороге стояла Олеся. Запыхавшаяся, с растрёпанной чёлкой, с большой хозяйственной сумкой, прижатой к животу обеими руками.

— Всё, всё, живая, — выдохнула она, проскальзывая внутрь. — Телефон в шкафчике остался, я слышу, звонит, а у меня руки заняты… Не ругайся. Принимай груз.

Сумка легла на стойку регистрации. Из сумки, раздвинув края, выполз кусок зелёной ткани в мелкую клетку, стёк на столешницу, пошёл волной и собрался в хамелеона. Хамелеон был пыльный, встрёпанный и чрезвычайно довольный собой.

— Извините за опоздание, — Паскаль отряхнулся, с него слетело облачко строительной пыли. — Засиделся в вентиляции. Уйти на середине было никак нельзя, они встали прямо под решёткой.

— Кто «они»? — тут же подался вперёд Саня.

С жёрдочки серой молнией слетел Феликс и приземлился на стойку, точно в центр, с выправкой почётного караула.

— Внимание! — гаркнул он на всю приёмную. — Пролетариат требует немедленную разведсводку!

Все сгрудились вокруг стойки. Ксюша забыла про изгрызенный палец, Саня навис слева, Олеся пристроилась рядом со мной, и даже из стационара донеслось движение, Пуховик перетёк поближе к дверному проёму, послушать.

Паскаль оглядел аудиторию. Он умел ценить момент, этого у него было не отнять, жизнь в клинике отшлифовала в нем актера до гастрольного уровня. Он выдержал длинную, театральную паузу, на самой грани терпения публики. Провернул один глаз по залу, второй в противоход. Прочистил горло.

— Ох, товарищи… Сейчас я вам такое расскажу…