Глава 16

Мы смотрели друг на друга, переезд гудел вокруг нас, ничего не замечая.

Голова тем временем выкладывала факты в столбик. Пчела с пасеки Панкратыча, я видел её в такси, потом выпустил её из папки в кабинете Гундосова. Пасека стоит в сорока километрах от этого зала.

Рабочая пчела от родного улья дальше десяти километров не уходит, это знает любой, кто хоть раз держал в руках учебник. Пчёлы не катаются в такси и не ночуют в папках с документами. А главное, пчёлы не находят нужного человека в чужом районе через сутки после расставания.

По отдельности каждый пункт ещё можно было списать на случайность. Они складывались в сумму, у которой случайностей не бывает.

Я медленно, без единого резкого движения, поднял руку и подставил открытую ладонь.

Пчела снизилась и села. Спокойно, по центру ладони, как садятся на законное место. Ее лапки щекотнули кожу, крылья сложились, и некоторое время мы провели в этом странном рукопожатии.

Потом я так же медленно начал сводить пальцы.

Она взлетела в последний миг, когда свод ещё оставлял щель. Без паники и мечущихся зигзагов, одним точным свечным взлётом, набрала высоту под потолок, на предел досягаемости, и повисла там. На ладонь она больше не села.

Я вытер ладонь о джинсы и набрал Панкратыча.

— Миша! — рявкнула трубка сквозь стук молотка. — Чего стряслось?

— Семён Панкратыч, у меня тут ваша пчела.

— Какая пчела?

— С пасеки. Увязалась когда приехал к вам с документами. Летает по клинике.

В трубке замолчали. Потом, фоном, пошёл сосредоточенный счёт, с той стороны пересчитывали в уме хозяйство, ульи и рамки.

— Не сбегала… вроде… — произнес он с сомнением, которого я от Панкратыча никогда не слышал. — Мои все при делах были. Не ну, я, конечно, пересчитаю, — сказал он таким тоном, что я не понял, шутит он или нет. — Но вряд ли хоть одна нормальная улетела бы далеко от своих. Миша, ты там это… присмотрись. Пчела зря за человеком не пойдёт.

— Присматриваюсь я.

Мы попрощались, я остался стоять со телефоном и очень неприятной арифметикой. Пасечник не признал пчелу.

Версия «безобидная попутчица» рассыпалась в пыль, и на её месте ничего не осталось, кроме открытого вопроса, висевшего сейчас под потолком приёмной крошечным силуэтом.

Список тех, кому я успел наступить на интересы, к этому августу читался как телефонный справочник. Мажоры через дорогу, Синдикат с его любопытством, и это только верхние строки. Кто из них умеет делать пчёл, я не знал, и это было самым неприятным пунктом.

Мало ли, чьи это глаза.

Я принял единственное разумное решение, вести себя естественно. Без лишних слов вслух и резких движений, взглядов вверх чаще необходимого. Потому как поймать её была не самая простая задача. Да и мне хотелось посмотреть, что она будет делать дальше. А на нашем празднике она особо напакостить не могла.

Когда я вернулся к переезду, пчела висела над всем, как самый маленький дрон, на самой долгой батарейке.

К вечеру хаос улёгся, мебель встала по местам, старый зал впервые выглядел холлом, команда разошлась отсыпаться перед фестивалем. Пчела провожала каждого до дверей и оставалась при мне до самого закрытия.

* * *

Утро фестиваля началось в шесть и сразу со всех сторон.

Двор преображался на глазах. Ребята Алишера, оставшиеся «по дружбе» ещё на день и отдохнуть, собирали навес над пятачком для лекции.

Саня с Ксюшей растягивали между деревьями гирлянду, закупленную им ещё позавчера, спорили о провисе с точностью до сантиметра.

Столики Марины встали вдоль стены дома, накрытые клетчатыми скатертями, а на углу двора развернулась выездная стойка Василисы, с меловой доской, на которой уже стояло каллиграфическое «Кофе. Какао. Спросите про сироп дня».

Погода подписалась под мероприятием без замечаний, небо было светлое, с лёгкими перьями облаков, и даже ветер работал на нас, снося запах выпечки в сторону улицы, на прохожих. Лучшей наружной рекламы не купишь ни за какие деньги.

Стену историй монтировали у самого крыльца, на видном месте. Ксюша выравнивала фотографии, «до» слева, «после» справа, и под каждой парой висела табличка с короткой историей, в три строки, по её собственному редакторскому стандарту.

К восьми с двух направлений прибыла сдоба.

С одной стороны Любовь Степановна развернула свои пирожки, на вышитых полотенцах. С другой во двор вошли Панкратыч и Валентина Степановна.

Они вошли парой, он нёс короба, она командовала укладкой.

Пироги у Валентины были высокие, глянцевые, с защипами, и между двумя точками углеводного счастья двор оказался обречён ещё до открытия ворот.

Олеся пришла вместе с Мариной, к накрытию столиков, и слово, данное позавчера на кухне, сдержала по всем пунктам. Платье было летнее, василькового цвета, волосы собраны так, как она собирает их только по большим дням, и, увидев её через двор, я честно выполнил свою часть уговора, устоял.

С усилием, которое она считала с моего лица через тридцать метров и которым осталась, судя по улыбке, полностью довольна.

— Гостья, — представилась она, подойдя, и выдала мне эклер с подноса первым, вне очереди. — Прошу любить. Хозяйничай, я сегодня любуюсь.

Денисов у крыльца выездной развернул столик записи, с журналом, бланками и переносной кассой, надел поверх рубашки бейдж «Администратор», отпечатанный, судя по шрифту, лично Ксюшей.

Аркадий приехал ровно к десяти, как записал в блокноте.

Он выгрузил из багажника плоские оцинкованные лотки и разложил их по разметке, сосредоточенно колдуя над каждым брикетом, на коленях, с термометром и мерной плошкой. На вопросы он отвечал не сразу, с рабочей задержкой, его руки были заняты главным, я узнавал в нём будущего Аркадия всё отчётливее с каждым часом.

Дальше пошли тихие вводные, вполголоса, по одному адресату за раз.

Паскалю, дремавшему в тени стеллажа, я сказал два предложения:

— Увидишь пчелу — не трогать. Только смотреть, куда летает и к кому.

— Понял, шеф, — Паскаль перетёк в цвет забора и пропал из видимого спектра, разведка ушла в поле.

Пуховик заступил на периметр, в парадной шлейке, двинулся вдоль ограды неспешным караульным шагом, при котором гости чувствуют себя под надёжной охраной.

«…хожу… смотрю… пчелу тоже смотрю…»

— Смотри, — согласился я вполголоса. — Её особенно.

Смолина прибыла к девяти, с лекционным листом в файле и в белом халате, отглаженном до состояния парадного мундира. Волновалась ли она перед первым публичным выходом, по ней прочитать было невозможно, но лист из файла она за утро доставала и убирала обратно несколько раз.

С Феликсом перед открытием случилась драма, обещанная ещё позавчера.

Любовь Степановна подошла к жёрдочке с алой атласной лентой и намерением, отменить которое не смог бы и президиум. «Птичку приодеть» она собиралась всерьёз, и весь посвящённый состав замер, наблюдая, как комендант объекта, боевая единица, сидит и терпит, пока ему на шею повязывают бант. Бант вышел пышный, с двумя петлями. Феликс перенёс процедуру с достоинством, только зрачки его сузились до размеров, при которых я всерьёз опасался за дальнейшее существование нашего нового администратора.

— Красавец! — умилилась Любовь Степановна и отбыла к пирожкам.

«Красавец» досидел, пока она скроется, посмотрел на меня одним глазом, и в этом взгляде читался рапорт о неуставном обмундировании, поданный разом по всем инстанциям. Снимать бант он, что характерно, не стал. Праздник есть праздник.

Феликс занял позицию наблюдателя-распорядителя на верхней перекладине навеса, с осанкой маршала в опале и алым бантом на шее. Парад его мечты уходил из-под его команды, страдал он молча, с достоинством, только грудь держал так, что перекладина поскрипывала.

А над разметкой парадного круга, на высоте третьего этажа, неподвижно висела пчела.

Висела она ровно по центру маршрута, как вешают камеру над стадионом, и у меня было стойкое ощущение, что генплан мероприятия уже отснят, изучен и подшит. Я поймал себя на том, что последние вводные раздаю тише обычного, и усилием воли вернул голосу нормальную громкость.

Последним штрихом Ксюша вынесла и установила у ворот каллиграфическую табличку, на подставке, «Фестиваль двора. Вход свободный. Звери приветствуются».

Ворота двора открылись.

Народ пошёл сразу, потоком.

Сарафан Любови Степановны и афиши Ксюши сработали в связке. К одиннадцати во дворе было не протолкнуться, дети носились между столиками, старики оккупировали лавки в тени, к пирогам выстроились две очереди, к Василисе третья, и над всем этим стоял гул хорошего праздника, густой и ни с чем не путаемый.

В первом часу в воротах обнаружился Гундосов.

Виктор Степанович явился при полном параде, в пиджаке, с той самой строгой папкой под мышкой, и на его лице было написано «в порядке контроля». Меня он нашёл взглядом сквозь толпу и двинулся навстречу официальным шагом.

— Покровский. Проверка исполнения условий согласования, — он раскрыл папку, и из неё, между двумя листами регламента, показался знакомый бланк с фиолетовым оттиском. — И оригинал вам, под подпись. Чтобы вы к нам лишний раз не ходили, у вас, я смотрю, мероприятие.

«Одобрено» стояло в нужной графе, с идеальной параллельностью краю листа. Я расписался в получении, мы оба сделали вид, что доставка документа на дом входит в регламент.

Папку он при этом держал раскрытой настолько, чтобы из неё не выглядывал уголок второго листа, по виду совершенно неслужебного, в клеточку, со списком, я тактично не стал приглядываться.

Контроля Виктора Степановича хватило минут на десять.

Сначала он строго обошёл периметр, сверяясь с планом, потом остановился у парадного круга, где хозяйка расчёсывала перед выходом рыжего мейн-куна размером с рысь. Дальше папка перекочевала под мышку поглубже, рука сама потянулась к коту, и дальше ведущего специалиста отдела благоустройства я видел только мельком, то у одного зверя, то у другого, его лицо с каждым разом становилось всё менее ведомственным.

Мейн-кун к тому моменту уже сидел у Виктора Степановича на руках, папка лежала на лавке, придавленная для верности его же пиджаком.

А потом начался парад.

Люди вели своих зверей по размеченному кругу, под аплодисменты, комментарии Ксюши в мегафон, и у каждого выхода была своя история. Шли собаки и коты в шлейках, прошёл кролик в парадной попоне, хорёк ехал, обвив хозяйскую шею живым воротником.

Шуточные номинации разлетались из мегафона одна за другой, «самый солидный», «самый пушистый», «приз зрительских симпатий в категории до килограмма».

Гвоздём колонны, по решению Ксюши, шёл Пухлежуй.

Вёл его Саня, в новой шлейке, торжественным шагом, и травоядная мохнатая сосиска плыла по кругу, добродушно облизывая воздух в сторону каждого, кто аплодировал персонально ей.

У стены историй как раз висела её пара фотографий, слева Пухлежуй лежит несчастный, справа, счастливый, и Ксюша в мегафон объявила, что разницу видно по ушам. Двор разницу увидел и одобрил овацией.

— Объявляется номинация «богатырская линия»! — гремела Ксюша в мегафон, и по кругу двинулся дог, за ним, для контраста, чей-то той-терьер, шедший с апломбом дога.

Отдельным номером прошёл раскатный бигль.

Крепкий рыжий пёс, тот самый, что месяц назад входил в мою смотровую с хрипом вместо голоса, вышел на середину круга, набрал воздуха и дал. Раскат лёг на весь двор, с обертонами, с фирменной глубиной, слышно его было, полагаю, за два квартала. Двор ахнул и зааплодировал, хозяин-дачник в клетчатой рубахе сиял так, что мог бы работать третьей точкой углеводного счастья.

— Та шо ж он голосистый какой! — комментировала Любовь Степановна из первого ряда, вытирая слёзы восторга. — Это ж не собака, это ж баян с ушами!

Следом прошествовал Персик.

Морская свинка ехала на руках у своей интеллигентной хозяйки рыжим меховым шаром, и на середине круга, точно на аплодисментах, выпустила в небо маленькое, радостное, белое облачко, без всякого грибка. Толпа хором умилилась, Ксюша в мегафон объявила «наш действующий парогенератор», и Персик пыхнул ещё раз, на бис.

Пуховика на периметре к середине парада облюбовали дети. Барс в парадной шлейке шёл своим караульным маршрутом, а за ним, на почтительной дистанции, двигался хвост из четырёх мальчишек и одной решительной девочки лет пяти, которая в итоге и решилась, догнала и погладила. Пуховик остановился, выдержал процедуру с терпением полкового ветерана и лизнул девочку в макушку, отчего очередь на поглаживание выросла вдвое.

Пчела за парадом наблюдала с профессиональным интересом.

Она снизилась, пошла над кругом на высоте человеческого роста, и звери её почувствовали. Мейн-кун проводил её долгим охотничьим взглядом, обычные насекомые от такого меняют планы. Хорёк дёрнулся на хозяйской шее. Чей-то шпиц шарахнулся и облаял пустоту, хозяйка извинялась, «он у нас нервный». Пчела не отреагировала ни на кота, ни на лай. Она летела своим инспекционным маршрутом, с периметра её вёл Пуховик немигающим взглядом.

«…опять она… не слышу её… летает, а внутри тихо…»

Это было хуже всего. Любую живность этого города мой барс слышал, как я слышу пациентов, кто словом, кто цветом, кто тёплым фоном. Эта летала у него перед носом и звучала тишиной.

Я отложил это в дальний ящик, до вечера. Двор гудел, праздник шёл в полный рост, и у меня на ближайшие часы была роль хозяина, а роли надо играть до конца.

Эмоциональным сердцем дня, как и рассчитывала Ксюша, стала стена историй.

К ней стояла живая очередь, она не рассасывалась часами. Люди читали таблички, «Меня вылечили здесь», разглядывали пары фотографий, слева несчастье, справа результат, и находили в этих парах своих.

Хозяйка Барсички держала возле стенда персональный пост и рассказывала историю спасения каждому, кто задерживался дольше, с подробностями, которые от пересказа к пересказу становились всё героичнее.

Записная книжка у выездного столика Денисова пухла на глазах, люди, разогретые историями, записывались на приёмы семьями, «и кошку заодно покажем, и попугая». Денисов принимал записи с непроницаемым лицом, и только по тому, как он расправлял плечи над журналом, было видно, что счёт новых клиентов он ведёт с наслаждением.

Рядом хозяйка крякающего кота демонстрировала самого кота, кот по запросу публики важно крякал, с осознанием своей уникальности, и с каждым кряком очередь к стене прирастала. Этот недуг мы вылечили, и теперь он крякал специально.

Я стоял у крыльца, смотрел на всё это и позволял себе тихую гордость.

А потом поднял глаза и посмотрел через улицу.

Витрина «Эволюционариума» сегодня была пустой. Золотые буквы горели на солнце всё так же дорого, ковровая дорожка лежала всё так же ровно, но за стеклом не было ни одного клиента.

Весь трафик квартала, весь его дневной поток, с детьми, зверями и кошельками, находился сейчас здесь, в моём дворе, ел пироги Валентины и записывался на приёмы к Денисову.

За стеклом, в глубине пустого зала, стояли две фигуры. Флаберович и Якубс, оба, без улыбок, и смотрели через улицу на наш двор.

У самой витрины, на нашей стороне улицы, тем временем шла своя мелкая жизнь, прохожие, шедшие мимо «Эволюционариума», притормаживали, читали золотые буквы и шли дальше, на музыку, во двор, к пирогам. Автоматическая дверь сегодня не открылась ни разу.

Я не отвёл глаз. Мгновение мы обменивались взглядами, молча, через два стекла, без единого жеста, и счёт этого раунда читался на табло без комментаторов. Потом фигуры отступили в глубину зала, и витрина осталась пустой.

— Любуетесь, Михаил Алексеевич?

Голос я узнал со спины. У стены историй, с блокнотом в руке и диктофоном на ремешке, стояла Ирэна Львовна Штерн, собранная, в неброском дорогом костюме, и смотрела на меня с обычной своей прохладной иронией.

— Ирэна Львовна. Не ждал, честно говоря.

— Я за вашими соседями приглядываю, Михаил Алексеевич. А у вас тут удобная точка обзора. Ну и материал сам в руки идёт.

Она кивнула на стену историй, на очередь, хозяйку Барсички, выходившую на новый виток эпоса, и в глазах её стоял холодный рабочий интерес коллекционера, нашедшего непуганое месторождение.

— Кстати, Михаил Алексеевич, — Штерн сделала пометку и подняла глаза. — Пара, которую вы мне переосматривали, полностью здорова, подтверждено вторым независимым. Так что мой интерес к соседям с этого дня перестал быть личным и стал принципиальным. С принципиальным интересом я работаю тщательнее.

— Сочувствую соседям.

— Не стоит, — сказала она.

Работала она красиво. Подходила к людям у стены, представлялась, включала диктофон, и люди рассказывали ей охотно, наперебой, про диагнозы и спасения, про очереди, в которых не страшно ждать.

Штерн кивала, уточняла даты, фиксировала в блокнот. Фактура ложилась к ней в диктофон часами, добровольно и бесплатно, и для чего эта фактура однажды пригодится, мы с ней оба понимали без слов.

Пятьдесят живых историй с датами и фамилиями весят в нужном кабинете больше любой экспертизы, собирала их сейчас женщина, с которой в нужных кабинетах здоровались по имени-отчеству.

Соседям напротив сегодняшний день дорого стоил уже сейчас. Судя по темпу, с которым работала Ирэна Львовна, главный счёт им ещё даже не выписали.

К трём часам двор притих и стянулся к пятачку под навесом, начиналась лекция.

Смолина вышла к публике в белом халате поверх платья, с одним листом в руке, и первое время над пятачком висела неуверенность, толпа примеривалась к строгой женщине без улыбки. Неуверенности хватило ровно на первую фразу.

— Тема нашего разговора, — сказала Смолина лекционным голосом, — пять признаков того, что ваш зверь болен и молчит об этом.

Дальше двор слушал, до самого последнего ряда.

Холодная, педантичная манера, которая в клинике держала дистанцию, здесь развернулась чистой профессиональной силой. Смолина шла по признакам, по одному, сухо, без запугивания, с примерами, от которых по рядам прокатывалось узнавание, «изменился запах», «прячется там, где раньше не прятался». Задние ряды перестали жевать пироги на втором признаке. На третьем над пятачком повисла рабочая тишина аудитории, конспектирующей в телефоны.

А на пятом признаке лекция сменила температуру.

— Признак пятый, — сказала Смолина. — Зверь стал слишком послушным. Слишком спокойным. Удобным.

И дальше, всё тем же голосом, без единого имени и адреса, она объяснила квартальному сходу, что такое Ядро, как зреют его узлы, чем настоящая стабилизация отличается от форсированного разгона и что остаётся от Ядра, которое разогнали без подготовки, ради быстрого и красивого результата. Слово «Эволюционариум» не прозвучало ни разу. Юридически лекция была стерильна.

Но читалась она кварталом однозначно, и в пятидесяти метрах от чужой капсулы каждое её слово горело, как облитое керосином. В головы слушателей, обычных владельцев зверей, аккуратно закладывалось знание, которое очень скоро станет оружием.

Слушая её, я отдельно отметил дистанцию, которую эта женщина прошла. Из ревизора с планшетом, каталогизировавшего наши странности, в лектора, добровольно вставшего перед кварталом защищать нашу медицину. Синдикат, потерявший такого специалиста, о размере потери, похоже, до сих пор не догадывался.

Я стоял в задних рядах и смотрел вверх. Над пятачком, на границе света и тени от навеса, неподвижно стояла в воздухе пчела. Стояла терпеливо, на одном месте, и больше всего это было похоже на конспект.

Вопросы посыпались градом, и Смолина разбирала их по одному, не упрощая и не пугая. Про корма, про прививки, про «а если он у меня». На выходе с пятачка Любовь Степановна раздавала памятки, отпечатанные Ксюшей, стопка таяла со скоростью пирожков.

Смолиной долго аплодировали всем двором, с одобрительным гулом. Она приняла аплодисменты коротким наклоном головы, единственно возможным для неё жестом, и сошла с пятачка.

А я развернулся и пошёл искать Панкратыча.

По дороге меня трижды остановили с благодарностями, дважды с вопросами про запись и один раз с предложением руки и сердца от девочки лет пяти, той самой, гладившей барса. Предложение я вежливо отложил до её совершеннолетия.

Панкратыч нашёлся у медово-пироговой точки, где он, сияя, принимал комплименты Валентининой выпечке, гордясь громче неё самой.

Я отвёл его в сторону, за угол навеса, где толпа редела, и показал глазами вверх.

— Семён Панкратыч. Вон та пчела. Гляньте профессионально.

Панкратыч задрал голову и прищурился. Смотрел он долго, всерьёз, забыв про пироги, лицо его по ходу этого осмотра меняло выражения, как небо в ветреный день.

— Эт не моя, — сказал он веско.

— Уверены?

— Миша. Я своих знаю. В лицо, каждую, — снова он произнёс это без тени шутки. Я уже даже начинал ему верить. — А теперь смотри сюда, я тебе как специалист скажу.

Он прочитал мне пчелу так, как я пациентов, по симптомам, с указкой из корявого пальца.

— Вокруг чего мы стоим? Мёд у меня открытый, у Валентины пироги с повидлом, у девчонки на углу сиропы в открытых бутылках. Для пчелы это не двор, это скатерть-самобранка. Нормальная пчела тут с утра бы уже в повидле по брюхо сидела, я б её за уши не оттащил. А эта, — палец ткнул вверх, — за весь день ни на одну плошку не села.

— И что это значит?

— А то и значит, — Панкратыч опустил палец. — Пчела, которой не нужен сахар, это не пчела, Миша. Это работа.

За его плечом, у столов, Валентина Степановна как раз отпускала очередной пирог и посматривала в нашу сторону с мягким беспокойством. Панкратыч поймал её взгляд, разогнул спину и сделал ей знак, всё, мол, в порядке, рабочий вопрос. Врал он ей, судя по её лицу, так же убедительно, как я Гундосову.

Слово легло точно туда, куда весь день укладывались мои собственные наблюдения. Работа. Кем-то сделанная, заряженная и ко мне приставленная.

А Панкратыч тем временем наливался багровым, этот оттенок я видел у него считаные разы, перед бурей.

— В мой квартал, — проговорил он тихо, что было страшнее любого рёва. — На праздник. К моей Валентине. Неправильную пчелу запустили.

Про то, что пчелу, судя по всему, приставили ко мне, я уточнять не стал, у Панкратыча сложилась своя картина оскорбления, и картина мобилизовала его лучше любых моих объяснений.

— Брать будем, — решил он. — Живьём. У Валентины банки под мёд, счас организую.

— Живьём зачем?

— А затем, Миша, что по мёртвой пчеле я тебе ничего не скажу, а по живой скажу всё, — отрезал он, спорить с сорока годами практики я не стал.

Банку он выбирал у Валентины придирчиво, на просвет, как выбирают оптику, отверг две с узким горлом и утвердил литровую, с широким. Крышку проверил на ход резьбы.

И ушёл на исходную.

Диспозицию мы развернули в дальнем тихом углу двора, между складом пустых коробов и стеной.

Сане я шепнул два слова, и он возник рядом с крышкой от банки, серьёзный, как на минировании. План был прост до неприличия. Я отхожу от толпы в тихий угол, если пчела действительно водит меня, она пойдёт следом. Дальше работает специалист.

Я неспешно отошёл. С лицом хозяина, решившего перевести дух от собственного праздника.

Пчела снялась со своей точки над пятачком и пошла за мной. Не сразу, с ленивой задержкой, в тихом углу зависла на своей обычной дистанции, три метра, чуть выше головы.

Последнее железобетонное подтверждение легло в столбик к остальным. Водила она меня, персонально, весь двор с его зверями и запахами её не интересовали.

Я сунул руки в карманы и уставился в стену с видом глубокой задумчивости. Спиной я чувствовал, как со стороны коробов, не спеша, вразвалочку, заходит Панкратыч.

Двигался он обманчиво медленно. Так двигаются очень опытные и очень крупные специалисты, у которых скорость упрятана в последние десять сантиметров, сорок лет практики в каждом сантиметре захода. Банка в его лапище смотрелась напёрстком. Рядом Саня держал крышку двумя руками и не дышал, судя по цвету лица, уже давно.

Три метра. Два. Панкратыч поднимал банку по дуге, снизу и сзади, из мёртвой зоны, и в последний момент вся его медлительность кончилась.

Хлоп.

Движение уложилось в один короткий мах, банка накрыла точку воздуха вместе с пчелой, крышка Сани легла сверху сразу, Панкратыч дожал её до щелчка одним поворотом.

— Есть, — выдохнул Саня и задышал. — Взяли! Миха, мы её взяли! Это ж… это ж спецоперация была! Меня потом в рассказе не забудь, я крышку держал!

— Крышку ты держал героически, — подтвердил я, и Саня приосанился.

Есть. Я принял банку из рук Панкратыча и поднял к свету.

И вот тут по спине у меня прошёл холод, второй раз за эти сутки.

Пленница не металась. Не билась о стекло и не искала щель, то есть не делала ничего из того, что делает любая пчела в любой банке с начала времён. Она опустилась на дно, сложила крылья, развернулась и просто смотрела на нас сквозь стекло.

— Ох ты ж… — тихо сказал Панкратыч и на полшага отступил от собственного трофея.

Я поднял банку к глазам, пытаясь рассмотреть пленницу в подробностях. Полосатое брюшко, потёртые крылья, лапки в мелких волосках. Обычная пчела, каких в любом улье тысячи, если забыть, что обычные не голодают у мёда и не смотрят сквозь стекло вот так.

— Шеф.

Паскаль возник из стены. Буквально, из кирпичной кладки проступил силуэт, налился зеленью и оказался хамелеоном, висящим на заборе в полуметре от моего плеча. Доклад он выдал скороговоркой разведчика, сжатой до предела:

— Шеф. У соседей суета. Коробки, машины, бегают.

Я повернул голову.

Через улицу, за пустой витриной с золотыми буквами, шло движение. Из глубины зала к заднему выходу перемещались фигуры с коробками, у торца здания стояли две машины с распахнутыми багажниками, погрузка шла в темпе, который никак не вязался с расписанием мирного медицинского центра. Флаберович мелькнул в окне второго этажа с телефоном у уха и пропал.

Пакость к нашему празднику. Или экстренная эвакуация. С этого расстояния оба варианта читались одинаково, и разводить их предстояло очень скоро.

Я стоял посреди собственного праздника с банкой в руке.

В банке сидел неопознанный живой шпион и смотрел на меня сквозь стекло. Через улицу грузил машины зашевелившийся враг. А вокруг, ничего этого не замечая, смеялся, гудел и ел пироги счастливый двор, играла музыка, и очередь к стене историй не кончалась, а до самого красивого салюта в истории квартала оставалось несколько часов.