Глава 17

Праздник гудел вокруг на прежних оборотах, и лучшей ширмы для штабной работы придумать было нельзя. В толпе, которая ест пироги и обсуждает парад, человек с банкой никому не интересен, тем более хозяин двора. У него в руках вечно что-нибудь да есть.

Я улыбался гостям, кивал на комплименты пирогам и вёл собственный обход. Вводные раздавались тихо, по одному адресату за раз. Паскаля я вычислил у забора, по лёгкой ряби на досках, там, где доски шли чуть более гладкими, чем им положено.

— Смена задачи, — сказал я в сторону ряби, разглядывая при этом очередь к пирогам. — Пчелу мы взяли, наблюдение снимаю. Наши здания стоят окна в окна, с твоей верхотуры их зал и чёрный ход видны, как на ладони. Сядь и считай. Что выносят и сколько машин. Кто командует погрузкой.

— Понял, шеф. Веду, — рябь стекла по доскам вниз, перелилась через край забора и пропала. Разведка ушла на новую позицию так, что даже я, знавший, куда смотреть, потерял её на втором метре.

Пуховика я перехватил на дальнем повороте его караульного маршрута. Барс шёл вдоль ограды тем же размеренным шагом, что и утром, дети от него отстали, переключившись на пироги.

— Периметр держим до самого конца, — сказал я, присев и поправив ему шлейку. — До последнего гостя. Потом отдых и двойной ужин.

«…держу… хожу… чужих нет… банку с той пчелой унеси, она мне спину сверлит…»

— Уже несу, — согласился я.

Спину она сверлила и мне. Пленница сидела на дне банки всё в той же позе, крылья сложены, голова к стеклу, и с каждым взглядом на неё все становилось понятнее.

В стационар я прошёл через заднюю дверь, отгородив банку локтем от случайных глаз. Внутри стояла прохладная тишина, гул двора сюда доходил приглушённым, как шум прибоя из-за дюны. Феликс влетел следом через форточку и занял верхнюю жёрдочку. Алый бант при этом манёвре даже не шелохнулся, завязывала его Любовь Степановна на совесть.

Банку я поставил на стальную полку, подальше от окна, и повернул этикеткой к стене.

— Принимай арестанта, комендант. Содержание строгое. Банку не открывать и никого к ней не подпускать. Если начнёт что-то делать, хоть что-нибудь, зови меня немедленно.

Феликс спланировал ниже, на спинку стула напротив полки, осмотрел пленницу одним глазом, потом вторым. Осмотр вышел долгим, вдумчивым, с наклоном головы в обе стороны.

— Задержанный будет содержаться по всей строгости режима, — произнёс он вполголоса, с глубоким мрачным удовлетворением. — Давно пора было завести в этом учреждении гауптвахту. Я весь день терплю на шее это буржуазное излишество и молчу. Государственная задача мне положена по совокупности заслуг.

— Считай, что заслужил.

— Ступайте, товарищ главврач, — Феликс капитально устроился на спинке стула. — Праздник требует руководства. Объект под охраной.

Пчела за стеклом медленно, всем корпусом развернулась к нему. Феликс сузил зрачки, эти двое явно нашли друг друга, и оставлять их наедине было даже спокойнее, чем вешать на банку замок.

Двор встретил меня гулом, в котором не было ни одной тревожной ноты. Аркадий колдовал над своими лотками в дальнем углу, на коленях, с термометром, и по его сосредоточенной спине читалось, что до готовности смеси осталось недолго. Очередь к Василисе не убывала. Гундосов, окончательно потерявший ведомственный вид, сидел на лавке с мейн-куном на коленях и что-то ему рассказывал.

Я кивнул паре знакомых, похвалил чьего-то хорька и никуда не торопясь, вышел в тихий тёмный угол двора, между складом пустых коробов и стеной. Тем самым, где мы брали пчелу.

Телефон я достал уже в тени.

Гольдман ответил после второго гудка, и по ровности его голоса было понятно, что вечер у него рабочий.

— Михаил Алексеевич. Слушаю.

— Давид Маркович, — сказал я. — Короткий доклад, у соседей напротив нездоровое движение. Началось днём, идёт до сих пор. Выносят коробки, у торца две машины с открытыми багажниками. Грузятся в открытую, темп высокий. Похоже на подготовку крупной пакости к нашему открытию. Либо на вывоз оборудования.

Пауза на том конце вышла короткой, в один вдох.

— Это бегство, Михаил Алексеевич, — сказал спокойно Гольдман. — Ваши соседи бегут.

Стена передо мной была обычной, кирпичной, но некоторое время я изучал её, как рентгеновский снимок.

— Поясните.

— Поясняю. Сегодня утром машина заработала на полную мощность. С полудня счета всей их сети заморожены, по всем юридическим лицам. В двух региональных филиалах прямо сейчас идёт выемка документов, люди работают аккуратно и с полномочиями. Ваш знакомый посредник по кличке Маклер даёт показания. Охотно даёт, подробно, нужным людям и под протокол. Ему объяснили арифметику, и он оказался способным.

Голос у Гольдмана оставался ровным, без торжества.

— Они собирались уходить красиво, — продолжил он. — По графику, через три недели, собрав предоплаты по всей сети до последнего рубля. Билеты, полагаю, уже куплены. А теперь их расписание сгорело. Они бегут раньше собственного плана, бросая всё тяжёлое, и спасают то, что помещается в багажник. Коробки, которые вы видите, это касса и документы. Капсулы они не увезут. Капсулы останутся стоять уликами.

Я слушал, и тревога, с которой я набирал номер, сконвертировалась на глазах в другую валюту. В холодный рабочий азарт. Я носил в голове календарь чужой аферы, считал дни до первых сбоев разогнанных Ядер и прикидывал, сколько зверей успеет пройти через их капсулы. Календарь только что порвали.

— Насколько велик шанс, что они уйдут? — спросил я.

— Ненулевой, — Гольдман ответил без паузы, врать он не считал нужным. — Граница большая, деньги у них пока есть. Но это уже вопрос техники и времени, мои люди им занимаются. Для вас важно другое. Сети больше нет. Предоплаты заморожены, филиалы встали. Головной офис вы наблюдаете из окна в его последний рабочий день. Волну пациентов после их процедур это, к сожалению, уже не отменит, кот той дамы в жемчуге через капсулу прошёл. Но новых не будет.

— Понял вас, — сказал я, и добавил: — Спасибо, Давид Маркович.

— Не за что, Михаил Алексеевич. Вы принесли мне интереснейшее дело, я давно так не работал, — в его голосе мелькнуло что-то живое и тут же исчезло. — У меня всё. Работайте спокойно, Михаил Алексеевич. И запускайте свой салют.

Гудки.

Про салют я ему не рассказывал.

Возьми на заметку, Покровский. Глаз у этого человека в нашем дворе больше, чем у пойманной пчелы.

Некоторое время я стоял, глядя на тёмную кирпичную кладку, и переваривал этот последний штрих. Потом убрал телефон, вышел из тени на свет гирлянды и через весь двор, поверх голов, нашёл взглядом Аркадия.

Аркадий вопросительно поднял брови. Я кивнул.

Салют начался без объявления, это было правильнее любого конферанса.

Аркадий поднялся с колен, вытер руки ветошью и поднёс к первому лотку тонкий стержень активатора. Движение вышло скупым, рабочим. Так хороший хирург делает первый разрез, хотя публика в этот момент смотрела на него всем двором.

Над лотком поднялся столб мягкого изумрудного света и раскрылся в тёмном небе широким медленным куполом.

Двор ахнул одним общим выдохом и замер.

Всполох раскрывался в полной тишине. Он неторопливо цвёл над головами, как цветут только очень уверенные в себе растения, переливался от изумрудного к глубокому малахитовому и таял без дыма и без запаха пороха.

Следом пошёл янтарный заряд тёплого медового оттенка, два купола на мгновение повисли рядом, окрасив запрокинутые лица двора в цвета, которых у августовского неба не бывает.

Дети сидели на плечах у отцов и молчали, что для детей на празднике является высшей формой восторга. У стойки Василисы упал недолитый стакан, и никто этого даже не заметил.

Я стоял у крыльца и смотрел на свой двор.

Любовь Степановна замерла в первом ряду с надкушенным пирожком в руке, про который она забыла, и по её щекам, не встречая никакого сопротивления, шли слёзы. Гундосов снял очки. Без очков ведущий специалист отдела благоустройства оказался человеком лет пятидесяти с лицом мальчишки, которого впервые взяли на настоящий салют, папка его лежала на лавке под пиджаком, и о ней он не вспоминал.

Смолина стояла чуть в стороне от всех, запрокинув голову, рабочее выражение сошло с её лица целиком. Осталось оттаявшее, домашнее выражение, какого я у неё не видел ни разу за все месяцы. Человек шёл по морозу очень долго и только что вошёл в тёплый дом.

Панкратыч, забыв про пироги и про пойманную пчелу, стоял, обнимая Валентину Степановну за плечи, его лапища лежала там бережно, почти невесомо. Валентина Степановна прислонилась к нему, и оба смотрели вверх.

Пуховик на периметре остановился, сел и поднял морду к переливам света. Иней на его усах ловил цветные отсветы и горел крошечными изумрудными точками.

«…светло… красиво… стая рядом… хороший день…»

Хороший, согласился я молча. Очень хороший.

Аркадий тем временем работал. Заряды уходили вверх в его собственном, выверенном ритме, с паузами, после которых каждый новый купол казался ярче предыдущего, по этим паузам было слышно мастера.

К середине программы он выпустил сиреневый, глубокого вечернего тона, и весь двор, от столов до крыш соседних домов, стал сиреневым, как внутренность огромного колокольчика.

Под этим светом я перевёл взгляд через дорогу.

За пустой витриной с золотыми буквами шла погрузка. Флаберович и Якубс, оба лично, без грузчиков, таскали коробки к машинам, цветные отсветы нашего салюта ложились на их спины и на распахнутые багажники машин.

Якубс уронил коробку, присел, сгрёб рассыпавшееся в охапку. Флаберович что-то орал ему, прижимая телефон плечом к уху, и даже через дорогу, без единого слова, в его позе читалась паника.

Праздник моего двора освещал их бегство самым красивым светом этого года.

Я посмотрел на них, улыбнулся одними глазами и вернул взгляд к небу над своим двором, где как раз раскрывался новый янтарный купол.

Финальный заряд Аркадий выпустил двойным. Изумрудный и янтарный раскрылись одновременно, вложенные один в другой, повисели над кварталом и стекли вниз медленным цветным дождём, который погас, не долетев до крыш.

Темнота продержалась один удар сердца.

Потом двор взорвался. Аплодировал весь квартал, стоя и в полную силу. Свистели мальчишки, кто-то стучал ложкой по кружке, и Аркадий, стоявший у пустых лотков, растерянно вытирал руки ветошью, не зная, куда девать лицо.

Овация шла ему, и по нему было видно, что с этим объёмом признания он встретился впервые в жизни.

Будущий король рынка сделал шаг и неловко, по-мальчишески, поклонился.

Расходился народ долго.

У ворот прощались и благодарили, записывались на приём. Спор о лучшем звере парада дошёл до самых ворот и там продолжился. Панкратыч повёл Валентину Степановну домой, неся её пустые короба, походка у него была такая, что короба могли весить тонну.

К позднему вечеру двор почти опустел. Гирлянда горела над пустыми столами, ещё держался самый стойкий хвост праздника, с десяток гостей, которым никак не прощалось.

Женщина с кошачьей переноской дожидалась такси и обсуждала с соседкой запись на прививки. Пожилая пара досматривала стену историй, фотография за фотографией. Гундосов, забравший с лавки папку и пиджак, прощался уже третий раз, с каждым разом всё менее ведомственно, уходить ему, судя по всему, отчаянно не хотелось. Посреди двора, среди сдвинутых лавок, собрались свои.

Ксюша сидела на лавке, привалившись к Сане, и держала в руках остывший какао от Василисы. Саня что-то рассказывал Денисову, размахивая руками на пониженных оборотах, у него уже толком выходило только шёпотом.

Денисов слушал, сняв бейдж «Администратор» и глядя перед собой с тихим недоверием человека, у которого всё получилось. Смолина сидела с краю, с чашкой, и никуда не уходила, что говорило о ней больше любых слов. Любовь Степановна пересчитывала оставшиеся памятки и сворачивала полотенца.

Усталость навалилась разом и накрыла, как тяжёлое одеяло. Клиника расширена и открыта. Квартал наш. Праздник войдёт в историю района, и завтра о нём будут рассказывать.

Сверху спланировал Феликс, сделал круг и сел мне на плечо, чего себе почти никогда не позволял. Бант всё ещё висел у него на шее. Наклонившись к моему уху, комендант произнёс тихо, только для меня:

— Ради такого триумфа рабочего класса, товарищ главврач, можно потерпеть даже бант и обет молчания.

Он снялся с плеча раньше, чем я успел ответить, и улетел в сторону стационара, к арестанту. На душе у меня стало тепло, которое выдают только очень колючие существа и только в очень редкие дни.

Подошла Олеся. Васильковое платье в свете гирлянды стало глубже, темнее, и весь этот длинный день она прошла так, как обещала, гостьей, ни разу не встав к столам помогать, что стоило ей, я видел, серьёзной внутренней борьбы.

— Клинику открыл? — спросила она.

— Открыл.

— Значит, с тебя ресторан.

Вексель был предъявлен к оплате, с процентами, при свидетелях. Я посмотрел на неё и впервые за долгие месяцы не стал говорить «потом».

— Суббота, — сказал я. — Ресторан на набережной. Столик закажу завтра с утра.

Олеся моргнула. Она готовилась торговаться, это было видно по заготовленному прищуру, заготовка пропала зря.

— Запомни, ты сам назвал день, — она рассмеялась, счастливо и легко, и этот смех был лучшим итогом дня.

И в это самое время со стороны улицы раздался визг.

Звук резал вечер, как циркулярная пила, он нёсся к нам от улицы во двор пулей влетел мини-пиг. Маленькая розовая свинка неслась по асфальту через весь двор, отчаянно лавируя между ног последних гостей. Копытца выбивали по асфальту истерическую дробь.

Она визжала на бегу. А потом набрала воздуха, и визг сложился в слова.

— Помогите! Убивают! Меня на бекон пустить хотят! Я компаньон, у меня паспорт! Спасите!

Человеческие слова. Громкие и отчётливые, на весь двор.

Хвост праздника застыл у ворот. Женщина с переноской так и осталась с приподнятой в прощальном жесте рукой. Пожилая пара у стены историй синхронно обернулась. Гундосов застыл на полуслове своего третьего прощания, и папка поползла у него из-под локтя.

Рядом со мной коротко втянула воздух Олеся. Ксюша окаменела. Саня оборвал рассказ. Денисов медленно поднялся с лавки. Любовь Степановна прижала стопку памяток к груди и смотрела на мини-пига.

Свинка домчалась до середины двора, увидела меня и рванула напрямик, продолжая орать про бекон и спасение.

От авторов:

Дорогие читатели!

Огромное спасибо каждому из Вас за поддержку серии!