Глава 1

У меня была доля секунды. Может, две.

Шок — это состояние с коротким сроком годности. Пока он держится, люди видят и не понимают. Потом понимание догоняет, и вот тогда уже ничего не переиграешь. Эту механику я знал по приёмному покою, по владельцам, которым сообщают диагноз, и внутренний секундомер уже отсчитывал, сколько осталось до конца чужого шока.

Работаем, Покровский.

Тело сработало раньше, чем голова закончила расчёт. Два шага наперерез, с той самой неторопливой уверенностью хозяина праздника, у которого всё идёт по программе, присед, руки под грудную клетку. Свинка влетела в захват на полном ходу, копытца проскребли по моему рукаву, я поднял её, прижал к груди, разворачиваясь к гостям спиной.

Ужас в маленьком тельце стоял такой, что его было слышно ладонями. Сердце молотило под рёбрами швейной машинкой, пущенной вразнос.

Я наклонил голову и шепнул ей в самое ухо, одними губами:

— Молчи. Молчи. Притворись обычной свиньёй.

Она поперхнулась очередным воплем. Втянула голову в плечи, вжалась в мою куртку и замолчала так резко, будто внутри щёлкнули тумблером.

А за моей спиной уже работал Саня.

Соображал он в такие моменты быстрее всех нас, потому что думать не пытался в принципе, шёл на одних рефлексах. Краем глаза я поймал, как он выхватывает из кармана свой потрепанный диктофон, взлетает на ближайший стул и вскидывает руку с диктофоном над головой, как факел. И откуда у него только такая аппаратура?

Щелчок кнопки прозвучал на весь двор.

— А-а-а, попались! — заорал Саня голосом прожжённого тамады, у которого пошёл коронный номер. — Финальный розыгрыш вечера! Записанный голос! Наша клиника может всё, даже научить хрюкать по-человечески!

И отвесил поклон. Потом второй, в другую сторону, шутовской, с рукой у сердца.

Двор висел на волоске.

Я стоял к гостям спиной, гладил дрожащую свинку и слушал. Потом кто-то хохотнул. Неуверенно, пробуя. Следом рассмеялась женщина с переноской, и волосок оборвался в нужную сторону.

— Ну разыграли, а! — крикнул мужской голос. — А я ведь поверил!

— Запись-то откуда такая натуральная?

— Так у них тут звери учёные, ты парад видел?

Двор взорвался аплодисментами, третий раз за вечер. Гости, за день накормленные пирогами и добитые салютом, поверили охотно и с удовольствием, чудо в этом дворе к вечеру стало жанром программы. Саня раскланивался со стула, сорвал персональное «браво» и спрыгнул только тогда, когда хлопки пошли на убыль.

Катастрофу переодели в аттракцион.

Отдельной строкой в моей внутренней бухгалтерии прошёл сам исполнитель. Некоторое время назад этот человек пытался наехать на журналистку выдуманными бандитами и чуть не заработал статью.

Сегодня он за один вдох сочинил легенду, накрывшую невозможное событие при дюжине свидетелей, и продал её так, что попросили добавки. Рост квалификации следовало бы отметить премией, и я мысленно её выписал.

Свинка мелко дрожала у меня на руках и молчала, изо всех сил притворяясь свиньёй.

Провожали гостей всей командой, улыбки у команды были каменные, парадного образца.

Ксюша щебетала у ворот про запись на приём, только я слышал, что щебет идёт на полтона выше обычного. Денисов раздавал визитки движениями хорошо смазанного автомата.

Олеся встала рядом со мной, положила ладонь свинке на спину, и дрожь под этой тёплой ладонью пошла на убыль. Вслух Олеся не сказала ни слова, вопросы она умела откладывать лучше любого из нас.

Гундосов уходил последним и в полном восторге.

— Ну вы даёте! — он тряс мою свободную руку двумя своими, и от ведомственного человека в нём к этому часу ничего не осталось. — И салют, и свинья говорящая! Праздник, высший разряд! Я такого… я, честно говоря, никогда такого…

Он махнул рукой, забрал с лавки папку с пиджаком и отбыл, оборачиваясь через шаг.

Олеся задержалась последней. Посмотрела на свинку у меня на руках, на моё лицо, всё поняла по обоим и вслух подвела итог одной фразой:

— Суббота в силе. Остальное потом.

И ушла, оставив меня с этим «потом» со всей его развёрнутой описью, которая явно ждала меня дома.

Выдох прошёл по двору общей волной. У меня опустились плечи, Саня сполз на стул, на котором только что стоял, и вытер лоб рукавом.

— Ой, — тихо сказала Ксюша.

И прижала ладонь ко рту.

Все обернулись по её взгляду.

Посреди опустевшего двора, в двух метрах от меня, стояла Любовь Степановна. Со стопкой полотенец в руках, которую она так и не донесла до сумки.

Она стояла слишком близко к «розыгрышу». Ближе всех. Она не хлопала, и я вспомнил это сейчас со всей отчётливостью. Пока двор аплодировал, она смотрела. На свинку. На её глаза на её рот, который двигался в такт словам так, как не двигается ни у одной записи.

Над нами повисла тяжёлая, звенящая пауза.

Любовь Степановна перевела взгляд со свинки на меня и смотрела молча, без испуга, крика, с одним только большим и серьёзным вопросом во весь свой невеликий рост.

Врать этой женщине в лицо я не стал бы даже под протокол. Не хотел. Моя интуиция подсказывала что она добрый человек. И не заслуживает такого.

Я молча кивнул в сторону дверей клиники, «идемте внутрь».

В приёмной я запер дверь и опустил жалюзи. Команда просочилась следом и рассредоточилась по помещению. Ксюша, не дожидаясь команды, ушла в подсобку ставить чайник, разговор предстоял из тех, под которые нужен чай.

Любовь Степановна стояла посреди приёмной с полотенцами и ждала.

Вариант с дожиманием легенды у меня имелся, сослаться на усталость и на запись высокого класса. Женщина она была вежливая и, скорее всего, сделала бы вид, что поверила.

Только вот эта женщина кормила нас пирожками, насмерть стояла у стойки против скандалистов и звала каждого зверя в стационаре «дитём». Скармливать ей акустику двора было бы подлостью того сорта, который потом не отмывается.

Да и бессмысленно. Глаза у неё были умные.

Я посадил свинку в кресло для посетителей, укрыл её пледом со спинки и коротко кивнул жёрдочке у окна.

Феликс ждал этого кивка весь вечер. Он расправил крылья во весь их немалый размах, снялся с жёрдочки и плавно, с достоинством флагманского корабля, спланировал на стойку регистрации, точно напротив Любови Степановны. Алый бант на его шее алел парадно и уместно.

— Здравствуйте, Любовь Степановна, — произнёс он своим скрипучим голосом старого профессора.

Стало очень тихо. Саня перестал дышать.

Любовь Степановна смотрела на сову. Сова смотрела на Любовь Степановну. Потом рука с полотенцами медленно начала опускаться, и они чуть не упали.

— Тю ты… — сказала она слабым голосом. — Чудо-юдо пернатое. Я ж чуяла, шо ты смотришь на меня, как участковый…

— Попрошу без оскорблений, — с достоинством отозвался Феликс. — Я осуществлял надзор в интересах коллектива.

— Он у нас комендант, — пояснил я. — Ночная охрана, дисциплина и идеология.

Любовь Степановна перевела дыхание ещё раз, я видел, как за её глазами с хорошей скоростью идёт пересборка мира. Заняла она секунд десять. Потом ее взгляд упал на кресло, где под пледом сидела свинка, и пересборка закончилась, уступив место инстинкту, который был у этой женщины базовым и несущим.

— А дитё-то кормлено? — она уже шла к креслу, на ходу сгружая полотенца на стойку. — Хоспади, худющая же, кости торчат, смотреть больно!

Свинка вжалась в плед, но взгляд её, впервые за вечер, стал осмысленно-оценивающим. Голос она опознала безошибочно, такими голосами в её мире, судя по всему, говорила еда.

— Покормим, — сказал я. — Сначала осмотр.

Их стеллажа за спиной Любви Степановны проступил Паскаль. Кирпичный узор стёк с его боков, хамелеон налился штатной зеленью, повернул один глаз на меня, второй на новопосвящённую и отвесил ей лёгкий поклон всем корпусом.

— Мадам.

— Шоб тебя… — Любовь Степановна ухватилась за стойку. — Та сколько ж вас тут таких⁈

— Двое говорящих, — ответил я. — Теперь, видимо, трое. Паскаль, доклад.

— Есть доклад, — Паскаль перетёк на край полки, поближе. — Соседи закончились, шеф. Обе машины ушли час назад, гружёные под крышку, свет погашен по всему зданию. Внутри пусто, я до последнего смотрел. Уехали, как на пожар.

— Принято. Молодец. Ужин заслужил.

— Двойной, — уточнил Паскаль и на всякий случай замер в выжидательной окраске.

— Двойной, — согласился я, и хамелеон удовлетворённо слился с полкой.

Любовь Степановна следила за этим диалогом, держась за стойку, и по её лицу было видно, что пересборка мира пошла по второму кругу.

Ксюша принесла чай, чашку Любовь Степановна взяла машинально. Феликс со стойки перебрался поближе, на спинку соседнего стула, надзор за процедурой посвящения он считал своей прямой обязанностью.

Я пододвинул ей стул, дождался, пока она сядет, и коротко, без лишних подробностей, объяснил главное. Говорящие звери существуют. По бумагам их не существует, и это вопрос их жизни.

Любая огласка, любой слух, любое «а вот у нас в клинике» в очереди за хлебом кончается для них лабораторией или хуже. Поэтому все молчали, и здесь не было недоверия лично к ней, был железный протокол, одинаковый для всех.

Любовь Степановна слушала, поджав губы, и губы сжимались всё твёрже. К концу моей речи передо мной сидел уже совершенно другой человек. Испуг сошёл. Осталась немолодая женщина с прямой спиной.

— Поняла я тебя, Михаил Алексеевич, — сказала она. — Всё поняла. От меня про это дитё, — кивок на свинку, — и про этих, — кивок на Феликса с Паскалем, — никто не услышит. Та шо я, не понимаю, шо ли. Семья, она семья и есть.

Слово было сказано таким тоном, что сомневаться в нём не приходилось. Этот сарафан не разносил чужих тайн, он их хоронил.

— Ну всё, — Любовь Степановна поднялась и решительно засучила рукава. — Наговорились. Дитё голодное сидит, а мы тут заседаем, как в собесе. Каша у нас с обеда осталась, я гляну.

И ушла в подсобку, на ходу прикидывая вслух, разводить ли кашу молоком.

Дверь за ней прикрылась, и в приёмной осталось общее ощущение, что самый рискованный экзамен этого вечера только что сдали на отлично. Причём сдавали его мы.

Феликс на стойке проводил её задумчивым поворотом головы.

— Достойная женщина, — вынес он вердикт. — Идеологически близкая. Я всегда это утверждал.

— Ты утверждал, что она смотрит на тебя, как на курицу для бульона.

— Я пересмотрел позицию, — ответил Феликс.

В смотровой свинка на столе перестала быть загадкой вечера и стала пациентом.

Смолина встала напротив, по другую сторону стола, и мы пошли по ней в четыре руки, в том молчаливом рабочем ритме, который у нас сложился. Я веду осмотр, она фиксирует и подаёт.

Картина складывалась быстрая и невесёлая.

Истощение сильное, рёбра читались под кожей без всякой пальпации, холка запала. Кожная складка на загривке расправлялась с ленцой. Обезвоживание, и не первого дня.

— Тургор снижен, слизистые суховаты, — Смолина писала, козырьком заслонив блокнот от света. — Капаем?

— Капаем. Физраствор с витаминной добавкой, объём по весу, вес… — я прикинул на руках, — килограммов девять. Должно быть тринадцать.

Температура держалась в норме, сердце после ужаса вернулось к разумным ста двадцати, лёгкие слушались чисто. Возраст по зубам выходил года полтора, самый расцвет. То есть до побега это было ухоженное, кормленое животное, и превратить такое в девять килограммов страха можно только очень целенаправленной работой.

Хуже всего были ноги. Подушечки копытец оказались стёрты до крови, все четыре, с забившейся в трещины серой пылью, и по характеру этих потёртостей читался маршрут. Асфальт. Много асфальта, местами гравий, и ни одного дня отдыха. Она бежала долго, несколько дней самое меньшее.

— Побоев нет, — Смолина аккуратно, почти невесомо прошла пальцами по бокам, по хребту. — Ни гематом, ни старых рубцов. Её никто не бил.

— Её никто не бил, — согласился я. — Просто довели до того, что она предпочла асфальт.

Свинка лежала смирно и позволяла с собой делать всё. На чужие руки она реагировала единственным способом, который у неё остался, при каждом резком звуке сжималась в тугой комок и зажмурившись пережидала. Ксюша за дверью уронила лоток, и пациентка сложилась вдвое так, что у меня заныло где-то за грудиной.

Вопросов я ей не задавал. Решил оставить до утра.

Саня, просочившийся в смотровую под предлогом «подержать, если что», уже набрал воздуха для первого «слышь, а ты откуда», я остановил его поднятой ладонью.

— Сначала сон, еда, безопасность. Вопросы утром.

— Так интересно же…

— Утром, Саня. Она неделю бежала от кого-то, кому также было интересно.

Саня посмотрел на сжавшийся розовый комок, осёкся и молча встал к столу подавать бинты.

Дальше пошла рутина, она, как обычно, лечила всех присутствующих разом. Мягкий катетер в ушную вену, со второй попытки, вены у неё от обезвоживания были нитками. Тёплый физраствор, капля за каплей. Подушечки промыли, обработали, и Смолина забинтовала все четыре копытца аккуратными белыми носочками, с той хирургической красотой, по которой её вышколенную школу было видно издалека.

Под конец процедур в смотровую вплыла Любовь Степановна с мисочкой.

— Каша, — объявила она. — Жиденькая, тёплая, на воде, с ложкой мёда. Я в дитячьих желудках понимаю, у меня внуки.

Мёд я мысленно одобрил, глюкоза сейчас была в тему. Желудок мой на запах тёплой каши отозвался солидарным урчанием, напомнив, что хозяин с самого салюта жил на одном эклере, выданном вне очереди.

В прошлой жизни за такой режим питания я читал лекции подчинённым. В этой сам ходил в злостных нарушителях, и лектора на меня, увы, не находилось. Мисочку поставили на стол, и свинка, уловив запах, впервые за вечер подняла голову.

Ела она страшно. Жадно, давясь и оглядываясь между глотками, как едят те, у кого отбирали еду. На середине миски глаза её поплыли, движения стали смазанными, она уснула, как засыпают на пределе, мордочкой почти в кашу. Организм получил еду, тепло и отключил всё остальное без согласования.

Мы перенесли её в стационар, в тёплый бокс с мягкой подстилкой, и пристроили лапы с белыми носочками на плед. Капельницу я закрепил рядом на штативе, до утра как раз докапает.

Пуховик поднялся со своего места без единого слова с моей стороны. Барс подошёл к боксу, примерился и лёг вплотную к стеклянной дверце, всем корпусом, положив морду на лапы. Пост был взят под охрану по личной инициативе часового.

«…спит… маленькая… боялась сильно, я слышу даже сквозь сон… пусть спит, я тут…»

— Ты тут, — подтвердил я и погасил в стационаре верхний свет, оставив дежурный.

Команда собралась у стойки, по лицам было видно, что спать никто пока не способен, день требовал итоговой планёрки.

— Итак, что мы имеем, — я взял кружку и облокотился на стойку. — Говорящий зверь. Пришлый, чужой, добежал до нас в состоянии, которое вы видели. Легенда с диктофоном сработала, Саня, отдельное спасибо, это было быстро и точно.

— Я гений, — скромно подтвердил Саня.

— Ты гений. Но диктофон спас нам вечер, а слухи по району всё равно пойдут. Зачем ты вообще его с собой таскаешь?

— Пха! Это же незаменимая вещь в наших делах, — резонно ответил Саня. — То Флаберсов подслушать, то клиента борзого записать. Был тут недавно один у Ксю…

— Так, ладно. С этим позже, — перебил я его. — Вернемся к вечеру. Кто-то перескажет жене, жена соседке, и через неделю половина квартала будет знать, что у Покровского на празднике свинья разговаривала. Как анекдот. Пусть как анекдот и ходит, опровергать ничего не будем, смеяться будем вместе со всеми.

Денисов кивнул и что-то пометил у себя. Ксюша сидела, обхватив кружку двумя руками, и смотрела на меня.

— Михаил Алексеевич, а она… откуда она вообще?

Вопрос вечера был задан, и уходить от него я не собирался. Я поставил кружку.

— Давайте сложим то, что у нас есть. Феликс, искусственная химера. Сделан в лаборатории, с вшитой речью и лозунгами, воспоминаний о месте изготовления особо нет. Паскаль — говорящий, модифицированный, из той же лаборатории. Теперь в наш двор своим ходом прибегает третье говорящее существо, истощённое, со стёртыми в кровь ногами, в ужасе от любого резкого звука.

Я обвёл их взглядом.

— Говорящие звери не берутся из ниоткуда. Они откуда-то бегут.

Тишина в приёмной встала плотная. Феликс на жёрдочке медленно выпрямился.

— И бегут они, судя по географии, откуда-то недалеко от нас, — продолжил я. — Двое дошли до этого двора. Случайность один раз бывает случайностью. Три говорящих зверя в одной точке города, это уже статистика, а у статистики всегда есть источник.

— И что мы будем делать? — тихо спросила Ксюша.

Я ответил не сразу. Прикинул ещё раз всё, что стояло за этим решением, наши лицензии и фальшстену, весь наш стаж хождения по краю. Прикинул и второе, банку на гауптвахте, дрожащий комок в боксе и Феликса, который не помнит, где его сделали.

— Мы найдём эту лабораторию.

Слова легли со своим весом, добавлять к ним пафоса не требовалось. Я всё же добавил одно уточнение:

— Там, откуда бегут такие, как Феликс и эта кроха, возможно остались другие. Вот и вся причина.

Феликс на жёрдочке вытянулся в струнку, боевым расчётом на смотру, и торжественно проскрипел:

— Данный курс партии является единственно верным и гуманистическим! Прошу занести в протокол моё полное одобрение и готовность к оперативной работе!

— Занесено, — сказал я.

— Искать будем тихо, — Денисов снял очки. — После сегодняшнего публичного визга, особенно тихо. Никаких расспросов по клиентам, никаких объявлений. Если её ищут, то ищут по следу, и след кончается у наших ворот.

— С запуском по поисковой работе прошу определиться, — не унимался Феликс. — Я располагаю ночным допуском и опытом наблюдения.

— Определимся завтра. Все направления, роли, по порядку и без самодеятельности, — последнее слово я адресовал сразу двоим, и Саня с Феликсом синхронно приняли вид оскорблённой невинности.

— Принято. Работаем тихо и от обороны. Разбор завтра, на свежие головы, — я оглядел команду, помятую и смертельно уставшую. — Всё. По домам.

Расходились медленно, как расходятся после очень длинных дней, когда тело уже дома, а голова ещё дописывает списки. Клинику я оставил на Феликса и Пуховика. Они должны были присмотреть за нашими гостями. В том, что они справятся, я не сомневался.

Утро после триумфа началось с того, что в клинику пришли все.

Никто никого не вызывал. У Ксюши по графику стояла смена с обеда, у Любови Степановны значился законный выходной, Смолина отработала вчера двойную норму, и тем не менее к девяти утра весь состав оказался на местах, стянутый сюда той силой, которая расписаний не читает.

После таких дней людей тянет туда, где всё случилось. Проверить, что случившееся никуда не делось.

Двор разбирали Ксюша с Саней, при них состоял Пухлежуй. Травоядная мохнатая сосиска подходила к делу ответственно, каждый снятый шарик Пухлежуй встречал у земли, обнюхивал и с сожалением отпускал, убедившись, что несъедобно.

К десятому шарику надежда в нём так и не умерла. Скручивали плакаты, снимали с гирлянды шарики, и по темпу работы было понятно, что спешить им никуда не хочется, шарики отвязывались с паузами на обсуждение каждого.

Смолина с Денисовым открыли приём. Первые пациенты пошли с самого утра, вчерашний фестиваль сработал, как сработала бы месячная рекламная кампания, и в журнале записи Денисов уже расставлял приоритеты.

Любовь Степановна заступила на пост за стойкой, и с этого поста она теперь смотрела на Феликса совершенно новым взглядом. Посвящённым.

Феликс под этим взглядом важно ёжился, приосанивался и поправлял клювом перья, делая вид, что ничего особенного не происходит, хотя перья он поправил за утро раз двенадцать.

Про ночного гостя ей рассказали ещё утром, шёпотом, и с этого момента дверь стационара находилась под её личным продовольственным патронажем. Каша сменилась там уже дважды.

В десятом часу Любовь Степановна подошла к жёрдочке Феликса с блюдечком.

— Кушай, — сказала она. — Мне передали, что ты мясо не ешь, так я эфирное зерно принесла. Птице такой комплекции надо кушать белок, там он хоть есть. Хоть растительный.

Феликс посмотрел на блюдечко. Потом на неё.

— Благодарю, — произнёс он с той особой сдержанностью, за которой у него пряталось сильное чувство. — Отмечаю образцовое понимание нужд личного состава.

И принял угощение. Не украдкой. По праву.

Колокольчик над дверью звякнул в самый разгар этой идиллии.

На пороге стоял Петрович. Зубр был в своей неизменной куртке, надетой, судя по голубому вороту, прямо поверх лабораторного халата, седой ёжик топорщился по-рабочему, и в руке висел знакомый целлофановый пакет, издавший при шаге тонкий стеклянный звяк.

Оглядел приёмную, стойку, свежепокрашенный проём в новое крыло. Кивнул сам себе.

— Ну. Показывайте хозяйство.

— Доброе, Петрович, — я вышел из-за стойки и пожал протянутую руку. Рукопожатие было крепкое, двумя руками не понадобилось, всё уже подписали в «Стекляшке».

— Доброе, — согласился он. — Я тут посчитал. Отпуск у меня неотгулянный, заявление я подал вчера, две недели мне никто не указ. Вот и поглядим за две недели, шо у вас тут за лаборатория и можно ли в ней работать человеку с руками.

Повёл я его через новое крыло, шёл он по нему, как приёмная комиссия из одного человека. Трогал подоконники, заглядывал в розетки, одобрительно хмыкнул на новую силовую линию и неодобрительно на щель под дверью.

Лаборатория встретила нас штабелями ящиков. Оборудование от Гольдмана прибыло ещё на неделе, вскрыть успели только половину, и Петрович, увидев этот фронт работ, заметно повеселел.

— Так, — он аккуратно поставил свой пакет на подоконник, отдельно от всего. — Инструмент есть? Монтировочка, отвёртки?

Инструмент нашёлся, и следующий час из лаборатории доносились скрип гвоздей, шорох упаковки и ворчание, по тональности которого я безошибочно определял степень удовольствия. На центрифуге ворчание достигло пика.

— Ах ты ж… — Петрович обошёл её кругом, огладил кожух, заглянул в паспорт прибора. — Получше, чем у нас в конторе была. Свежая серия, ротор на восемь гнёзд… Это где ж такую взяли?

— По случаю. С аукциона конфиската.

— Хороший случай, — оценил Петрович.

Спорить я не стал. Случай действительно ходил по знакомствам, носил фамилию Гольдман и стоил мне услуги без срока давности.

К полудню лаборатория начала походить на лабораторию. Приборы встали по столам, который Петрович выстраивал молча и без единого чертежа, по одному ему известной технологической логике, она читалась даже со стороны, всё мокрое к воде, всё точное от вибраций, всё дорогое от окна.

Последним он взял с подоконника свой пакет.

— Ваше, — сказал он. — Возвращаю, как обещал. В целости.

Из пакета одна за другой вышли пробирки. Те самые, подписанные «крупная эфирная ящерица», с кровью, которая едва не обрушила городскую лабораторию. Петрович выставил их в новенький лабораторный холодильник, в отдельный штатив, и закрыл дверцу с мягким чмоком уплотнителя.

— Вот теперь, — он вытер руки ветошью, — вот теперь можно работать. В своих стенах, без комиссий и крикуний. Что первое?

Первое у меня было готово со вчерашнего вечера.

Я принес банку из стационара.

Феликс сдал арестанта с рапортом, происшествий за ночь не зафиксировано, задержанный вёл себя тихо, к стеклу никто не подходил. По тому, с каким облегчением комендант покинул пост, я понял, что ночь наедине с этой тишиной далась ему тяжелее, чем он готов был признать.

В лаборатории я поставил банку на новенький стол, под яркую бестеневую лампу. Денисов и Петрович подошли с двух сторон.

Пленница сидела на дне. При появлении света она поднялась, неспешно проползла по стеклу вверх, до середины банки, и устроилась там, развернувшись к нам. Ко всем троим по очереди, с равномерностью поворотной камеры.

— Задачка со звёздочкой, — сказал я. — Вводная такая. Пчела появилась позавчера, вела меня двое суток, на мёд и сироп не реагировала вообще. Пасечник с сорокалетним стажем свою не признал и дал заключение: это работа. Пуховик её эмпатически не слышит. Совсем. Пустое место в форме пчелы.

— Весело, — сказал Денисов без всякого веселья.

— И главное условие, из банки, не выпускать. Ни при каких обстоятельствах. Что бы ни понадобилось для анализа, ищем способ сделать это через стекло. Кирилл, с тебя эфирограф. Пронеси банку через контур, посмотрим, есть ли у неё Ядро и что там вообще внутри, магия или техника. Пётр Петрович, лабораторная часть ваша.

— Контур возьмёт и через банку, — прикинул Денисов вслух. — Стекло даст помеху процентов пятнадцать, введу поправку. Модель Ядра, если оно там есть, получим быстро. Если его там нет, тоже узнаем, и это будет ответ поинтереснее.

— Вот именно, — сказал я.

— Через стекло, значит, — Петрович уже разглядывал банку, склонившись и уперев ладони в колени. — Стекло стандартное, поправку дадим… Погодите-ка.

Он выпрямился, прошёл вдоль свежесмонтированных полок, безошибочно выдернул из ещё не разобранной коробки мощную часовую лупу и вернулся к банке.

Смотрел он долго. Сначала с одной стороны, потом обошёл стол и зашёл с другой. Пчела не пряталась. Она сидела на стекле изнутри, расправив крылья в спокойную рабочую позицию, и позволяла себя разглядывать с терпением музейного экспоната.

Лицо Петровича по ходу осмотра менялось. Ушло утреннее довольство, ушла хозяйская хмыкающая деловитость. К концу осмотра над банкой стоял другой человек, из тех его годов, в которых были и комиссия, и «край бездны».

— Так, — сказал он медленно. — А вот это уже интересно, док…

— Что там?

Петрович не ответил. Он сменил угол, придвинул лампу и приник к лупе снова, по его сгорбленной над банкой спине было ясно, что торопить его сейчас бессмысленно.

Денисов вопросительно посмотрел на меня. Я качнул головой, работайте.

Дверь лаборатории я прикрыл за собой тихо, оставив за ней лампу, банку и двух специалистов, у одного из которых мрачнело лицо. Ответ дозреет, с такими вещами это вопрос часов.

А у меня в стационаре был пациент, который уже проснулся.

Я зашел внутрь. Там стоял покой того сорта, который не купишь ни за какие деньги, его можно только выстроить.

Работал кондиционер, ровно гудели лампы дневного дежурного света, из боксов по левой стороне на меня без интереса глянул вчерашний парадный гость, кролик с растянутой лапой, оставленный на сутки понаблюдаться.

У дальней стены, за которой дышало своё тепло, всё было спокойно, и я по многолетней привычке отметил это спокойствие отдельной строкой.

Свинка сидела в боксе на чистой подстилке. За ночь и утро её отпоили и откормили по всем правилам, капельница своё отработала, и разница была видна невооружённым глазом, бока перестали западать при каждом вдохе, глаза смотрели ясно.

Перебинтованные копытца в белых носочках отдыхали на сложенном пледе, и лежали они уже по-хозяйски, вразброс, как лежат лапы у зверя, который перестал быть готовым вскочить.

Пуховик поднял голову со своего поста у дверцы.

«…проснулась… ела… меня уже слышит, я ей тихо говорил, что тут не страшно…»

— Молодец, — сказал я ему вполголоса. — Подежурь у двери.

Барс поднялся, потянулся всем корпусом и перетёк к входу в стационар, где и улёгся, отрезав нас от остального мира.

За дверью, к слову, мир проявлял активность. Из-за неплотно прикрытой створки доносился отчётливый шёпот Сани «да тихо ты», сдавленное Ксюшино «я тихо!» и степенное дыхание Любови Степановны, которая даже не притворялась, что проходила мимо. Подслушивающая делегация заняла позиции.

Разгонять я их не стал. Захочет говорить при них, её право, а страху в этих троих не было ни на грамм.

Я взял табуретку, поставил её напротив бокса и сел. Не над пациенткой, вровень. Открыл дверцу и положил руки на колени, на виду.

Свинка смотрела на меня.

— Ну, — сказал я тихо. — Рассказывай. Откуда ты?

Она смотрела ещё некоторое время. Взгляд шёл по мне сверху вниз, по лицу, по рукам, которые вчера ловили её, бинтовали и не сделали ни разу больно. Я знал этот взгляд. Им смотрели на меня все, кого эти руки вытаскивали, от барсёнка из подворотни до чемпионов, и означал он всегда одно и то же. Доверие в чистом виде, без примесей, того безоговорочного сорта, который зверь выдаёт один раз и на всю жизнь.

Такой аванс надо отрабатывать. Я сидел неподвижно и ждал, торопить её было нельзя, у страха, из которого она выбиралась, свои сроки выветривания.

Свинка перенесла вес вперёд, ближе к открытой дверце, и заговорила. Тихо, но связно.

— Я сбежала из ужасного места…