Глава 12

— Да обычный, — Валерий заговорил быстро, глотая паузы. — Лет сорок. Может, сорок пять. Куртка серая. Или синяя, я не помню, я на секунду отвлёкся всего, там наши занимались, я на них смотрел…

— Вы вообще зачем на площадку поехали?

— Так группа же. Я приехал сказать, что мы месяц не занимаемся. Чтобы место не держали.

Словесный портрет распадался на ходу. Я слушал и отмечал то, что оставалось после вычитания. Средний рост, средний возраст, ни шрама, ни хромоты. Свидетель не смог припомнить даже цвет куртки, и это само по себе было характеристикой. Это значило лишь одно.

— Что он говорил?

— Что ищет хорошего специалиста. Так и сказал, для серьёзного зверя. Вежливый до жути, Михаил Алексеевич, я аж растерялся. Визитку не дал, я спросил, а он говорит, я пока присматриваюсь.

— Дословно, что спрашивал. Не пересказывайте своими словами.

Валерий засопел, вспоминая. Потом выдал, и вот тут я перестал переминаться у стекла.

— Спросил, какая у пса категория Ядра. Потом, делали ли хирургический доступ или обошлись капельницами. И кто оперировал.

Три вопроса подряд, все поставлены правильно. Владелец, который водит пса на площадку и лечит его по советам из интернета, таких слов не знает. Их знает человек, работавший в медицине, либо человек, которого проинструктировали перед выходом.

Дизель за стеклом спал, вытянув лапы, и грудная клетка у него ходила ровно. У задней лапы, привалившись боком, лежал Рогалик. На вибрацию телефона в начале разговора он поднял голову и посмотрел на меня с той же претензией, с какой смотрят на человека, шуршащего пакетом в театре. Работе мешали.

— Что вы ответили?

— Наврал! — сказал Валерий с гордостью. — Сказал, в области лечили, у частника, фамилию не помню. Ни слова про вас, честное слово, ни полслова!

В целом как я и думал — он врал сейчас, по телефону, мне. Голос шёл на полтона выше, паузы стояли не там, где им положено, и последние два слова он повторил дважды. Днём, глядя человеку в лицо, он врал ровно так же. Гость ушёл с площадки, зная всё, что хотел узнать.

— Валерий. Слушайте меня внимательно, я скажу один раз. Если он придёт ещё раз, вы с ним не разговариваете. Сошлитесь на занятость, извинитесь и уйдите. Сразу после этого звоните мне.

— Я могу его порасспросить! — оживился Валерий. — Ну, аккуратно, вроде как я сам ищу…

— Нет. Вы не будете его расспрашивать. Вы не следователь, и он это увидит по вашему первому же слову. Будьте скучным. Скучных не запоминают.

Валерий пообещал, попрощался трижды и отключился. Я убрал телефон и остался стоять у стекла палаты.

Картина складывалась простая и оттого неприятная. Через три дня после операции на площадку к владельцу приходит вежливый человек без примет и задаёт три точных вопроса.

Он не спрашивает, как здоровье собаки. А сразу — кто делал. Конкуренты из клиники через дорогу спрашивают про цены. Этот спрашивал про руки, и скорее такие вопросы задают те, кто отрабатывает город по списку, кто здесь берёт третью категорию без вывески.

Только зачем Валерию врать? Вывод тоже напрашивается сам собой.

Синдикат. Он, естественно, представился и просил Валерия ничего не говорить в клинике. Синдикат врал Валерию, Валерий мне, а мне приходится анализировать круговорот лжи на окраине Петербурга.

Желудок громко напомнил, что последний раз в него что-то попало в обед. Кофемашина в ординаторской стояла в двадцати шагах, а в холодильнике с надписью «не корм» лежала половина торта с вишней. Оба факта я отметил и оставил на потом.

Проверять эту версию было нечем и некогда. Я не знал имени, машины, просто один вежливый человек, знающий терминологию.

Не сейчас, Покровский. Во вторник утром сюда придёт комиссия, и если клиника её не переживёт, вежливому человеку останется искать пустое помещение с табличкой.

Я мысленно наклеил на разговор бирку «разобраться после вторника» и убрал в дальний ящик.

Дизель во сне дёрнул лапой. Рогалик переурчал на полтона ниже, придавил лапу основательнее и продолжил работу.

Я погасил в палате верхний свет, оставив дежурный. До полуночи оставалось два часа, а в полночь на объект заходил Алишер.

* * *

Саня основательно заступил на дежурство в половине двенадцатого.

При нём был термос, стул, фонарь длиной с предплечье и блокнот, в котором он собирался вести журнал смены. Стул он поставил у входа в старый стационар, так, чтобы просматривались обе двери. Фонарь положил на колени. Термос устроил под стулом.

Шефа отправили спать домой всей клиникой, единогласно, с формулировкой Любови Степановны, что главврач в понедельник должен быть с лицом, а не с этим вот. Объект оставался на Сане.

Алишер приехал без пяти двенадцать, с материалом, взятым ещё днём, и разгрузился. Профили, листы, рулоны шумки, виброподвесы в отдельном пакете. Работал он молча и быстро. Каркас встал за час, стойка к стойке, с шагом, который он ни разу не перемерил.

Саня пытался помогать.

Он подавал профиль не тем концом, придерживал лист там, где придерживать не требовалось, и один раз наступил на моток шумки. Алишер посмотрел на него, отставил инструмент и молча вручил ему коробку саморезов.

— Подавай.

Саня принял роль. Дальше он с сосредоточенным лицом, подавал по одному саморез. Алишер брал не глядя. Ритм у них сложился к третьему листу.

Пуховик лежал на пороге стационара, мордой к фальшстене, и на первый взгляд спал.

Саня вёл светскую беседу шёпотом. Про то, что настил в кафе он собирал трижды, и третий раз вышел ровно, про Марину, которая кормит его супом со сметаной, и что в этом кафе такое значит больше зарплаты, что вышивка золотыми нитками стоит недёшево и заказывать её нужно с умом.

Алишер отвечал редко и короткими словами. Саню это устраивало.

В двадцать минут четвёртого Пуховик поднял голову.

Барс не издал ни звука. Он поднялся, прошёл через стационар и сильно толкнул Санину коленку лбом.

— Сворачиваемся, — сказал Саня.

Через мгновение за фальшпанелью раздался тяжелый, долгий вздох, с низким призвуком, какого не бывает у собаки, кошки или человека. От вздоха панель тихо загудела.

Алишер собрал инструмент. Он смотал провод, уложил шуруповёрт в кофр, сгрёб в ведро обрезки профиля и накрыл начатый короб плёнкой. На панель он за всё это время не обернулся ни разу.

— Завтра доделаю, — сказал он от двери, — половина стоит.

Уже в проёме он оглянулся на Саню.

— Нормально работал, — сказал Алишер. — Молодец!

Саня расцвёл.

Дверь он запер на два оборота, подёргал ручку, посветил фонарём вдоль коридора и вернулся к своему стулу. Пуховик стоял посреди стационара и смотрел на него.

— Объект сдал под охрану, — шёпотом доложил Саня.

Барс подошёл к фальшстене, улёгся вплотную и положил морду на лапы.

* * *

Утро воскресенья началось с совещания, на которое звать никого не пришлось.

Ординаторская собрала всех к девяти. Смолина пришла из палаты, с планшетом. Денисов принёс папку и разложил перед собой бумаги. Любовь Степановна встала у кофемашины и оттуда следила за собранием, попутно нарезая остатки вишнёвого торта.

Повестка была одна.

— Сводка по пациенту, — Смолина повернула планшет ко мне, — утренние замеры.

[Вид: Угольный Волкодав |

Состояние: стабильное |

Целостность оболочки Ядра: 49% |

Регенерация: активна |

Прогноз до безопасного порога: 5–7 суток]

— Плюс три процента за сутки, — сказала она, — ровный график, без скачков. К вечеру вторника будет пятьдесят пять, самое большее пятьдесят семь. Порог шестьдесят пять. Домой к владельцу я его не отдам ни во вторник, ни в среду.

— Юридическая часть не изменилась, — Денисов снял очки, — боевой пёс третьей категории со свежими швами по эфирным каналам в помещении пет-пункта. Инспекция составляет акт на месте, дальше материалы уходят выше, и заявление о смене категории превращается в дело о работе вне категории.

Мы перебрали всё по третьему разу, и всё легло туда же, куда и вчера. Тупик остался со всех сторон.

— Ещё вариант, — сказала Смолина.

Она сказала это тем же голосом, каким зачитывала утренние показатели.

— У меня дома тихо. Стерильно, животных нет, людей тоже. Круглосуточный контроль, это я и есть. Забираем его ко мне.

Предложение я проверил с медицинской стороны. Перевозка от клиники до её дома занимала двадцать минут по городскому асфальту, с седацией по нижней границе и переносным питанием инфузомата. Условия дома гарантировали тишину, отсутствие раздражителей и ровную температуру. Контроль каждые два часа, руки врача, который ассистировал на этом самом Ядре.

Медицина сходилась лучше, чем в любом из четырёх наших вариантов.

Оставалась вторая часть, и её я сказал прямо.

— Екатерина Андреевна. Вы забираете домой тяжёлого пациента на неделю. Это ночи, инфузии по графику и уборка за шестидесятикилограммовым псом, который к среде начнёт проситься гулять.

— Михаил Алексеевич, — она посмотрела на меня, — у меня дома давно не хватало пациента.

Возразить на это было нечем, и я не стал.

Денисов поправил очки. За этим движением у него всегда шло то, что обдумано заранее.

— Я могу приезжать, — сказал он, — растворы, ночные дежурства, замены систем, что потребуется. Живу в двух остановках, у меня по вечерам всё равно реестры.

Я мысленно посчитал. Два хирурга на одного пса, оба видели его вскрытый контур своими глазами, оба знают, куда смотреть при первых признаках повторного каскада. Такого сопровождения не давал ни один стационар в городе.

— Принято, — сказал я, — оба будете участвовать.

От кофемашины донёсся выдох, полный такого облегчения, что Денисов вздрогнул.

— Вот те на, — сказала Любовь Степановна, — значит, пациента у нас во вторник нет.

Она уже шла к двери, на ходу проговаривая вслух.

— Оформляю переводом на индивидуальное наблюдение на дому, у меня и форма такая есть, я вчера нашла. И касса перестаёт быть анекдотом! Осмотр был, обработка была, пациент отбыл, вот вам и вся бухгалтерия! Пойду корма соберу в дорогу, у него ж рацион расписанный.

Дверь за ней закрылась.

Ксюша заглянула в ординаторскую, когда мы уже расходились, с планшетом наперевес.

— Михаил Алексеевич, — сказала она, — у меня по промзонам! Я всю ночь… ну, не всю, я до трёх сидела.

— Докладывай.

— Смотрите. Было сто пятьдесят два адреса по городу и ближним пригородам. Я прогнала их по трём фильтрам, как договаривались. Здание старше пятидесяти лет, минус шестьдесят один. Наличие подвального этажа по документам, минус ещё тридцать. И постоянно работающее тяжёлое оборудование, то есть цех, насосная, компрессорная, это минус двадцать два.

— Осталось?

— Тридцать девять, — сказала она и развернула ко мне экран, — я их выписала в столбик. Тридцать девять, Михаил Алексеевич.

Список я просмотрел сверху донизу. Тридцать девять строк, каждая с адресом и профилем предприятия. Ни одна из них мне ни о чём не говорила. Зато передо мной впервые лежала работа, которую можно делать руками.

— Отправь копию Денисову и убери в шкаф, — сказал я, — после вторника садимся отсеивать дальше.

— А по гулу можно ещё сузить, — Ксюша уже что-то помечала, — Паскаль сказал, гул был всегда. Значит, круглосуточное производство. Я в понедельник посмотрю режимы работы, там половина отвалится.

Она убежала, а я допил остывший кофе и поймал себя на том, что дышу ровно, впервые с пятницы.

Следующие два часа мы собирали пациента в дорогу.

Инфузомат Денисов перевёл на переносное питание, дважды проверил заряд, потому что первый раз показался ему подозрительно оптимистичным. Швы закрыли защитной попоной, стянув её по груди так, чтобы пёс не достал зубами.

Седацию Смолина посчитала по нижней границе, глубже усыплять зверя с оболочкой в половину нормы нельзя.

Из-за этого Дизель поехал в такси в полном сознании и с прекрасным настроением.

Шестьдесят килограммов оптимизма встали на все четыре лапы во дворе, потянули носом августовский воздух и решили, что везут его на тренировку.

К машине пёс шёл первым, натягивая поводок. У открытой двери он сориентировался мгновенно и попытался занять переднее сиденье, рядом с водителем, где по его представлениям и полагалось ехать серьёзному зверю.

Водитель посмотрел на приближающуюся чёрную голову и начал приподниматься.

— Разберёмся, — сказал я ему.

Разобралась Смолина. Она обошла машину с другой стороны, открыла заднюю дверь и села первой, устроившись у окна с планшетом на коленях.

Дизель немедленно передумал. Раз человек, который его лечит, сел назад, значит, сзади и есть правильное место. Пёс развернулся, взлетел на заднее сиденье и улёгся, положив голову Смолиной на колено, поверх планшета.

— Инфузомат мне на пол, — сказала она, не поднимая головы.

Провожать пациента вышли всей клиникой. Рогалик, снятый с поста у палаты и посаженный за порог нового крыла, отнёсся к этому плохо и урчал вслед на низкой обиженной ноте, с интонацией служебной записки, поданной по инстанции и оставшейся без ответа. Сотрудника отстранили от работы без объяснения причин.

Любовь Степановна догнала нас у машины и сунула в окно пакет.

— Тут корма по граммам, я по вашей же росписи отмерила, — сказала она Смолиной. — А это отдельно, пирожки. Это не пациенту, это вам. Вы теперь на выездном довольствии, дитё моё, а на выездном положено кормить.

Смолина открыла рот, закрыла и взяла пакет.

Ехали двадцать минут. Каждую яму я видел за сто метров, каждый трамвайный переезд пережил лично, а на светофоре у моста, когда водитель тронулся резче обычного, я сказал «плавнее, пожалуйста» голосом, которым обычно прошу ассистента не дёргать зажим. Водитель попался понимающий и дальше вёл машину с осторожностью, которой я от такси не ждал.

Дизель всю дорогу дышал Смолиной в затылок и один раз, на повороте, приложился носом к боковому стеклу, оставив на нём влажный отпечаток размером с блюдце.

— Это войдёт в лист наблюдений, — сказала Смолина.

Пока мы стояли на светофоре, я считал в уме другое. Такси до Смолиной, такси обратно, на хутор к Макарычу, в ведомство. За август набегала сумма, которой хватило бы на первый взнос за подержанный фургон. Все из-за того, что за животных всегда приходилось доплачивать.

Он закрывал бы перевозку зверей, закупку и поездки к заводчикам. Человек под этот фургон у меня уже был. Шумный такой, с правами и с полным отсутствием страха перед городским движением. Пункт «транспорт» я запомнил и отложил до вторника.

У подъезда Смолиной сидела соседка с газетой на коленях. Она проводила глазами процессию, глаза у неё округлялись. Врач с сумкой и огромный чёрный пёс в попоне, с трубкой, идущей к прибору.

— Добрый день, Раиса Ивановна, — сказала Смолина, проходя мимо.

Она сказала это настолько холодно, что соседка так и не задала вопрос, для которого уже набрала воздуха.

Наверху выяснилось, что готовилась она заранее.

Квартиру я представлял себе примерно и не ошибся, в ней был хирургический порядок. Угол гостиной у окна превратился в палату. Клеёнка, поверх неё чистая подстилка, штатив для инфузомата, привезённый ею с собой ещё вчера, лоток с растворами на журнальном столике, накрытый салфеткой.

Дизель обошёл комнату, обнюхал углы, вернулся и лёг на подстилку.

— Замеры каждые два часа, ночью в час и в пять, — сказала Смолина, — отчёт утром и вечером.

— Отчёт вечером, — поправил я, — утренний перед сменой. Ночью вы спите хотя бы четыре часа, иначе во вторник у меня выбывает врач.

— Принято, — сказала она.

Телефон звякнул уже на лестнице. Олеся: «Вечером приходи к Марине. Есть что показать».