Глава 13

К девяти вечера в квартире Смолиной стояла тишина, нарушаемая инфузоматом, отсчитывавшим капли с интервалом.

Комната к этому часу разделилась пополам. Одна половина осталась прежней, книжные полки, где ни одна книга не лежала поверх ряда, и плед на диване без единой складки.

Вторая половина стала палатой. Клеёнка со штативом, лоток с растворами под салфеткой. На подстилке чёрный пёс.

Смолина стояла с чашкой кофе и разглядывала эту границу.

— Вот и докатилась ты, Катя, — сказала она вслух, — из ведущей клиники Синдиката в подпольный лазарет с меховой сиделкой. Прячешь петов от ГосВетНадзора. Пошла по наклонной.

Голос при этом был совершенно ровным. Кофе она допила стоя, вымыла чашку и убрала её в шкаф. Потом села за стол и достала бумаги.

Лист наблюдений на пациента она вела по той самой форме, которой в клинике никто кроме нее не пользовался. Время, температура, частота дыхания. Скорость инфузии и целостность оболочки по утреннему замеру. Внизу графа примечаний.

В дверь позвонили в половине десятого.

За дверью стоял Денисов с пакетом. В нем лежали растворы и запасная система. Все три упаковки числились у него на довольствии с самого утра и спокойно доживали бы до понедельника, о чём оба знали, глядя друг на друга через порог.

— Вот капельницы, — сказал Денисов.

— Проходите.

Он прошёл на два шага и остановился. Она была в домашнем, в свитере с растянутыми рукавами, с убранными за уши волосами, и вид у неё в этом свитере был непривычный настолько, что Денисов посмотрел мимо, на пса. Несмотря на август, последние дни выдались достаточно прохладными. Еще и дожди снова начались.

— График висит на холодильнике, — сказала она.

— Хорошо. Я в понедельник вечером могу подъехать, — ответил Денисов.

— В понедельник вечером у нас прогон по комиссии, — сказала Смолина.

— После прогона, — сказал Денисов.

— После прогона будет двенадцатый час, — ответила Смолина.

— У меня нет утренней смены во вторник, — сказал Денисов и сам, кажется, удивился, что произнёс это вслух.

Дальше оба молчали. Смолина шагнула было к вешалке. Инфузомат в комнате пискнул, отработав объём, она ушла его перезапускать. Денисов остался в прихожей и рассматривал вешалку.

Она вернулась через минуту.

— Замеры каждые два часа, — сказала она, — если что, я позвоню.

— Звоните в любое время. Я всё равно…

— Реестры, — кивнула Смолина.

— Да, — согласился Денисов.

Он попрощался и вышел. Дверь закрылась.

На площадке между вторым и третьим этажом он остановился. Постоял, глядя на ступеньки под ногами. Развернулся, поднялся на два пролёта обратно, дошёл до её двери и встал перед ней, не поднимая руки к звонку. Простоял так какое-то время, повернулся и пошёл вниз, уже не останавливаясь.

С той стороны двери Смолина стояла у глазка. От глазка она отошла позже, чем требовала безопасность.

За столом она подтянула к себе неофициальный лист и дописала внизу, отдельной строкой, ниже всего, что относилось к собаке:

«Привёз растворы, которые могли ждать до завтра».

* * *

К Марине я пришёл к девяти, Олеся ждала меня у входа со двора, с ключом от новой двери.

— Приёмка работ, — объявила она, — прошу.

Каморка перестала ей быть. Пахло свежим деревом. Стены под окном обшили, утеплитель ушёл под обшивку, и снаружи от этого осталась ровная светлая плоскость. Настил стоял у стены, поднятый от пола на ладонь, с шагом лаг, при котором доска не играла под ногой. Я нажал на угол, проверяя.

В дальней части каморки, за перегородкой, обнаружилась скрытая зона, полумрак, вторая лежанка, вход через низкий проход, куда взрослый человек не сунется.

— Зона отдыха, — сказала Олеся, — по твоим требованиям. Гости туда не попадут физически.

Инструмент был разложен на верстаке по ранжиру, от шуруповёрта до карандаша. Опилки подметены. Обрезки бруса лежали в углу связанной стопкой.

Я прошёл по всей каморке ещё раз, теперь уже профессионально, и не нашёл, к чему прицепиться.

— Отличная работа, — сказал я.

— Сама в шоке, — призналась Олеся, — он тут третий раз настил перебирал. Я приходила в обед, он сидел на полу и мерил ладонью зазор.

В дверях каморки встала Марина с полотенцем через плечо, и голос у неё был возмущённый.

— Чего вы на него наговариваете-то всё время? Работал как человек, — сказала она, — пыль за собой убрал, в санитарную зону не совался. В два часа стучать прекратил, я его даже не просила второй раз. Нормальный он парень!

Олеся показала мне глазами на кухню. На краю стола стояла тарелка с недоеденным супом и стакан компота.

За два дня Саня добился в этом кафе того, чего официанты у Марины ждут годами. Его начали кормить. Все понятно.

Нормальный парень не заставил себя ждать.

— Смотрите, чё принёс!

Саня ввалился в каморку с пакетом размером с себя. Пакет был фирменный, плотный, с ленточками, из тех магазинов, куда я захожу раз в год и выхожу с чувством финансовой потери.

— Я подумал, — Саня уже разворачивал, — ну че они на голых досках-то будут. Надо ж по-человечески. Специально ездил.

Из пакета он достал роскошную лежанку, с бортиком, из плотной ткани приятного песочного цвета, с матрасом на молнии и съёмным чехлом. Вещь была дорогая, я определил цену с точностью до пятисот рублей и мысленно присвистнул.

Посреди бортика, крупно, золотыми нитками, шла вышивка.

«Грилень»

Олеся наклонилась ближе, прочитала ещё раз. Марина сняла с плеча полотенце.

Первым не выдержал я.

Смеялись мы втроём и долго, до слёз, до необходимости держаться за верстак. Олеся ушла к стене и сползла по ней на корточки. Марина хохотала басом, вытирая глаза тем самым полотенцем.

— Ну ты дурень, — выговорил я, — они грелени. Гре! От слова «греют», Саня. Не от гриля.

Саня стоял с лежанкой в руках. Он посмотрел на вышивку, перевёл взгляд на нас, и краска стремительно пошла у него от шеи вверх.

— Так на сайте… — сказал он тише, — я в поиске набирал, оно мне так и выдало…

— Оно тебе выдало по твоему же запросу.

— Я переделаю, — Саня уже заворачивал лежанку обратно в пакет, руки у него двигались слишком быстро. — Завтра отнесу, перешьют. Или новую возьму, у меня отложено.

— Стоять, — сказала Марина.

Она сказала это тем голосом, которым в этом зале останавливают пьяных, и Саня встал.

— Не слушай ты этих… серьёзных, — Марина забрала у него пакет и вытащила лежанку обратно. — Ты парень хороший, добрый. Не со зла делал, а от души, от души в этом городе редко кто чего делает. Пускай будет.

— Так там же с ошибкой…

— И пускай с ошибкой. Будем гостям загадку загадывать, правильно написано или нет. А кто вякнет, скажем, мы вас на внимательность проверяем. Кто заметил, тому скидка на компот.

Она положила лежанку на настил, расправила бортик и отступила, оценивая композицию.

Олеся поднялась с корточек, вытерла глаза и достала телефон.

— Так, — сказала она, — вношу. «Интерактив для гостей». Строкой в бизнес-план, отдельно.

— Чего вносишь? — не понял Саня.

— Твою вышивку. Она у меня теперь маркетингом становится, — сказала Олеся.

Саня посмотрел на лежанку, стоящую на его собственном настиле, на Марину, Олесю, которая уже что-то набирала в телефоне.

— Ну а чё, — сказал он, — я так и задумывал.

Домой в этот вечер я не пошёл. В полночь на объект заходил Алишер, вторая ночь, и на дежурство по клинике заступал человек, которому это дежурство обещали ещё в пятницу.

* * *

Дежурным во вторую ночь стройки заступил Петрович.

Он устроился в лаборатории, за своим столом, с кружкой чая и вечерней сводкой по реактивам. Дверь в коридор оставил открытой на ладонь, чтобы слышать стационар, а если точнее, чтобы слышать барса, который в этой клинике работал системой оповещения надёжнее любой сигнализации.

Из-за стены доносился ровный шорох работы. Алишер закрывал вторую половину короба.

В четверть первого на стол к Петровичу бесшумно опустился Феликс.

Сова приземлилась между кружкой и журналом реактивов, сложила крылья и уставилась на лаборанта янтарными глазами. Петрович отпил чаю и посмотрел в ответ.

— Провожу заполнение личного дела особо ценного специалиста, — объявил Феликс, — мероприятие плановое. Ваше личное дело в комендатуре отсутствует, что является недопустимым упущением.

— Ну заполняй, — сказал Петрович.

— Полное наименование должности по прежнему месту работы.

— Лаборант. Городская эфирная лаборатория. Сорок лет.— ответил Петрович.

— Сорок лет в одной организации, — Феликс щёлкнул клювом, — отмечаю стабильность, характеризующую положительно. Допуски?

— Первая форма по реактивам, вторая по приборам, — продолжил Петрович, — была ещё третья, её отменили вместе с отделом.

— Совмещения? Подработки? Связи с сомнительными структурами? — добавил Феликс.

— В молодости шабашил. — Петрович отставил кружку, — с отвёрткой. Ходил по конторам, чинил приборы по договорам, у кого регистратор встал, у кого центрифуга подшипник съела. Вечерами и по субботам. Дочка родилась, денег не хватало.

— Перечень организаций, — спросил Феликс.

— Птица, — сказал Петрович, — их было штук тридцать за десять лет. Я тебе половину названий не вспомню, они и сами давно закрылись. Была среди них и та самая кафедра, про которую я доку рассказывал. Насмотрелся я в те годы всякого.

Феликс переступил лапами по столу. Дальше он помолчал.

— Вопрос вне протокола, — сказал он, — личный. Вы работаете здесь третью неделю. Вы видели дракона, говорящих, изъятие импланта и сеанс. Вы не задали ни одного вопроса. С точки зрения безопасности объекта это подозрительно.

Петрович хмыкнул.

Всё это время он работал руками, потому что праздными они у него не бывали. Снял с полки лоток, достал дверцу Нюшиной кормушки, которую вчера сдали в ремонт по жалобе на скрип, и принялся разбирать петлю.

— Слушай сюда, птица. Кто спрашивает, того потом спрашивают в ответ. Приходят люди, садятся напротив и говорят, расскажите, пожалуйста, всё, что вам известно. И человек рассказывает, потому что ему известно.

Петля разошлась на две части. Петрович дунул на ось, потянулся за маслёнкой.

— Лаборант, который сорок лет видит чужие анализы, спит спокойно ровно до тех пор, пока не знает, чьи они. Пробирка без имени, и хорошо. Пробирка с именем, это уже твоё дело, и оно с тобой останется. Я так живу сорок лет.

— Это скромность? — уточнил Феликс.

— Это квалификация, — сказал Петрович.

Ось встала на место. Петрович собрал петлю, подвигал дверцу, послушал. Скрипа не было.

Феликс наблюдал за этой операцией сверху, склонив голову набок.

— Ремонт вне сметы, — сообщил он, — безвозмездно. Занесено в личное дело отдельной графой, с положительной характеристикой.

— Занеси, занеси. — сказал Петрович.

За фальшстеной, через два помещения, тяжело вздохнул Вэллор.

Феликс развернулся на звук всем корпусом. Петрович посмотрел на часы, висевшие над дверью лаборатории.

— Половина третьего, — сказал он, — рано ему. Ворочается.

В косяк постучали. Алишер стоял в дверях с кофром, весь в белой пыли от гипсокартона, закончил он на час раньше срока.

— Готово. Идём смотреть.

Короб стоял. От пола до потолка, сплошная светлая плоскость, в которой стык двери угадывался только на просвет, и то если знать, где искать. Алишер провёл ладонью по шву и отступил.

Петрович подошёл, примерился и ударил кулаком в середину плоскости.

Звук вышел глухой, короткий, без всякого отзвука, такой, какой даёт полуметровая кладка. Он ударил ещё раз, в стороне от первого, и третий раз внизу, у самого плинтуса.

— Монолит, — сказал он.

— Виброподвесы, — ответил Алишер, — и шумка в два слоя.

Петрович кивнул. Алишер кивнул в ответ и пошёл собирать инструмент.

* * *

Понедельник я закончил генеральным прогоном.

Прошёл маршрутом комиссии, медленно, от крыльца, останавливаясь там, где остановились бы инспекторы.

В холле стояли уголок потребителя с лицензией под стеклом и часы приёма. В книге отзывов лежали две записи, обе благодарственные и настоящие. Дальше по маршруту шли смотровые.

Новое крыло встретило свежей краской и запахом, который к утру должен был выветриться, а если не выветрится, сойдёт за подтверждение недавнего ремонта. Коридор был перекрашен целиком, и то место, где Ксюша с Саней сводили линию от пола до потолка, я нашёл только потому, что о нем знал.

Послеоперационная палата стояла пустой и вымытой. Кушетка застелена, штатив в углу свободен. Ни пса, ни листа наблюдений на стене.

Журналы Денисов разложил на стойке заранее, в том порядке, в котором их спросят. Кассовая книга Любови Степановны лежала рядом так ровно, что её хотелось сфотографировать.

Старый стационар я оставил напоследок.

Я подошёл к дальней стене, стукнул костяшкой в трёх местах и ударил ладонью. Звук был глухой.

Хорошо, Покровский. Одна сторона тупика закрыта.

Строевой смотр Феликс провёл сам, я в него не вмешивался.

— Учебная тревога! — объявил комендант, — режим радиомолчания, вводная. В помещение вошли посторонние. Ваши действия!

Нюша молчала. Она молчала с субботы, авансом, помня про яблочный паёк, и на вводную отреагировала тем, что молча легла на пол и закрыла глаза.

— Отставить изображать труп, — потребовал Феликс, — вы обычное животное, а не жертва режима. Ведите себя как свинья.

Нюша открыла один глаз, подумала и захрюкала. Хрюканье вышло настолько фальшивым, что Пуховик поднял голову.

— Достоверность низкая, — вынес Феликс, — но лучше речи. Принято. Хамелеон!

Хамелеон не отозвался.

Его искали несколько минут. Ксюша осмотрела стеллаж, Саня простучал подоконник, я дважды прошёл вдоль стены и ничего не увидел. Паскаль отозвался сам, когда чихнул от краски. Сидел он на дверном косяке, в двадцати сантиметрах от моего локтя, и повторял фактуру дерева вместе с сучком.

— Эталон конспирации, — сказал косяк с достоинством, — прошу отметить в протоколе.

— Отмечено, — сказал я, — вторник проведёшь на этом косяке.

Ночевать я остался в клинике, в ординаторской, на диване. Перед тем как погасить свет, я зашёл в старый стационар и постоял у стены.

Ответ пришёл сразу, коротко и глуше обычного, дракон уже уходил в сон.

«На время комиссии я сплю. Глубоко, до вечера. Пуховик страхует, он разбудит тебя раньше, чем я подам голос».

— Спасибо.

«Удачи, Покровский».

От двери пришла ровная тёплая волна.

«…я тут… спи, вожак… завтра трудный день у тебя…»

Утро вторника началось за два часа до открытия.

К девяти клиника выглядела так, как выглядят клиники в рекламных буклетах, которых у нас никогда не было. Любовь Степановна заняла пост за стойкой в отглаженном халате.

Смолина приехала от своего пациента с утренней сводкой в планшете, оболочка Ядра пятьдесят три процента, динамика ровная, пёс просится гулять. Ксюша расставила на стойке журналы по второму разу, потому что первый раз показался ей недостаточно ровным.

Денисов встал у двери с папкой в руках, бледный до зелени и с прямой спиной.

— Опись сверху, — сказал он мне, — всё по разделам. Я готов.

Звонок в дверь раздался ровно в девять ноль-ноль. Минута в минуту, с той пунктуальностью, от которой по загривку прошёл холод.

Я открыл.

На крыльце стояли трое. Двое мужчин с портфелями, оба незнакомые, в ведомственных пиджаках. А впереди них, с инспекторской папкой под мышкой, стояла Антонина Викторовна Комарова и улыбалась мне.

Дождалась своего дня.