Глава 20

Чай в моей чашке остыл настолько, что пить его стало решительно невозможно.

Денисов сидел напротив, положив обе руки на распечатку с графиком, и не двигался. Смолина смотрела в календарь, где на нужной дате стояли два круга, обведённые её же ручкой. За дверью ординаторской в клинике шли обычные вечерние звуки: капала инфузия Киселя, урчал грелень, где-то в новом крыле хлопнула дверца шкафа.

Фамилию я держал в голове с той минуты, как Денисов произнёс слово «подписи», и всё это время искал, чем её заменить.

Заменить было нечем.

Я поставил чашку на стол и всё же сказал:

— Дронов.

Денисов моргнул. Потом снял очки, что у него означает начало работы мысли, и заговорил медленно, перебирая вслух.

— Владимир Константинович Дронов. У него высшая категория, действующая и у сертификата номер из первой сотни, потому что он его получал, когда эти номера ещё выдавали поштучно. Заведующий хирургией Ядра Центрального Фам-госпиталя. Пятьдесят с лишним публикаций, из них четыре — те самые, по которым мы с тобой учились, — он посмотрел на меня. — Комиссия при виде его подписи не станет разбираться, кто такой Покровский. Она станет разбираться, почему Дронов подписал.

— Это плюс или минус? — хмыкнул я.

— Это и то и другое разом, — сказал Денисов. — Но главное другое. Он в Синдикате, только у Синдиката на него поводка нет.

Смолина подняла голову от календаря.

— Поясните, — сказала она.

— ЦФГ принадлежит «Северной Звезде», это их актив, — Денисов начал загибать пальцы. — Дронов там работает сорок лет. Его нельзя уволить, потому что половина протоколов, по которым работает вся система, написана его рукой. На него нельзя надавить через категорию, потому что комиссия, которая эту категорию присваивает, наполовину состоит из его учеников. Его нельзя купить, у него и так есть всё, что покупается. Такие люди в системе есть, их мало, и они делают что хотят, пока не переходят дорогу самому верху.

— Красиво, — сказала Смолина. — А теперь я скажу, как это выглядит с моей стороны.

Она отодвинула календарь.

— Я двенадцать лет проработала в этой самой системе и видела, как оформляются такие услуги. Вы пойдёте к нему не за подписью. Вы пойдёте к нему в долг. Человек его уровня не подписывает бумагу за спасибо, ему спасибо некуда девать, у него их складывают в шкаф. Он подпишет, и вы будете ему должны, а долги на таком уровне деньгами не отдают.

— Чем отдают? — спросил Денисов.

— Работой. Молчанием. Присутствием в нужном месте в нужный день. В общем и целом — чем угодно, — она сложила руки. — И расплачиваться вы будете не тогда, когда вам удобно, а тогда, когда он попросит.

Я слушал и не спорил, потому что спорить было не с чем. Всё, что она говорила, я держал в голове ровно также, и она озвучивала сейчас мою собственную вторую половину доводов.

Была и первая.

Я перебрал в памяти обе наши встречи, обе целиком, потому что помню их посекундно.

Первая была в реанимации на четвёртом этаже. Барсук Маши умирал у них под капельницей, потому что дежурный врач вкатил ему фосфор при кристаллизации игл. И я объяснял это дежурному вслух, в коридоре, пока Дронов шёл ко мне через весь этаж и приказывал вызвать охрану. Я сказал ему, что у охраны есть две минуты, а у пациента их нет, и раскрылся прямо там, у него на глазах, на его собственном столе, его же инструментом.

Он мог остановить меня в любую секунду. Двое санитаров стояли в двух шагах, и по одному его слову я бы вылетел оттуда вместе с барсуком.

Он не сказал этого слова. Он подошёл, встал у стола и смотрел, как я работаю, до самого конца. Тобика отдали в семью на следующий же вечер, живого, вместе с выпиской, оформленной задним числом так, чтобы у клиники не было проблем.

Вторая встреча была на показе элитных щенков цербера, где я публично объяснил залу, что выставленный помёт напичкан химией ради парадного глянца, и что за это придётся платить уже через пол года. Диагноз стоял против подписи Дронова.

Он выслушал меня при свидетелях. Потом поднялся, подтвердил мой диагноз и снял собственную подпись.

Мне за сорок лет практики попадались, может быть, четверо, способных на такое. Высокомерия у старика хватило бы на этаж, а умение при всех признать чужую правоту у него всё равно оказалось сильнее высокомерия, и вот эта штука встречается реже любой категории.

— Он высокомерная сволочь, — сказал я вслух. — И он умеет признавать класс. Второе для меня перевешивает.

— Перевешивает, — повторила Смолина.

— Екатерина Андреевна, у нас нет второго варианта. Совсем. Мы третий час его ищем.

Она помолчала.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я остаюсь при своём мнении и фиксирую его вслух, чтобы через месяц никто не делал вид, что не слышал. Но раз вариантов нет, идите.

— Спасибо, — улыбнулся я одним уголком рта.

— Благодарить будете потом, а сейчас слушайте, — она подалась вперёд. — Считайте всё. Каждую его фразу, каждую паузу, каждое «между прочим». У таких людей бесплатных слов не бывает, у них всё имеет цену, включая гостеприимство. Если он предложит вам чай, значит, чай для чего-то нужен.

Денисов молча записал что-то в свою распечатку.

Пуховик, дремавший у двери с той минуты, как мы сели за календарь, поднялся, прошёл через ординаторскую и лёг у моих ног, привалившись боком к ножке стула.

Всё это время он лежал у выхода, мордой в коридор. Барс не разбирается в аттестациях и не отличает высшую категорию от первой. Он читает другое: пока люди в комнате перебирают варианты и ни один не сходится, там стоит напряжение, и барс держит дверь. Решение принято — держать больше нечего, можно ложиться к ногам и спать.

— Завтра с утра позвоню, — сказал я.

На следующий день я звонил в девять ноль пять, из смотровой, закрыв дверь.

Готовился к обороне по всем правилам. Первый рубеж — общая линия и девушка, которая спросит цель звонка. Второй — приёмная отделения, где мне сообщат, что профессор оперирует, читает лекцию, находится на конференции и вообще не разговаривает по телефону с посторонними. Третий — секретарь лично, самый непробиваемый, потому что секретарь у такого человека работает щитом двадцать лет и научился отказывать так, что отказ звучит как приговор.

На случай всех трёх у меня были заготовлены формулировки. Короткие, скучные, без единого повода для интереса.

Общая линия перевела меня на приёмную с первой попытки.

— Центральный Фам-госпиталь, приёмная профессора Дронова.

— Доброе утро. Покровский Михаил Алексеевич, ветеринарный врач. Я хотел бы…

— Михаил Алексеевич? — перебила трубка.

Голос у секретаря изменился в ту сторону, которая мне сразу не понравилась.

— Владимир Константинович распорядился, — сказала она. — Если позвонит Покровский, соединять сразу, в любое время, включая операционные дни. Одну секунду, я переключаю.

Щелчок.

Вот это номер!

Я стоял посреди смотровой с телефоном у уха и заново пересобирал в голове ситуацию, потому что заготовленные формулировки только что оказались не нужны все три.

— Дронов, — сказала трубка.

Голос был низкий, сухой и абсолютно не удивлённый.

— Владимир Константинович, доброе утро. Это Покровский.

— Слушаю.

Он ждал. И не спросил ни кто я такой, ни откуда у меня номер, ни зачем звоню, и это молчание работало лучше любого вопроса, потому что заполнять его теперь полагалось мне.

— У меня к вам дело, — сказал я. — Профессиональное. Разговор на десять минут, желательно лично.

— Приезжайте, — сказал Дронов. — Сегодня. Пропуск будет на входе, паспорт с собой. К двум часам.

— Я…

Трубка отключилась.

Я постоял ещё немного, глядя на телефон.

Разговор занял сорок секунд и содержал ровно одну неправильную деталь, зато крупную. Распоряжение секретарю было отдано заранее. Не сегодня утром, не после моего звонка, а до него, и лежало оно в её голове как штатная инструкция, которую она озвучила без запинки, вместе с уточнением про операционные дни.

Меня ждали.

Человек, который последние полгода не подавал признаков интереса к моему существованию, однажды сел и сказал секретарю: если позвонит Покровский, соединять сразу. Значит, он знал, что я позвоню. Значит, он просчитал, когда именно: не когда я открою клинику, не когда получу лицензию, а когда упрусь в стену, из-за которой мне придётся идти к нему.

А раз он знал, что я приду, у него было время приготовить цену.

— Кирилл, — сказал я, выйдя в коридор. — Я до вечера. Приём на тебе и Кате, Будет что-то экстренное — звони немедленно, я приеду.

— Куда вы?

— В ЦФГ.

Денисов сказал что-то себе под нос, чего я не расслышал.

Такси я взял на час, с запасом, и до площади ехал молча.

Центральный Фам-госпиталь стоит на набережной и виден с моста. Двенадцать этажей стекла и хромированной стали, холодно-синяя подсветка по всей высоте, включённая круглосуточно, и над входом медленно вращается голографический логотип «Северной Звезды». Ночью его видно с другого берега. Днём он висит бледным пятном, потому что светит впустую, и это тоже часть сообщения: мы можем себе позволить и такое.

Много лет я входил в эти двери каждое утро.

Холл-витрина в мраморе, три администратора в форме цвета индиго, стойка длиной с автобус. Дальше, за поворотом, где посетителей уже нет, начинается обычный линолеум, потому что мрамор в служебной зоне никому не нужен. В прошлой жизни я знал наизусть, где именно он кончается: восемнадцать шагов от лифтового холла, стык под ковролином.

В прошлый раз я вошёл сюда без пропуска, без денег и без права здесь находиться, и пробыл меньше часа.

Сегодня на стойке лежал пропуск с моей фамилией.

— Покровский Михаил Алексеевич? — администратор в индиго сверила паспорт и протянула мне карточку на шнурке. — Вас ожидают. Восьмой этаж, лифтовая группа В, направо от лифта до конца коридора.

Карточка была не гостевая.

Гостевая в этом здании жёлтая, с крупной надписью «ПОСЕТИТЕЛЬ» и с ограничением по этажам. У меня в руках оказалась белая, с синей полосой, из тех, что выдают приглашённым специалистам, и на ней, кроме фамилии, было напечатано «доступ: этажи 1–8, зона В».

Восьмой этаж. Зона В. Ни одну из них я не называл по телефону.

Я повесил карточку на шею и пошёл к лифтам мимо стены с фотографиями отделений.

Дальше было то, чего я ждал и к чему всё равно оказался не готов.

Шесть операционных, из них две гибридные. Двадцать четыре диагностических комплекса, часть из которых в моей клинике не появится никогда. Потому что один такой комплекс стоит как всё моё новое крыло вместе с коробом Алишера и пошлинами. Реанимация с отдельным постом. Тишина в коридорах, стоящая денег: шумопоглощающие панели, доводчики на всех дверях, покрытие, которое не скрипит под каталкой.

Денисов, попав сюда, полчаса не смог бы говорить.

За всё это платит Синдикат, и делает он это не из любви к животным. За стеклом на восьмом этаже лежат чужие активы, и каждый из них кто-то однажды поставил на песок арены. Я четырнадцать лет получал зарплату из этих денег и подписывал заключения по этим активам, и в тот единственный день, когда я написал в заключении правду, мне объяснили, что правда в моём контракте не предусмотрена.

Лифт поднял меня на восьмой.

Коридор был пуст, освещён ровно и заканчивался двойной дверью без таблички. Я дошёл до неё, поднял руку постучать, и дверь открылась сама.

— Покровский, — сказал Дронов. — Заходите.

* * *

Отпрашивался Саня по всей форме. Он подошёл к Денисову в половине двенадцатого, встал ровно, руки по швам, и сообщил, что ему нужно два часа по личному делу, что все дела по клинике сделаны, мусор вынесен, лампа в коридоре заменена, а если что-то ещё понадобится, он вернётся и сделает.

Денисов посмотрел на него поверх реестра.

— Иди, — сказал он. И, когда Саня уже развернулся, добавил: — Подожди.

Он вытащил из папки сложенный вчетверо лист и протянул через стойку.

— Я распечатал итоговую таблицу. С пересчётом, без веса «практичность», как договаривались. Там сменился лидер, теперь на первом месте…

— Кирилл, спасибо, — сказал Саня, взял лист и убрал в карман.

Лист он выбросил в первую же урну, за квартал от клиники.

Но не сразу. Сначала достал, развернул, посмотрел на строчки с баллами, аккуратно сложил обратно по тем же сгибам и только потом опустил в урну, придержав пальцами, чтобы не унесло ветром.

С уважением. Человек работал, старался, вникал в чужую жизнь на сорок минут своего вечера, и это дорогого стоит, только к делу оно всё равно отношения не имеет. Саня очень сомневался, что Денисов разбирался в подарках женщинам.

Торговые ряды у станции начинаются с бижутерии и тянутся на два квартала.

Саня прошёл их четыре раза.

Первый раз он шёл быстро и смотрел на всё сразу, отчего к концу ряда в голове не осталось ничего. Второй раз он шёл медленно и начал приставать к продавщицам.

— Слушайте, а вот если девушка, — говорил он, нависая над прилавком. — Ну вот прям самая-самая. Такая, которая… ну вы поняли. Ей чего подарить?

Ответы он получил самые разные.

Женщина в бижутерии сказала: серёжки, и обязательно с камушком, потому что без камушка не считается. Одна через два прилавка сказала, что серёжки дарят, когда не знают, что дарить, и посоветовала браслет. Третья спросила, какой у девушки знак зодиака, и, не получив ответа, посмотрела на Саню так, что он отошёл.

В отделе с сумками ему объяснили, что сумка — это вообще единственный правильный подарок, потому что сумок много не бывает. У парфюмерии сказали, что духи дарить нельзя ни в коем случае, если не знаешь, чем она пахнет, и вот тут Саня задумался, потому что он-то как раз знал: Ксюша пахнет антисептиком, кофе и немного тем шампунем, которым она моет Шипучку.

К четвёртому проходу советов набралось двадцать штук, и половина из них отменяла другую половину.

Он остановился посреди ряда и попробовал думать сам.

Думал он про то, что Ксюша делает сама. Как она придумала Паскалю чесалку, потому что видела, что хамелеон трётся брюхом о край полки. Как она две недели рисовала карту лаборатории со слов трёх зверей и вешала её у себя, изнанкой к стене. Как она сидит на корточках перед боксом, когда разговаривает с пациентом, чтобы глаза были вровень.

Она не искала в интернете «подарок хамелеону». Она просто смотрела на хамелеона.

Значит, надо смотреть.

И на пятом ряду, в лавке, где торговали всякой мелочью для рукоделия, Саня остановился.

То, что он взял с прилавка, стоило вдвое дешевле сережек с камушком и втрое дешевле сумки. Он подержал вещь в руках, повернул к свету, примерился большим пальцем и заулыбался.

— Заверните, — сказал он. — И вот эту штуку тоже, к ней.

Он расплатился, убрал свёрток во внутренний карман куртки и застегнул молнию, и вот в этот момент через ряды прилетело:

— Саня⁈ Санёк! Ты, что ли⁈

Он обернулся.

Через толпу к нему шли двое, и шли они так, как ходят люди, привыкшие, что толпа расступается. Первый — здоровый, в чёрной куртке, стриженый под машинку, с шеей шире головы. Второй — пониже, кривоногий, с золотой цепью поверх свитера и с вечно довольным лицом.

Саня знал обоих с двенадцати лет.

— Ну ни хрена себе! — Здоровый обхватил его так, что у Сани хрустнуло где-то в районе лопаток. — Живой! Ты где пропал вообще?

— Мы думали, тебя закрыли, — радостно сообщил кривоногий, хлопая его по спине. — Серьёзно! Год назад пропал, телефон сменил, во дворе не появляешься. Мы уж прикидывали, куда передачки слать.

— Да не, — сказал Саня. — Я это. Работаю.

— Где?

— В пет-пункте.

Пауза продлилась секунду, и оба заржали.

Ржали они не со зла. Ржали они искренне, до слёз, здоровый даже присел, и от этого Сане стало хуже, чем если бы над ним издевались.

— Зверей лечишь? — выговорил кривоногий. — Ты⁈ Ты в школе лягушек ненавидел!

— Я не лечу, — сказал Саня. — Я при клинике. Хозяйство, логистика, всё такое. Я там… ну, нужен, короче.

— Нужен он, — здоровый вытер глаза. — Санёк, ну ты даёшь.

Они переглянулись.

Саня знал этот взгляд. Этот взгляд означал, что радость от встречи только что закончилась и началось дело, и что дело у них с самого начала было.

— Слушай, — сказал здоровый, положив ему руку на плечо. — А ты-то нам и нужен.

— В смысле?

— Тут тема есть. Как раз по твоей части, тем более ты ж теперь по зверям. Пошли, по дороге расскажем.

Саня стоял и чувствовал в внутреннем кармане свёрток.

Отказаться было нельзя, и он это понимал с первой секунды. Не потому, что боялся, и не потому, что был им должен. По дворовым понятиям, в которых он вырос и из которых вылезал последний год, отказ означает ровно одно: зазнался. Стал чужой. Крыса.

За такое не бьют. За такое перестают здороваться, а потом однажды рассказывают кому надо, где ты работаешь и с кем.

— Ну пошли, — сказал Саня.

От авторов:

Дорогие друзья! Одиннадцатый том подошёл к концу. Мы будем рады, если Вы поделитесь своими впечатлениями в комментариях — что понравилось больше всего.

Да и на протяжении всего написания серии, Вы оказываете нам такую большую поддержку, что мы искренне хотим Вас поблагодарить! Наши читатели — лучшие!

p.s. Феликс тоже так считает. А еще он просил передать, только по секрету, так что тссс, что продолжение истории находится по ссылке ниже:

https://author.today/reader/641867/6145119