Глава 19

— То и значит, — сказал я. — Ты приходишь раз в неделю, по договорённости, со мной или с Ксюшей. Играешь с ним, учишься кормить, держать, смотреть, здоров он или нет. Три недели курса и ещё месяц восстановления. За это время либо ты научишься, либо тебе надоест. И то и другое будет честным ответом.

— Мне не надоест, — сказала Маша.

— Вот и проверим, — ответил я.

— А если научусь, вы правда отдадите? — спросила Маша.

— Если научишься, мы будем разговаривать с твоей мамой всерьёз, — сказал я. — И тогда я скажу ей то, что думаю. Раньше, не скажу.

Она подумала и протянула мне руку.

— Первый урок будет сейчас, — сказал я, пожимая. — Идём.

Кисель не спал.

Он набрал сорок граммов, оброс подшёрстком, глаза у него по-прежнему были двумя чёрными кругами без дна, только теперь эти круги смотрели на мир с интересом.

— Правило помнишь? — спросил я.

— Ниже подбородка, — ответила Маша.

— Молодец, — сказал я. — Первое, как брать. Ладонь под грудь, вторая под таз, локти прижаты. Пробуй.

Маша его взяла, получилось с первого раза.

Дальше пошли шприц с питательной смесью, угол наклона, скорость, проверка ушей на тепло, складка кожи на боку. Слушала она так, как на моей памяти слушали немногие интерны.

А потом Кисель начал играть.

Играл он впервые в жизни, потому что играют только те детёныши, у которых после еды остаются силы. Он поймал Машин палец обеими лапами, потерял, перевернулся, поймал шнурок от её толстовки, влез в него мордой, запутался ухом и завалился на бок. Маша засмеялась и тут же зажала себе рот, потому что в клинике полагается тишина.

Из коробки торчала серая лапа, шнурок и одно ухо.

Ксюша подошла и встала рядом со мной в дверях.

— Михаил Алексеевич, — сказала она шёпотом. — Вы что, правда ей его отдадите? Он же… это же омутник.

Я смотрел, как десятилетняя девочка распутывает ухо котёнка, который держал ее четыре часа на нити.

— Пока я только сказал, что ей нужно научиться, — ответил я.

* * *

Машина Смолиной завелась со второго раза.

Она была серая, с вмятиной на заднем крыле. Печка работала по собственному расписанию. Водила Смолина ровно так же, как оперировала, медленно, без единого лишнего движения и не глядя на тех, кто сигналил сзади.

Денисов сидел справа с папкой на коленях.

В папке лежали документы на перевозку, чип, категория, справка о состоянии, договор и маршрутный лист. Три бумаги из пяти были не обязательны, но Денисов всё равно их сделал.

Дизель целиком занимал задний диван.

Пёс сидел, упираясь макушкой в потолок, и с интересом разглядывал город.

Патруль остановил их на выезде с набережной.

Инспектор был крупный, немолодой, с усами и со сменой, начавшейся в шесть утра. Он обошёл машину, заглянул назад, увидел там шестьдесят килограммов чёрной собаки и подобрался.

— Документы на перевозку животного, — сказал он.

Денисов подал папку.

Инспектор начал листать. Он листал медленно и с каждой страницей мрачнел, потому что документы были в идеальном порядке, такого в его практике не случалось. Чип совпадал, справка была вчерашняя, маршрутный лист заполнен от руки, с временем выезда.

— А это что? — спросил он, дойдя до последнего листа.

— Информированное согласие владельца на транспортировку в послеоперационном периоде, — сказал Денисов.

— Такого не требуется, — сказал инспектор.

— Не требуется, — согласился Денисов. — Я на всякий случай.

Инспектор посмотрел на него поверх папки, закрыл её и пошёл к задней двери.

— Чип сверю.

Смолина опустила заднее стекло. Инспектор достал сканер, наклонился к проёму и оперся локтем о раму, подводя рамку к холке.

В этот момент Дизель принял решение.

Пёс развернулся к нему всей массой и опустил чёрную башку ему на предплечье. Просто опустил, всем весом, и выдохнул в рукав.

Сканер пискнул где-то под собачьим подбородком.

Инспектор держался четыре секунды. На пятой его свободная рука поднялась и почесала пса за ухом. На шестой он выпрямился, обошёл машину и вернул папку в водительское окно.

— Проезжайте, — сказал он. — Хороший у вас… экипаж.

Смолина тронулась.

До поворота на проспект оба молчали, глядя вперёд, соблюдая всю серьёзность, какая полагается двум врачам при исполнении.

На повороте Денисов фыркнул.

Смолина продержалась ещё, потом коротко и совершенно неожиданно для себя засмеялась, после этого их обоих понесло. Смеялись они минут пять, до самого моста, и каждые полминуты кто-нибудь из двоих вспоминал новую подробность, как инспектор мрачнел от идеальных бумаг, как он держался, и у него дрогнули усы.

Оба при этом старательно давали понять, что смеются исключительно над инспектором.

Дизель на заднем сиденье лёг и уснул.

К клинике подъехали в шестом часу.

Смолина заглушила мотор и какое-то время сидела, глядя через лобовое стекло на вывеску пет-пункта.

— Хорошая была неделя, — сказала она.

Денисов держал папку на коленях обеими руками.

— Да, — сказал он. — Жалко, что пациент выздоровел.

Смолина решила не заметить его финальной фразе. Открыла дверь и пошла отстёгивать пса.

В клинику Дизель вошёл сам, на поводке.

В пятницу его вносили на носилках, в воскресенье вывозили в такси, а сегодня он поднялся по ступенькам, прошёл приёмную и оглядываясь, остановился посреди холла.

Легально он здесь был впервые.

Пока в его Ядре стояла дыра, всё, что мы делали, было работой третьей категории при лицензии с потолком во второй. Теперь оболочка держалась на шестидесяти семи процентах, от нас требовались обычные вещи, перевязки, контроль швов, наблюдение и содержание.

Такие услуги пет-пункт оказывает любому животному независимо от категории, а значит, всё дальнейшее можно писать в журнал настоящими словами и пробивать через кассу настоящими суммами.

* * *

Валерию я позвонил из смотровой.

Из двадцати минут разговора, больше половины говорил он. Я сообщил, что кризис пройден, но забирать пса домой рано, впереди три недели контроля. Валерий обрадовался, расстроился и попросил разрешения приехать.

— По субботам, — сказал я. — С одиннадцати до двенадцати. Гулять с ним по двору, кормить и играть нельзя, тянуть за поводок тоже. Швы.

— А фотографировать? — спросил он.

— Фотографировать можно, — ответил я.

Любовь Степановна встретила пациента в холле с кассовой книгой под мышкой и с лицом, на котором боролись два чувства.

— Ну наконец-то, — сказала она. — Наконец-то в кассу пробить можно, а не эти ваши осмотры с блохами! Стационарное содержание, перевязки, наблюдение врача, всё честно, по прайсу.

Она посмотрела на пса ещё раз, и второе чувство победило.

— Ох, — выдохнула она. — А корм-то. Он же нас проест, он один жрёт как весь стационар. Я норму считала, у меня калькулятор три раза сбивался.

Феликс взял пациента в оборот через минуту после заселения.

Сова спустилась в палату, где Дизелю уже постелили в дальнем углу, села на спинку стула и развернула перед собой воображаемую ведомость.

— Инвентарь, вверенный вам во временное пользование, — объявил комендант. — Миска глубокая, одна штука. Лежак большой, одна штука. Поводок с карабином, одна штука. Ошейник ваш собственный, в ведомость не входит. Распишитесь в получении.

Дизель посмотрел на него.

— Распишитесь, — повторил Феликс и подтолкнул клювом к нему листок бумаги, который Ксюша положила на пол.

Пёс наклонил голову, обнюхал бумагу и приложился к ней носом.

На листе остался мокрый отпечаток размером с пятирублёвую монету.

— Подпись принимается, — сказал Феликс. — Ведомость закрыта.

Церемонию границы Пуховик провёл вечером. Барс вошёл в палату и остановился в двух шагах от лежака. Дизель поднялся. Они сошлись носами и простояли так какое-то время, не шевелясь и не издавая ни звука.

Потом Пуховик развернулся и вышел.

Пёс постоял ещё немного, посмотрел ему вслед и лёг обратно на своё место, ровно в границы лежака, ни одной лапой за край.

Утром Рогалик сдал вахту у Киселя, а вечером обнаружил в палате второго пациента, знакомого и стоящего на его личном учёте с пятницы.

Проблему он решил переездом.

К девяти вечера грелень перебрался в угол Дизеля и залёг у него между лап на правах личного греленя пациента. Плюшка осталась при Киселе, разделение произошло без нашего участия.

— Вношу обоих в график пайков раздельно, — вздохнула Любовь Степановна. — Один при коробке, второй при собаке. Дожили.

Вечером я стоял в холле и слушал свою клинику.

В новом крыле возили шваброй, в палате урчал грелень. В старом стационаре Нюша выясняла у Паскаля, идёт ли ей синий бант при вечернем освещении, а в приёмной Саня объяснял Ксюше, почему шуруповёрт нельзя оставлять на морозе.

Мест не хватало, кормов тоже, денег не хватало тем более. Всё казалось налаживается.

* * *

Денисов взял со стойки распечатку графика моей аттестации и ушёл с ней в ординаторскую, где его ждал сюрприз.

Саня сидел в ординаторской с ноутбуком на коленях и захлопнул его на звук открывшейся двери.

— О, — сказал он. — Кирилл. А я тут это. Ничего.

Денисов положил распечатку на стол, снял очки, протёр их и надел обратно.

— У тебя за спиной окно, — сказал он. — В стекле отражается вкладка. Ювелирный магазин, фильтр по цене, от пятнадцати до тридцати тысяч.

Саня посмотрел на окно, на Денисова и обмяк.

— Слушай, ты только не ржи, — сказал Саня.

— Я не умею на такое ржать, — серьезно ответил Денисов.

— Это правда, — Саня открыл ноутбук обратно. — Короче, мне подарок нужен. Ксюхе. Не цветочки эти дурацкие. Нормальный, настоящий. Чтоб она открыла и поняла.

— Что поняла? — спросил Денисов.

— Ну… — Саня подвигал челюстью. — Что я старался.

Денисов сел на стул.

На экране висели вкладки, из которых Саня не мог выбраться четвёртый день. Серьги, абонемент в бассейн, термокружка, билет на выставку экзотических животных и набор гравёрных инструментов, потому что Ксюша один раз обмолвилась, что хотела бы научиться подписывать таблички.

— Я не понимаю, как она это делает, — сказал Саня. — Она же Паскалю чесалку придумала. Она не гуглила «подарок хамелеону», её нет в интернете, я проверял. Она просто знает, что ему надо. А я сижу и не знаю, что надо человеку, которого я каждый день вижу.

Денисов молчал.

Потом придвинул ноутбук к себе.

— Давай сделаем правильно, — сказал он.

Через минуту на экране была открыта пустая таблица.

Денисов завёл столбцы, наименование, стоимость, практичность, эмоциональная значимость, уместность в текущих отношениях, риск неверного истолкования. Каждому он присвоил вес, и наибольший достался практичности.

— Ты чего делаешь? — спросил Саня.

— Свожу задачу к сравнимым величинам. Оценивай каждый вариант по десятибалльной шкале.

— Кирилл, это же подарок, — сказал Саня.

— Это выбор из шести альтернатив при ограниченном бюджете, — ответил Денисов. — Оценивай.

Следующие сорок минут в ординаторской работали двое, устроенные принципиально по-разному.

Саня оценивал сердцем, скакал между строками, ставил серьгам десятку, вспоминал, что Ксюша не носит серёг, и снижал до тройки. Денисов заносил цифры и требовал обоснований. Один раз он попросил уточнить, что означает восьмёрка по эмоциональной значимости у термокружки, и получил ответ «ну она тёплая», который занёс в примечание дословно.

Таблица посчиталась в половине одиннадцатого.

Первое место с большим отрывом заняли гравёрные инструменты.

Саня долго смотрел на строчку победителя.

— Не, — сказал он.

— Что значит «не»? — Денисов развернул к нему экран. — Разрыв в полтора балла. Риск минимальный.

— Не то это, — сказал Саня. — Понимаешь? Оно правильное. Всё правильно, я сам эти цифры ставил. А не то.

Денисов посмотрел на таблицу, затем на Саню.

Он молча собрал распечатку графика, поднялся и пошёл к двери.

У двери он остановился.

— Слушай, — сказал он. — Пересчитай без веса «практичность». Совсем убери столбец.

— Зачем? — спросил Саня.

— У меня на нём тоже всё всегда ломается, — сказал Денисов и вышел.

Саня сидел с открытым ртом. Потом медленно повернулся к экрану и удалил столбец.

* * *

Календарь мы разложили в одиннадцатом часу, втроём.

Дата аттестации стояла на нём обведённой дважды, четырнадцатое октября, экстерн, комиссия высшей категории. Пятьдесят четыре дня.

— Подготовка, — сказал Денисов и положил рядом свою распечатку. — Я расписал по неделям. Теория, практика, разбор случаев. И у нас тут две дыры, Михаил Алексеевич. Точнее, три.

— Начинай с первой, — сказал я. — Гонять меня по билетам некому, так?

— Да. Комиссия из трёх человек высшей категории, два часа, вопросы на добивание. Они проверяют не знание предмета, а то, можно ли тебя сбить, — сказал Денисов. — В одиночку к этому не готовятся, глаз замылен, свои слабые места ты объедешь и не заметишь. Нужен живой оппонент, который будет валить.

Я не думаю что это была большая проблема. Однако следовало перестраховаться. Потому что подобные экзамен я сдавал сорок лет назад. И за это время, сноровка могла уйти.

— Я могу спрашивать по теории, — сказала Смолина.

— Ты можешь, — сказал Денисов. — И он будет отвечать тебе как коллеге, а на комиссии с ним так разговаривать не станут. Нужен человек, который старше по статусу и которому не жалко.

Тут он был прав, знал я это ещё до его слов.

— Вторая дыра, — сказал Денисов. — Подписи. К заявлению прикладываются две рекомендации от действующих Фам-специалистов высшей категории, с личными данными подписанта и номером сертификата.

— И у нас их… — Денисов промолчал.

— Ноль, — сказала Смолина.

Она сказал это ровно и посмотрела на меня.

— Гольдман, — предположил Денисов. — Я подумал может он?

— Гольдман высшей категорией не обладает. Я уже узнавал, самому это первым на ум пришло, — сказал я. — Он владелец сети, а не практикующий специалист. Он может дать рекомендательное письмо как клиент, но весит оно ноль. Так что Гольдман не подходит.

И это было неприятной новостью.

— Я, — сказал Денисов, — по статусу не подхожу. Первая категория, стаж восемь лет.

— Знаю, — ответил я.

— Значит, остаётся один человек в этой комнате, — сказала Смолина.

Она сказала это спокойно, мы оба посмотрели на нее.

— У меня высшая категория, — сказала она. — Действующая, сертификат не отозван, номер живой. И она синдикатская.

— Именно поэтому я тебя не просил, — сказал я.

— Именно поэтому вам стоит попросить, — Смолина положила ладонь на календарь. — Михаил Алексеевич, давайте по фактам. Рекомендация от специалиста Синдиката весит на комиссии втрое больше рекомендации от вольного практика. Это раз. Комиссия увидит фамилию человека, который много лет вёл эфирную хирургию в системе, где эти протоколы писали. Это два.

— А реестр увидит, что ты работаешь у меня, — сказал я.

— Реестр увидит, что я подписала рекомендацию, — ответила Смолина. — Место работы там не указывается.

— Они наведут справки, — сказал я.

— Наведут, — согласилась она. — И узнают то, что при желании узнают в любой день недели. Я не в бегах, я ушла по собственному, отработав четырнадцать дней. За мной не следят. Моя подпись даёт им ответ на вопрос, куда я делась, и рано или поздно они его получат.

Денисов сидел молча и переводил взгляд с неё на меня.

— Есть человек, который на прошлой неделе ходил по площадкам и спрашивал, кто оперировал третью категорию, — сказал я. — Твоя фамилия в реестре рядом с моей, это стрелка на нашу дверь.

— Стрелка на нашу дверь уже нарисована, — сказала Смолина. — Вы её видели во вторник. Она лежит в кабинете у Комаровой.

Аргумент был из тех, на которые нечего ответить, кроме правды.

— Хорошо, — сказал я. — Одну подпись мы закрыли. Спасибо.

— Не благодарите, — сказала она. — Я сделала выбор, а сейчас просто ставлю фамилию.

Денисов взял ручку и написал на распечатке: «Подпись один — Смолина Е. А., высшая, уточнить номер сертификата».

Потом посмотрел на пустую строку под этой записью.

— Остаётся вторая подпись, — сказал он. — И экзаменатор.

Мы сидели и молчали.

Я перебирал город по фамилиям, клиникам и кафедрам. Высшая категория, действующий сертификат, вес в научных кругах и готовность связаться с непонятным пет-пунктом на окраине.

Список сходился в одну точку, она мне не нравилась настолько, что я не произносил её вслух.

Судя по лицам, у Смолиной и Денисова они напряженно думали про кандидата. Которого я уже нашел. Только вот идти к нему не очень хотел.

— Так и кто поставит вторую подпись? — спросил наконец Денисов.