Глава 18

Смолина разложила препараты слева от Феликса и рядом поставила планшет. Ксюша стояла справа, с полотенцем через локоть. Нюша и Паскаль устроились у дальней стены, на оговорённой дистанции, Пуховик занял место у двери. Я встал у входа, откуда всех видно.

— Прежде чем приступить, — объявил Феликс. — Прошу занести в протокол.

Голос у него дрожал на каждой второй гласной. Он это слышал и продолжал говорить.

— Пункт первый, — сказал он. — Показания даются добровольно, по собственной инициативе личного состава. Пункт второй. Сведения, порочащие честь и достоинство коменданта, оглашению не подлежат и в письменные носители не заносятся. Пункт третий, при обнаружении материалов, компрометирующих учреждение, процедура немедленно прекращается. Пункт четвёртый…

— Критерии остановки у меня, — сказала Смолина, не поднимая головы от планшета. — Пульс выше двухсот сорока, дыхание чаще ста двадцати, судорожная активность любой степени, — весомо сказала она. — При любом из трёх я останавливаю сеанс, и моё решение не обсуждается. Дозировки тоже у меня. Всё остальное, лирика.

Феликс развернулся к ней всем корпусом.

— Лирика? — спросил он.

— Лирика, — повторила Смолина. — Устав тебе там не понадобится.

Голос дракона накрыл стационар и остановил спор на середине слова.

«Туда, куда мы пойдём, ты попал раньше всех уставов. Там их ещё не было. Ни твоих, ни чужих».

Феликс замолчал.

Он стоял на столе, взъерошенный на груди, и было видно, как у него от дыхания ходят перья. Регламент кончился, до сеанса оставалась минута.

Ксюша протянула руку и начала гладить его по спине.

Она делала это как всегда, двумя пальцами, вдоль пера, от затылка к плечам. Феликс продержался три движения. На четвёртом он прикрыл глаза и доверчиво прижался головой к её ладони, всем весом, чего про посторонних никогда себе не позволял.

— Начинаем, — сказал он тихо.

Смолина ввела препарат.

Дальше пошла работа.

«Слой», — сказал Вэллор.

Пауза.

«Тяжёлый. Старая прошивка, лежит давно и слежалась. Такую не снимают, её приходится расслаивать».

— Пульс сто девяносто, — сказала Смолина. — Ровный.

«Иду глубже. Точка входа есть».

— Что там? — спросил я.

«Зелёный свет».

Ксюша посмотрела на меня поверх стола. Тот же зелёный свет, что у Паскаля, что у Нюши. Третий раз подряд.

Феликс заговорил.

Голос у него изменился. Из него ушли интонации и осталась ровная речь без ударений, какой не бывает у живого человека и уж тем более у этой птицы.

— Клетка. Прутья частые, — говорил он. — Пол железный, холодный. Я маленький.

— Сколько вас? — спросил я.

— Шесть, — ответил он. — Слева три, справа два. Я четвёртый от края.

В трансе, под прошивкой, полутора месяцев от роду, он посчитал соседей и запомнил своё место в ряду, и я вдруг понял, что вижу начало всего, что этот комендант делает в моей клинике каждый день.

— Дают корм, — сказал Феликс. — По кускам. Мне два. Соседу справа ноль.

В стационаре стало тихо.

— Сосед справа маленький, — продолжал он. — Он не достаёт до кормушки. Он пищит.

Пауза.

— Я беру свой кусок клювом и толкаю через прутья. Толкаю долго, — говорил Феликс. — Прутья частые, кусок не идёт. Я его разминаю и толкаю дальше по кусочку.

Никто не двигался.

— Он ест, — сказал Феликс тем же чужим голосом. — Теперь он не пищит.

Я стоял у двери и смотрел на лица.

У Ксюши по щеке шло мокрое, она этого не замечала, потому что продолжала гладить сову вдоль пера, не сбиваясь с ритма. Нюша у дальней стены села на пол, Паскаль проступил целиком и больше не прятался. Смолина держала планшет уже двумя руками.

Никаких лозунгов там не было. Полутора месяцев от роду, в железной клетке, на голодном пайке, птенец отдавал свою еду тому, кто не дотягивался.

«Идём дальше, — сказал Вэллор. — К тому дню, когда его выносили».

— Пульс двести десять, — сказала Смолина. — Держу.

«Коробка», — передал Вэллор.

— Коробка, — повторил Феликс. — Картон. Внутри тряпка. Крышка сверху, щель у края.

— Что видно в щель? — спросил я.

— Ничего, — ответил Феликс. — Темно. Меня несут.

Голос оставался ровным, и от этого рассказ шёл тяжелее, чем если бы он кричал.

— Качает, — продолжал он, — Идут ступеньки, я считаю, восемь. Потом ровно. Потом остановились.

Он замолчал.

— Феликс? — сказал я.

— Звук, — сказал Феликс.

Я подобрался.

— Какой звук? — спросил я.

— Тяжёлый, — ответил Феликс. — Идёт снизу, через пол. Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум.

Ксюша перестала гладить.

— Он повторяется, — сказал Феликс. — Одинаковый. Долго. Я считаю. Тридцать восемь. Тридцать девять. Сорок. Он не кончается.

— Пульс двести двадцать пять, — предупредила Смолина.

«Он у края прошивки, — сказал Вэллор. — Дальше ничего нет, все стёрто. Вывожу».

— Ту-дум, — сказал Феликс. — Ту-дум. Стены, вода в поилке дрожит. Потом тише.

— Двести десять, — сказала Смолина. — Идёт вниз.

«Выхожу».

Вэллор выводил его долго, минуты три, делал это мягче, чем в прошлые разы, он учился на каждом сеансе. Феликс сам прошёл край. Он покачнулся на столе, шагнул вбок, и Ксюша успела подставить ладони.

Сова открыла глаза.

Первое время он смотрел в потолок. Потом моргнул, подобрал лапы и уставился на всех сразу.

Я ждал, что он потребует протокол.

— Делиться, — сказал Феликс.

Голос был свой, хриплый.

— Это моё, — сказал он. — Моё. Не вшитое.

Я стоял и складывал в голове то, что мы только что увидели.

Идеология легла сверху. Кто-то вписал в эту птицу довольствие, ведомости и порядок, но вписал на то, что там уже было. Птенец разминал клювом кусок и толкал его через прутья без всяких инструкций, потому что был так устроен. Прошивка дала ему слова, они оказались чужие. Дело было своё.

«Прошивку кладут на что-то, — сказал Вэллор. — На пустое место она не ложится, соскальзывает. Ты был им до того, как тебя написали, комендант».

Феликс молчал. Я решил его подбодрить.

— Кирилл, возьми чистый журнал из тех, что мы закупали к комиссии. Прошитый, с нумерацией.

Денисов принёс журнал через минуту и положил на стол, ещё не понимая зачем.

— Пиши на обложке: «Журнал обхода помещений». Внутри, на первом листе: обход проводится ежедневно, дважды, с пересчётом поголовья. Ответственный за ведение — комендант клиники Покровского — Феликс. Результаты докладываются главному врачу.

Ручка у Денисова скрипнула и остановилась.

— Кто ответственный? — переспросил он. — Комендант?

— Да, — улыбнулся я. — Комендант. Так и пиши.

Феликс поднялся на ноги.

Он выпрямился, вытянулся во весь рост и один раз коротко поднял правое крыло, прижав его к груди. Для него это была лучшая награда — признание собственной значимости.

Потом сел обратно.

— Сеанс закрыт, — сказала Смолина. — Состояние, норма. Восстановление, сутки, работа исключена, включая обходы.

— С завтрашнего дня, — уточнил Феликс.

— С завтрашнего, — ответила Смолина.

Она собрала препараты в лоток, забрала планшет и, проходя мимо меня к двери, сказала вполголоса:

— Хороший сеанс. Лучший из двух.

Ксюша уже волокла из процедурной свою карту.

Карту она разложила прямо на кушетке.

За две недели лист превратился в приличный документ, зал с рядами боксов, пост дежурного с зелёной лампой, коридор с дверями по правой стороне, отметка, постоянный гул через пол. Сбоку шёл столбик из тридцати девяти адресов.

— Товарняк, — сказала Ксюша. — Это же товарняк, да? Ту-дум, ту-дум, это колёса на стыках!

— Тяжёлый состав, — сказал я. — Идёт медленно, стыки считаются поштучно. Феликс насчитал сорок ударов и остановился, потому что состав не кончился. Это не электричка и не трамвай. Это грузовой, и он идёт близко.

— Насколько близко? — спросил Денисов.

— Вода в поилке дрожала, — сказал я. — Значит, вибрация доходит до здания через грунт. Это метров сто, максимум сто пятьдесят. Дальше по грунту так не берёт.

Ксюша уже держала карандаш.

— Тогда четвёртый фильтр! — она подтянула к себе список. — Старое здание, подвал, гул и товарные пути в пределах ста пятидесяти метров. У меня есть карта веток, там все грузовые линии по городу.

Она разложила вторую распечатку поверх первой и начала вычёркивать.

Работала она минут двадцать, вслух, комментируя каждый адрес. Складской комплекс на юге отвалился, потому что ближайшая ветка проходила в километре. Мебельная фабрика отвалилась по гулу, у них три года назад встало производство.

К концу двадцати минут в списке осталось шесть строк.

Все шесть лежали в одном районе, вдоль одной грузовой ветки, в пределах трёх километров друг от друга.

Я смотрел на этот кусок карты и понимал, что у нас впервые появилась география. Шесть адресов, которые можно объехать за один день на одной машине.

— Разведка, — сказал Паскаль.

— Мою кандидатуру считаю очевидной, — сказал он. — Я невидим, мелкий, я исторически подготовлен к этой местности. Я там был.

— Ты был там в коробке, — заметила Нюша.

— А ты там была в клетке, и что? — сказал Паскаль.

— Несанкционированная операция, — вмешался Феликс. — Смета не утверждена. План эвакуации отсутствует. Ответственный за связь не назначен. Категорически возражаю.

— Ты вообще нетранспортабельный, — сказал Паскаль. — Тебе Екатерина Андреевна дала сутки покоя!

— Стоп, — сказал я.

Стационар замолчал.

— Шесть адресов, это район, а не адрес, — сказал я. — Соваться туда наугад, значит проверить пять пустых мест и на шестом дать понять, что нас интересует именно оно. Мы работаем один раз. Будем готовить разведку, узнаем, кто владелец каждого здания, что там числится, кто и когда туда ездит. И только потом кто-то из вас пойдёт смотреть.

— Кто-то из нас, — уточнил Паскаль. — Прошу отметить формулировку.

«Он прав», — сказал Вэллор.

Дракон поднялся с пола и вытянув шею, потянулся.

«Лабораторию не нашли за двадцать лет не потому, что её хорошо прячут. Её не нашли потому, что все, кто искал, спешили. Найдёт её тот, кто придёт один раз и правильно».

— Слышали? — спросил я.

— Слышали, — мрачно сказал Паскаль.

Дальше я раздал работу.

— Ксюша, сводишь список с картой веток и вешаешь у себя, не на видном месте. Кирилл, на тебе владельцы, — сказал я. — Выписки по всем шести адресам, кто собственник, арендатор, с какого года, есть ли смена учредителей. Через открытые источники, никаких запросов от нашего имени.

— Понял, — сказал Денисов. — Дня три.

— Екатерина Андреевна, — я повернулся к ней. — Что по вашему пациенту?

Смолина посмотрела в планшет, хотя цифры она знала наизусть.

— Утренний замер, шестьдесят семь процентов, — сказала она. — Порог шестьдесят пять пройден ночью. Кризисный период закончен, дальше обычное долечивание, швы, контроль, режим. Дома он мне больше не нужен.

— Значит, забираем, — сказал я.

— Я машину забрала из ремонта в четверг, — сказала Смолина. — Могу на ней привезти, но одной мне будет тяжело с таким зверем. Я… как бы это сказать… не самый уверенный водитель в мире. Далеко не самый уверенный. И если Дизель будет лезть ко мне в дороге, я могу…

— Понял, — прерваля я её. — Езжайте вдвоём с Кириллом. Он с документами на перевозку, ты за рулём.

Денисов открыл рот, закрыл его и пошёл собирать вещи.

Вэллор двинулся к проёму в стене. Уже развернувшись боком, чтобы пройти, он сказал так, чтобы услышал только я.

«Третьей пойдёт Нюша».

— Почему она? У Паскаля сеанс не закончен. Повтор ему ставили на вторник, вторник забрала комиссия, и он ждёт с пятницы.

«У хамелеона под прошивкой коробка и полка. У совы клетка. Нюша помнит зал целиком и то, что в нём делали с другими, при ней. Такое не разбирают по кускам, туда либо идут сразу, либо не идут вовсе».

— Что тебе нужно от меня?

«Препараты и врач с секундомером. Держать канал буду я, а выводить придётся не мне. Ей понадобится голос, на который она пойдёт из зала обратно, и голос должен быть тот, которому она верит без проверки».

— У Феликса им был не ты.

«У совы им была Ксюша, — согласился дракон. — И у свиньи будет она же. Готовьте её, Покровский, а не препараты».

Нас прервала Ксюша, которая объявила церемонию через двадцать минут после того, как за Вэллором встала панель.

Объявила она её в приказном порядке, встав посреди стационара с картонной коробкой в руках.

— Всем, кто проходил сеанс, — сказала она, — полагается награда. Я так решила.

— Основание? — уточнил Феликс.

— Основание, было страшно, — сказала Ксюша. — А вы всё равно легли.

Феликс подумал и признал основание достаточным.

Первой вызвали Нюшу.

Ксюша из коробки вытащила пакет, из пакета крупные банты на резинках, алый, белый в мелкий горох и синий с блёстками.

— Синий вечерний, — пояснила Ксюша. — На особые случаи.

Дальнейшие полчаса стационар работал примерочной. Нюша перемерила перед зеркалом все три, которое Саня по её требованию притащил из подсобки, и после каждой примерки требовала оценок, поименно, включая Пуховика. Барс один раз моргнул, что засчитали за высшую похвалу.

Вторым шёл Феликс.

Ксюша достала из коробки плоский свёрток и молча его развернула.

В строгой чёрной рамке под стеклом, отпечатанный на хорошей бумаге, смотрел прямо перед собой человек в шинели, с бородкой клинышком и с лицом, которое на службе никогда не улыбалось. Феликс Эдмундович Дзержинский.

— Ты просил, — сказала Ксюша. — Тогда перед ремонтом. Я сказала, как новое крыло откроем, так и повешу. Крыло открыли.

Феликс оцепенел.

Он смотрел на портрет не двигаясь, в помещении никто не произнёс ни слова.

Потом сова облетела по кругу стационар.

Он выбирал место. Стену над кушеткой отверг, простенок у двери тоже. Опустился на стеллаж, оглядел угол над своей антресолью и коротко клюнул стену в точке на уровне человеческого лица.

— Здесь, — сказал Феликс.

— Точно? — спросила Ксюша.

— Здесь, — ответил Феликс. — Видно с поста дежурного, от входа, солнце не бьёт. Гвоздь потребую у Шестакова.

Саня прибил портрет вымерив уровень и трижды переспросив, ровно ли. Феликс сел на антресоль рядом с рамкой и больше в тот день оттуда не сдвинулся.

Третьим был Паскаль.

— Тебе сладкое нельзя, — начала Ксюша извиняющимся тоном. — Совсем. У вас от сахара печень садится, я читала.

— Мне уже сообщили, — скорбно сказал хамелеон. — Дважды.

Она достала из коробки сооружение, при виде которого Денисов в дверях снял очки.

Это был гамак. Персональный, размером с ладонь, из мягкой сетки на дугообразной рамке, а над ним на кронштейне крепилась вертушка с четырьмя мягкими лопастями. Рукоятку следовало заводить, как механическую игрушку, и лопасти при вращении проходили ровно над серединой гамака.

— Чесалка, — объяснила Ксюша. — Для брюшка. Ложишься, заводишь, оно само.

Паскаль молча забрался в гамак, лёг на спину, растопырил лапы и завёл рукоятку хвостом.

Лопасти пошли.

— Цивилизация, достигла пика, — сказал Паскаль, не открывая глаз.

Я стоял в дверях и смотрел на старый стационар.

На стене висел портрет. Под ним сидела сова, приводившая себя в порядок. Посреди помещения мини-пиг в белом банте в горошек изучала себя в зеркале, повернувшись к нему боком. У окна раскачивался гамак с механической чесалкой, из которого торчал хвост. У стены лежал снежный барс и наблюдал за всем молча.

За фальшстеной спал дракон.

Некоторое время назад в этом помещении стояли две кушетки и шкаф.

Клиникой это место сейчас не выглядело. Оно выглядело домом, в котором живут, и мне понадобилось время, чтобы понять, что меня в этой мысли ничего не смущает.

— Кстати, — сказал Паскаль из гамака, не открывая глаз. — Я, между прочим, теперь отдохнувший. В отличной форме. К разведке готов как никогда.

— Заметано. Через две недели, — сказал я.

— Через две недели я буду ещё отдохнувшее, — ответил Паскаль.

В дверях появилась Любовь Степановна.

— Михаил Алексеич, — сказала она. — Там к вам пришли.

В приёмной меня ждала Маша.

Она стояла посреди холла, ногами на ширине плеч, с раскрытым блокнотом в руках, по ее позе я понял, что разговор предстоит долгий. Мать сидела на лавочке у крыльца и старательно смотрела в телефон, чтобы не мешать переговорам.

— Здравствуйте, Михаил Алексеевич, — сказала Маша. — Я по делу.

— Слушаю, — сказал я.

— Почему мне можно котёнка, — она развернула блокнот к себе. — Пункт первый. У меня уже есть опыт. Тобик живёт у нас три года, у него режим, я его кормлю сама, я ни разу не забыла. Пункт второй, подпункт «а»…

Пунктов оказалось семь, еще и с подпунктами. Взрослый подход.

Опыт. Режим дня по часам, включая школьное расписание с сентября. Прочитанная литература, четыре источника, из которых один был нашей же памяткой по мелким хищникам. Место в квартире, с приложенной схемой. Согласие мамы, помеченное честным «почти». Финансирование из карманных денег. И пункт седьмой, подчёркнутый дважды: «Он меня выбрал».

Дочитав, она захлопнула блокнот и посмотрела на меня. Отступать она не собиралась.

Я взял стул, поставил напротив и сел, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь я скажу, а ты слушай до конца, не перебивая. Договорились?

— Договорились, — ответила Маша.

— Первое, Кисель больше не опасен, — сказал я. — То, что случилось с тобой вчера, было голодом. Он умирал и хватался за первого, кто наклонился. Сейчас он сыт, в тепле и под капельницей, хвататься ему незачем. С тобой такого не повторится, и с другими тоже.

Это я говорил тихо, только для девочки.

Маша выдохнула так, что стало ясно, этого она боялась и молчала об этом.

— Второе, — я продолжил. — Ты нашла редкого зверя. Настолько редкого, что я про его вид читал один раз в жизни. У него сейчас одиннадцать паразитов на Ядре, ему нужно три недели курса и капельница по графику. Он хрупкий. Такому зверю нужен уход, которому учатся, а не тот, который получается сам собой, потому что человек добрый.

— Я научусь, — сказала Маша.

— Я не закончил, — сказал я.

Она закрыла рот.

— Домой такого зверя просто так никому не отдают. Ему нужен человек, который умеет с ним обращаться, — я сделал паузу. — Значит, тебе надо научиться за ним ухаживать. И только тогда можно.

Маша моргнула.

— Что значит «тогда можно»? — спросила она.