Глава 17

В квартире Смолиной в это время шли последние замеры за сутки.

Дизель спал в углу гостиной, на подстилке, вытянувшись во всю длину и заняв половину свободного пола. Швы были сухие, попона снята ещё утром, катетер оставался в вене под фиксирующей повязкой. Оболочка Ядра держалась на пятидесяти восьми процентах при вчерашних пятидесяти трёх, и такой прирост шёл на сутки раньше графика.

Смолина сидела за столом и вносила цифры в лист.

Порядок в квартире стоял прежний, с одной поправкой, угол у окна теперь был палатой, и возражать против этого хозяйка перестала ещё дня четыре назад.

Звонок в дверь раздался в двадцать три десять.

За дверью стоял Денисов. Дежурство у него было послезавтра, растворы он привозил в воскресенье, и никаких причин находиться на этой лестнице в одиннадцать вечера у него не имелось.

— По телефону такие вещи не рассказывают, — сказал он вместо приветствия.

— Какие вещи? — спросила Смолина.

— У нас сегодня был омутник, — сказал он.

Смолина отступила от двери.

Чайник она поставила, не прерывая разговора, достала из шкафа две чашки. Вторая чашка встала на стол рядом с первой, и в этом доме такое случалось последний раз столько лет назад, что цифру она предпочла не вспоминать. Денисов увидел вторую чашку, задержал на ней взгляд и не сказал ни слова.

Разбор занял сорок минут.

— От наркоза отказался сразу, — рассказывал Денисов. — Я на баллон только посмотрел, а он уже сказал «нет».

— Правильно сказал, — Смолина села напротив. — Триста граммов, температура минус три с половиной, наполнение слабое. На индукции вы бы его потеряли, а нить оборвалась бы со стороны зверя, и девочку выносили бы на носилках. Он тебе это объяснил?

— В двух предложениях, — сказал Денисов.

— Он всегда в двух, — Она обхватила чашку ладонями. — А кормили как?

Денисов показал руками, шприц у носа, по капле, ожидание глотка. Изобразил, как Ксюша держала через полотенце и что при этом приговаривала, и изобразил похоже. Смолина издала короткий звук, который у неё, судя по всему, обозначал смех.

— Четыре придыхания на фразу, — сказала она. — Я считала на прошлой неделе.

Говорили они о работе, потому что на этой территории обоим было легко и оба знали, каково это, разговаривать с человеком, который понимает с середины фразы. Каждый раз, когда разговор подходил к краю рабочей темы, кто-нибудь из двоих делал шаг назад, к препаратам и схемам, и оба делали вид, что так и было задумано.

В половине двенадцатого Дизель проснулся.

Пёс поднял голову, посмотрел на людей за столом и встал. Прошёл к вешалке в прихожей, поднялся на задние лапы, снял зубами с крючка поводок и вернулся в комнату.

Поводок он положил Денисову на колени.

— Он ко мне ходит с этим три раза в день, — сказала Смолина. — Я разрешаю три минуты у подъезда.

— Я могу пятнадцать, — сказал Денисов. — Медленным шагом.

— Десять, — сказала Смолина. — И не давай ему тянуть.

Внизу, во дворе, включились два фонаря из четырёх. Крупный чёрный пёс шёл по асфальту неторопливо, останавливаясь у каждого второго куста, а рядом с ним шёл человек в очках, который на каждой остановке терпеливо ждал и один раз наклонился поправить фиксирующую повязку.

Со второго этажа, из окна наблюдали за прогулкой, чтобы убедиться, что пёс не тянет поводок.

Они вернулись.

Прощание в прихожей заняло время, несоразмерное содержанию. Обсудили график на четверг, маршрут до дома, расписание транспорта и снова график на четверг. Денисов дважды брался за ручку двери и дважды вспоминал что-то важное про катетер.

Дверь закрылась в двенадцать ноль пять.

Смолина вернулась к столу, села и подтянула к себе неофициальный лист.

Первая строка на нём была сделана в воскресенье и начиналась со слова «привёз».

Она дописала вторую, ниже:

«Гулял с ним двенадцать минут вместо десяти».

Строку она перечитала, закрыла папку и пошла мыть чашки.

* * *

В клинике к часу ночи горел только дежурный свет.

Саня спал в ординаторской на диване, не сняв кроссовки, потому что вернулся в половине первого и собирался прилечь на десять минут. Входная дверь была заперта на два оборота, жалюзи опущены во всём новом крыле.

В послеоперационной палате мерно капала инфузия.

Кисель спал в коробке под грелкой, лёжа на боку и вытянув передние лапы. Плюшка спала рядом, привалившись к борту. Над коробкой висел лист бумаги с надписью печатными буквами.

Первой пришла Нюша.

Мини-пиг вошла в палату молча, что для неё было поступком, и остановилась в двух шагах от гнезда. В зубах она держала яблоко из вечернего пайка, отложенное на утро, но до утра не дожившее.

Она аккуратно подошла к коробке, чтобы не задеть трубку капельницы, и положила яблоко у самого борта. Потом отступила и села рядом.

Над капельницей проступил Паскаль.

Он проступил на штативе, в трёх сантиметрах от регулятора, начиная с хвоста, некоторое время разглядывал спящего котёнка с выражением специалиста, оценивающего чужую работу.

— Серый, — сказал он шёпотом. — Ровный тон, без рисунка. На линолеуме сойдёт, на кафеле провалится, на дереве вообще беда.

Нюша посмотрела на него.

— Он не прячется, — сказала она. — Он маленький.

— Я и говорю, сойдёт, — повторил он.

Пуховик вошёл последним и никого не разбудил.

Барс обошёл палату по периметру, проверил дверь в коридор, окно, пересчитал присутствующих, задержавшись взглядом на каждом, и лёг у входа, головой к коридору. Отсюда просматривались обе двери и часть холла.

Панель в старом стационаре отошла в стороне в двадцать минут второго.

Вэллор вышел в коридор впервые за всё время. Он шёл медленно, ставя лапы бесшумно, вдоль стены, и в дверях палаты остановился, оценивая проём. Проём был шире его в холке на две ладони.

Пуховик поднял голову и снова опустил. Периметр держался.

Дракон вошёл, обошёл коробку и лёг в стороне от гнезда, свернув хвост. Голову он положил на лапы, и с этого места ему было видно всех, включая сову.

Феликс сидел на верхней полке стеллажа с медикаментами, у самой стены.

Он сидел там с полуночи, не сказав никому ни слова, смотрел вниз, на коробку.

«Ты не спишь четвёртую ночь», — сказал Вэллор.

Голос дракона в этой комнате слышали все, кроме спящего котёнка и человека в ординаторской.

— Провожу ночное дежурство, — ответил Феликс. — Личный состав пополнился. Пополнение требует наблюдения.

«Пополнение наблюдают снизу, от гнезда, — сказал дракон. — Ты сидишь наверху, у стены. Отсюда удобно уходить, а не наблюдать».

Сова промолчала.

«Твой страх законный, комендант. Я не буду говорить тебе, что бояться нечего, потому что не знаю, что у тебя там. Скажу одно. То, что под прошивкой, уже случилось. Оно случилось давно, и оно с тобой всё это время, независимо от того, смотришь ты на него или нет. Сеанс ничего не добавит и ничего не отнимет. Он изменит одну вещь, ты перестанешь гадать».

Феликс переступил на полке.

— А если там нечто, порочащее личный состав? — спросил он тихо. — Если я, к примеру, был не тем, кем себя считаю? Если я числился по другому ведомству?

Тут в разговор влезла Нюша.

Она влезла шёпотом, что стоило ей заметного усилия, и заговорила, глядя не на дракона, а на сову.

— Мне тоже было страшно, — сказала она. — Про клетки вспоминать. Я вообще про это думать не могла, у меня уши начинали чесаться. А рассказала, и знаешь, что стало?

— Что? — спросил Феликс.

— У меня теперь карта есть, — сказала она. — И лампа, зал этот, где ряды. Оно у меня всё равно внутри было, только я про него не знала. Теперь знаю, и оно лежит на бумаге у доктора в папке. Мне даже легче стало. Оно снаружи теперь тоже, не только у меня.

Вэллор повернул голову к свинке и наклонил.

Феликс долго молчал.

Он смотрел вниз, на коробку, где спал полуторамесячный котёнок с одиннадцатью нахлебниками на Ядре, у которого вся память была ещё впереди и который сегодня впервые в жизни лёг спать сытым.

Потом сова подняла крыло и провела клювом вдоль махового пера, от основания к концу. Потом перешла ко второму. Потом к третьему.

Он приводил себя в порядок молча, тщательно, пером за пером, и на это ушло минут двадцать.

Пуховик у двери коротко выдохнул через ноздри.

По барсьим меркам это была овация.

* * *

Утром клиника открылась в девять, как всегда.

Кисель пережил ночь. Температура поднялась на два градуса, обезвоживание отступило до восьми процентов, капельница отработала штатно, шесть кормлений по графику прошли без срывов. Яблоко у борта коробки лежало нетронутым.

Плюшку сменил Рогалик.

Пересменка прошла без нашего участия. Ксюша пришла в палату в девять с небольшим и обнаружила, что Плюшка спит в вольере, а у гнезда сидит второй.

Любовь Степановна внесла это в график отдельной графой.

— Пишу так, смена с восьми до восьми, — объявила она. — Кормление на посту, там же. У них там свой порядок, я в него не лезу, я его обслуживаю.

Я осторожно планировал день, в смотровой, за чашкой кофе.

Сеанс вчера сорвался на самой верхней точке. Феликс дошёл до края и не шагнул, потому что в дверь постучали, и как это на нём отразилось, я не знал. Давить нельзя. Возвращаться к теме первым тоже, потому что любой мой вопрос он услышит как требование.

Значит, очередь передвигается. Нюша готова и напоминает об этом каждые полчаса, вчера напомнила четырежды, причём дважды с уточнением про яблоки в карамели, которые полагаются участникам протокола по её личному мнению.

Я допил кофе и вышел в холл, чтобы сказать Ксюше про заказ препаратов.

С антресоли на стойку передо мной слетел Феликс.

Сел он ровно, сложил крылья и выпрямился. Перья лежали волосок к волоску, грудь белая, чистая, спина прямая.

За его спиной, в дверях коридора, стояла делегация.

Нюша в первом ряду, помытая и подозрительно молчаливая. Пуховик рядом с ней. На косяке, в двадцати сантиметрах над ними, идеально повторял фактуру дерева Паскаль, я его заметил только потому, что он шевельнул кончиком хвоста.

Феликс посмотрел мне прямо в глаза.

— Я готов, — сказал он, чеканя каждое слово. — Начинаем.