Глава 16

Под полотенцем лежал серый котёнок.

Обычный, месяца полтора от роду, короткошёрстный, с крупными для такой головы ушами. Он был грязный, свалявшийся и настолько худой, что под шкурой читался каждый позвонок. Первое время я смотрел на него и думал про обезвоживание.

Потом он поднял голову и открыл глаза.

Радужки не было, склеры тоже. От века до века шли два ровных чёрных круга без блика и без дна. Свет в них уходил и не возвращался.

Я опустил взгляд котёнку на лапы.

Омутник. Детёныш омутного кота, вида, о котором я в Синдикате читал один закрытый обзор. Его выдавали под подпись, на сорок минут, в комнате без окон.

— Ксения, стой на месте, — сказал я. — Кирилл, назад, ко мне за спину.

Голос вышел тихий и такой, что оба выполнили команду до всяких вопросов. Я сместился на полшага, перекрывая им линию.

— Слушайте внимательно и не переспрашивайте. В глаза зверю никому не смотреть. Взгляд держим ниже подбородка. Если он поднимет морду, отворачиваемся и считаем до трёх. Работаем только по моей команде.

— А что… — начала Ксюша.

— Ниже подбородка, Ксения, — повторил я.

Маша стояла посреди холла и держала свёрток на согнутых руках, у самой груди. Смотрела она в пустоту над стойкой и, кажется, вообще не заметила, что в приёмной кто-то ещё есть.

Я подошёл к ней вплотную и очень мягко, снизу, потянулся ладонями под свёрток.

— Маша, дай-ка я его посмотрю, — сказал я. — Так будет удобнее.

Она отступила всем корпусом на шаг назад, без разворота головы, единого движения лицом, и прижала полотенце с котёнком к себе обеими руками. Шаг она сделала аккуратный, а всё остальное осталось неподвижным.

Руки я убрал сразу.

Отбирать было нельзя. Связь на детской нити рвётся только с той стороны, с которой поставлена, чужой рывок бьёт по опекуну, и десятилетнему ребёнку такой рывок обходится в нервную систему, а иногда и дороже. Об этом в закрытом обзоре было написано отдельным абзацем, с примерами, их я не забыл.

— Хорошо, — сказал я спокойно. — Держи его сама. Никто у тебя его не заберёт. Пойдём в кресло, тебе будет удобнее, и ему тоже.

Маша послушно пошла к креслу и села, продолжая держать свёрток на весу.

Денисов за моей спиной дышал через раз. Ксюша стояла, вцепившись в дверной косяк, и смотрела в пол.

— Это детёныш омутника, — сказал я вполголоса. — Омутный кот. Взрослый в природе почти безобиден, потому что охотится сам. А детёныш, если его бросили, выживает только одним способом. Он ловит взглядом первое крупное существо, которое над ним наклонилось, и вшивает ему одну-единственную команду.

— Какую? — прошептала Ксюша.

— Заботься обо мне любой ценой, — сказал я.

В приёмной стало тихо.

— Всё остальное у человека продолжает работать, — сказал я. — Ходит, говорит, отвечает на вопросы. Просто в голове стоит один приоритет, и он выше еды, сна, дома, страха, всего. Это не злая воля. У него нет злой воли, у него полтора месяца от роду и три дня без еды. Это инстинкт.

— А почему вы… — Денисов сглотнул. — Почему он вас не…

— Потому что он уже держит Машу. Ресурса на второго опекуна у него нет, он еле дышит.

Я подошёл к креслу и присел на корточки, глядя Маше на подбородок.

— Маша, ты как себя чувствуешь? — спросил я.

— Хорошо, — ответила она.

— Есть хочешь? — спросил я.

— Нет, — ответила Маша.

— Ты давно с ним ходишь? — спросил я.

— Надо было его спасать, — ответила Маша.

Тем же самым она ответила и на следующие два вопроса, голос у неё был ровный, её собственный, и от этого по спине шло холодом. Я знал эту девчонку с первого месяца работы. Она приводила мне клиентов, командовала во дворе мальчишками вдвое старше себя и один раз отчитала меня за то, что я неправильно держу её барсука.

Сейчас в кресле сидела она, отвечала её голосом, но ее самой здесь не было.

— Кирилл, готовь смотровую, — сказал я, поднимаясь. — Пелёнку, грелку, шприцы на два и на пять, физраствор, питательную смесь для новорождённых. И чистую хирургическую салфетку.

— Осмотр где? — спросил Денисов.

— Прямо у неё на руках начнём, а дальше посмотрим. По хорошему нужно перенести на стол, — ответил я.

Сначала я купил нам время.

Телефон мамы Маши у меня был записан ещё с весны, с истории про Тобика. Она взяла на втором гудке.

— Добрый вечер, это Покровский из пет-пункта. Не волнуйтесь, у меня всё хорошо. Маша ко мне зашла с найдёнышем со двора, котёнок слабый, мы им сейчас занимаемся. Она тут ассистирует, увлеклись оба, время потеряли. Я привезу её сам, часа через полтора.

Дальше я слушал про то, что Маша сегодня с обеда где-то бегает, что телефон у неё вечно разряжается, что она такая же, как её отец, и если бы не Михаил Алексеевич, то Тобика бы у них не было. Ни одного вопроса о том, почему ребёнок в клинике в десять вечера, задано не было. Легенда легла ровно, и я на этой лёгкости мысленно поставил себе минус, слишком хорошо мне верят люди в этом дворе.

— Полтора часа, — сказал я, убирая телефон. — Работаем.

В смотровой мы притушили верхний свет и оставили над столом лампу.

Осмотр зверя, которому нельзя смотреть в глаза, начинается с того, что глаза надо убрать. Я сложил хирургическую салфетку вдвое и накинул котёнку на голову, оставив свободными нос и рот.

— Ксения, держи через полотенце, — сказал я. Смотри ему на лапы. Кирилл, ты с левой стороны, твой сектор, таз и хвост, выше вообще не поднимайся.

— А если он… — не успел договорить Денисов.

— Не смотри, — сказал я. — И не проверяй боковым зрением, смотрит ли он из-под ткани. Ему хватит двух секунд, чтобы найти нового опекуна. Нам хватит одной твоей ошибки.

Котёнок начал драться, когда перенесли его на стол вместе с полотенцем.

От такого истощения звери обычно лежат, этот дрался. Он выкручивался всем телом, бил задними лапами, полз, цеплялся когтями за полотенце и дважды содрал салфетку с головы.

Оба раза Ксюша накрывала его обратно вслепую, ладонью, глядя строго вниз.

— Ух ты какой боевой, — приговаривала она. — Ух ты какой сильный. Ну куда ты, ну лежи, ну хороший же, ну.

Я работал руками и считал.

Вес около трёхсот граммов при норме для его возраста за шестьсот. Кожа не расправляется, складка стоит колом. Слизистые сухие. Температура на три с половиной градуса ниже нормы, и это при том, что его двадцать минут несли на руках у груди. Пульс частый и слабый, наполнение никакое.

Тут я поднял голову и посмотрел на Машу.

Она сидела в кресле в двух шагах и держала руки лодочкой, хотя котёнок лежал уже на столе, в пределах её досягаемости. Лицо у неё было каменное. Плечи поднялись, пальцы согнулись.

Котёнок рванулся сильнее. Маша окаменела ещё на ступеньку.

— Ксюша, темп вниз, — сказал я. — Отпусти наполовину. Кирилл, убери руки.

Я смотрел на них обоих и видел то, чего в закрытом обзоре не было ни строчкой. Чем сильнее бился детёныш, тем туже натягивалась нить, и тем меньше оставалось от девочки в кресле. Продолжи мы давить ещё пять минут, я получил бы два пациента вместо одного.

— Осмотр закончен, — сказал я. — Поверхностного хватит.

— Диагноз? — спросил Денисов.

— Истощение третьей степени, гипотермия, обезвоживание около двенадцати процентов, — сказал я. — Всё остальное будем смотреть потом.

Денисов посмотрел на шкаф с газовым наркозом и я понимал ход его мысли, усыпить зверя, нить рвётся сама, ребёнок свободен, дальше работаем спокойно.

— Нет, — сказал я.

— Я ничего не сказал, — ответил он.

— Ты посмотрел на баллон, — сказал я. — Наркоз он не переживёт. При такой температуре и таком наполнении сердце встанет на индукции, мы получим мёртвого котёнка и девочку, у которой нить оборвётся со стороны зверя. Второе, кстати, ещё хуже первого.

— Тогда что? — спросила Ксюша. — Мы же не можем просто… сидеть.

Я вытер руки и посмотрел на серый комок под салфеткой.

— Можем, — сказал я. — Детская нить стоит на двух опорах, на голоде и на страхе. Пока ему страшно и голодно, он держит опекуна и не отпустит, потому что это его единственный способ дожить до завтра. Сытость и тепло снимают её сами, изнутри, без нашего участия. Мы не будем его отбирать и усыплять. Мы будем его кормить с рук и греть. Это и есть лечение.

Денисов открыл рот и закрыл.

— То есть, — сказал он наконец, — терапия заключается в том, чтобы дать ему то, чего он требует.

— Именно, — ответил я.

Ксюша уже стояла у стола и набирала в шприц питательную смесь.

— Я принесу Плюшку, — сказала она.

Плюшка вошла в смотровую своим ходом и сразу поняла, зачем её позвали. За это время мы перенесли котёнка обратно к Маше.

Грелень забралась по подставленному Ксюшей стулу на стол, обошла лежащий свёрток, обнюхала его с трёх сторон и села вплотную, прижавшись боком, на колени Маши. Урчание пошло сразу, без раскачки, на такой мощности, что задребезжала крышка контейнера с ватой.

Свет мы притушили до одной настольной лампы.

Кормить начали с четверти кубика.

Ксюша держала шприц у самого носа котёнка и выдавливала по капле, дожидаясь глотка. Приговаривала она при этом непрерывно, тем самым голосом, от которого звери в этой клинике засыпают на второй минуте.

— Ну вот, — говорила она. — Ну молодец какой. Ну ещё капельку. Тёпленькое, вкусненькое, специально для тебя грели.

Руки Маши мы использовали как гнездо.

Иначе не получалось. Стоило переложить котёнка отдельно на пелёнку, он начинал искать и всё начиналось сначала. На знакомых ладонях он лежал спокойнее, глотал ровнее.

Я стоял и смотрел, как девочка под чужим контролем держит в руках того, кто её контролирует, и помогает нам его лечить. Такого я в своей практике ни разу не делал и до вчерашнего дня не поверил бы, что такое вообще бывает.

Первые кубика полтора котёнок глотал недоверчиво.

Он глотал и напрягался, ждал, что сейчас отнимут, это кончится и за едой последует что-то ещё, из-под края салфетки следил за нашими руками. Ксюша выдавливала следующую каплю, он снова глотал и напрягался.

На третьем кубике у него внутри что-то переключилось.

Живот, впервые за его короткую жизнь, оказался полным. Плюшка придвинулась ещё плотнее и накрыла его сверху, температура под ней пошла вверх. Котёнок сделал ещё два глотка, отвернул морду от шприца и уронил голову набок.

И обмяк.

Сознание он не потерял, он заснул. Первым сном сытого детёныша, которому не нужно ничего делать, чтобы дожить до утра.

Нить растаяла за мгновение.

Маша моргнула.

Просто моргнула, один раз, и я услышал, как Ксюша рядом со мной перестала дышать. Потом моргнула ещё, часто, несколько раз подряд. Спина, стоявшая прямой три часа, сложилась, и девочка осела в кресле, вся сразу, продолжая держать руки лодочкой.

— Маша, — позвал я. — Маша, посмотри на меня.

Она подняла голову.

В глазах у неё стояло выражение, с каким человек просыпается в незнакомой комнате. Она обвела взглядом смотровую, лампу, шприцы на лотке, тёмное окно за жалюзи, Ксюшу в халате.

— Здрасьте, — сказала Маша неуверенно. — А сколько времени?

— Десять двадцать вечера, — сказал я.

— Вечера? — удивилась Маша.

Дальше она заплакала.

Ксюша забрала у неё котёнка вместе с пелёнкой, положила на стол, Плюшка тут же перебралась на стол с помощью Денисова. Ксюша села рядом с креслом на корточки и обняла Машу за плечи.

Сладкий чай появился вместе с Денисовым, который принёс его молча и вышел.

— Я не знаю, — говорила Маша между глотками. — Я гуляла. Я во дворе была, у гаражей, и мяч искала, Санёк закинул. А там за трубой пищит.

— Так, — сказал я.

— И лежит. Маленький, серый. Я его взяла, он весь холодный, — говорила она. — Я его гладила, а он глазки открыл, я в них посмотрела, — она остановилась и уставилась в чашку. — А дальше как выключили.

— Что ты помнишь после этого? — спросил я.

— Всё помню, — сказала Маша, и вот это было хуже всего. — Я помню, что домой не пошла. Помню, что мне мама звонила, а я не взяла трубку, потому что руки заняты. Помню, как я шла. Я всё помню, только я не могла остановиться. Совсем. Надо было его спасать, и всё, и больше ничего было нельзя.

Я взял со стола фонарик и присел перед креслом.

— Посмотри на меня, — сказал я. — Не жмурься.

Зрачки сузились ровно, одинаково, обе стороны без задержки. Я убрал фонарик, проверил реакцию на движение пальца, спросил, какой сегодня день недели и в каком классе она учится, и получил два правильных ответа и один встречный вопрос про то, зачем я спрашиваю такие глупости.

Детская нить не оставляет следов на психике. Единственное милосердие этого вида, и то, судя по всему, случайное, детёнышу нужен работоспособный опекун, сломанный ему бесполезен.

— Всё в порядке, — сказал я. — Ты здорова.

Маша допила чай. Потом сползла с кресла, подошла к столу и заглянула через край, туда, где спал серый комок под меховым боком греленя.

— А он… — она шмыгнула носом. — Он теперь будет жить?

— Будет.

Я провёл осмотр через полчаса, когда котёнок ушёл в глубокий сон, а Машу Ксюша увела в приёмную кормить печеньем.

Под бестеневой лампой в новом крыле он выглядел ещё хуже, чем на моих руках в полутьме. Я уложил его на бок, прошёл пальцами по рёбрам и по животу, посмотрел слизистые и поднял веко.

Чёрный круг под веком остался чёрным. Спящий омутник не опасен, его нить требует открытого взгляда, и всё равно я поймал себя на том, что дышу через раз.

Ответ на главный вопрос нашёлся на эфирограмме.

Ядро у котёнка было крошечное, размером с фасолину, и по нему, вдоль всей поверхности, шли тёмные точки. Я насчитал одиннадцать. Потом ещё три с нижней стороны, куда сканер доставал хуже.

— Кирилл, посмотри, — сказал я.

Денисов наклонился к экрану, и я услышал, как он втянул воздух.

— Это то, что я думаю? — спросил он.

— Подвальный паразитоз, — сказал я. — Эфирные кровососки. Садятся на молодое Ядро, пока оболочка мягкая, и тянут понемногу, годами. Взрослому зверю это стоит вялости и плохой шерсти. Полуторамесячному это стоит всего.

— Поэтому его бросили, — сказал он.

— Да, — подтвердил я. — Выводок кормит того, кто растёт. Этот не рос, потому что всё, что в него попадало, уходило одинадцати нахлебникам. Мать оставила его у гаражей и увела остальных.

Денисов молчал, глядя на точки.

— Резать не будем, — сказал я. — Тут резать нечего, они не в тканях, они на оболочке. Схема химическая, поэтапная, в три захода с перерывами, между заходами капельницы и тепло. Дробное кормление каждые два часа первые сутки, дальше каждые четыре. Общий курс, три недели, если пойдёт гладко.

Он отошёл к стойке, открыл свой планшет и начал бухтеть.

— У нас нет ни одного протокола по кровососкам, потому что у нас нет лицензии на паразитологию высшего порядка. Препараты придётся брать под заказ, а это предоплата. Три недели капельниц на одного безнадзорного зверя без владельца, при том что владелец, это, простите, десятилетний ребёнок, который платить не будет.

Говорил он это, листая на экране остатки по счёту, прайс поставщика и график поставок на неделю.

— Кирилл, — сказал я. — Что там выходит по деньгам?

— Тысяч восемнадцать за курс, если брать полными упаковками, — сказал он, не отрываясь. — Могу выторговать пятнадцать, если возьму вместе с октябрьской заявкой. Заказ надо отправить сегодня, до полуночи, тогда придёт в четверг.

— Отправляй, — сказал я.

— Я и так уже собрал корзину, — проворчал Денисов.

Ворчание у Денисова означает согласие.

— Где размещаем? — спросил он.

Вопрос был по существу.

— Послеоперационная палата, — сказал я. — Она у нас единственная чистая после ремонта. И если поступит хирургия…

— Значит, хирургия ляжет в смотровую номер два, — сказал я. — Котенок переедет в угол за ширму.

Мы перенесли котёнка в палату вместе с гнездом, коробка, грелка под пелёнкой, борта из свёрнутого полотенца. Плюшка переехала вместе с ним и улеглась вплотную, как будто её тут заранее записали в штат. Капельницу поставили на минимальной скорости, в вену, которую я искал несколько минут.

Ксюша принесла лист бумаги, фломастер и скотч.

Крупными печатными буквами, с нажимом, она написала: «в глаза не смотреть». Подумала и добавила ниже, помельче: «Совсем».

Табличку приклеили над гнездом.

В клинике старый стационар занят так, что о нём нельзя говорить вслух. Сегодня мы поставили длительного инфекционного больного туда, где через неделю нам может понадобиться место для плановой хирургии, другого варианта у меня не было.

Клинике нужен третий блок. Карантинный, с отдельным входом, с уличными вольерами для тех, кого нельзя держать в общем воздухе, и с собственной мойкой. Место под него во дворе есть, а денег нет, потому что все деньги ушли в новое крыло.

Я записал это в ту же папку, где уже лежали фургон, вторая рекомендация и запросы Комаровой.

С антресоли в коридоре за нами наблюдал Феликс.

Он сидел там с самого начала, молча, молчание было другое, не как вчера. Он смотрел на палату, коробку, серый комок под меховым боком, и в позе у него не было той вжатости, с какой он вчера уходил в угол полки. Он смотрел с интересом.

Из приёмной донёсся Машин голос, требующий сообщить, во сколько за ней приедет такси.

Машина такси приехала за десять минут.

Маша спустилась с крыльца в сопровождении Ксюши и с последним печеньем в руке. Легенду мы отрепетировали дважды, она зашла в клинику со двора, принесла найдёныша, помогала с ним возиться, потеряла время. Ни слова о том, что она с этим найдёнышем ходила по городу четыре часа.

Перед выходом она попросилась в палату.

— На две минуты, — сказал я. — И правило помнишь?

— Ниже подбородка смотреть, — отчеканила Маша.

Она подошла к гнезду и остановилась, честно глядя в район коробки. Котёнок спал, вытянувшийся во всю длину под грелкой, Плюшка спала рядом.

— А можно я приду его навестить? — спросила она.

— Можно, — ответил я. — Позвонишь мне утром, скажешь, во сколько придёшь, я тебя встречу. Одна не приходи и без звонка тоже. Это условие.

— Ладно, — сказала Маша. — А как его зовут?

— Никак пока, — сказал я. — Ты нашла, ты и называй.

Она подумала, глядя, как котёнок во сне перетекает всем телом ближе к грелке и как следом за ним перетекает шкура.

— Он будет Кисель, — сказала Маша.

Так у пациента появилась биография.

В машине такси она молчала первые два квартала, а потом уснула, привалившись к двери, и проспала всю дорогу. Водитель вёл аккуратно и поглядывал в зеркало. Саня сидел рядом с ним.

Наверх я поднялся вместе с ней.

Мама открыла дверь сразу и минут пять рассыпалась в благодарностях, что довезли, и не бросили, она вообще спокойна, когда Маша с Михаилом Алексеевичем, потому что Михаил Алексеевич им Тобика тогда с того света вытащил.

Из глубины квартиры вышел Тобик.

Иглошёрстный барсук подошёл к хозяйке и ткнулся носом в её штанину. Обошёл её кругом, обнюхал вторую штанину, ткнулся в кроссовок и поднял на неё маленькие чёрные глаза с выражением, которого я у него никогда не видел.

От девочки пахло чужим хищником, барсук требовал объяснений.

— Тобик, ну Тобик, — сказала Маша с интонацией, от которой я мысленно снял шляпу. — Ну не начинай.

Обратно я сел на переднее сиденье.

— Слушай, Мих, — сказал Саня, когда такси выруливало со двора. — А правда, что этот, серый, он ей в голову залез? Ксюха сказала.

— Правда, — сказал я.

— И она четыре часа его таскала и не могла бросить? — спросил Саня.

— Не могла, — ответил я.

Саня помолчал, переваривая.

— То есть эта мелочь себе няню одним взглядом сняла, — сказал он мечтательно. — Просто посмотрел, и всё, готово. Слушай, мне бы так в пятницу с официанткой из «Ветерка год назад».

— С твоим взглядом, Саня, — сказал я. — Снимается только штраф за хулиганство.

— Обидно, но по делу, — согласился он.

Дальше я ехал молча и думал про маршрут.

Кисель не знал дороги к клинике. Полуторамесячный котёнок, лежащий за трубой у гаражей, не может знать про пет-пункт с зелёной вывеской в двух кварталах от этих гаражей. В его команде было слово «спасать», и всё.

Дорогу знала Маша.

Это её голова, приняв команду, начала искать место, где спасают, и нашла его сразу, без вариантов, потому что для неё это место существует с весны, с той ночи, когда её барсука вытащили из-под колёс. Ребёнок под контролем прошёл по городу и принёс зверя туда, куда, по его собственному внутреннему устройству, зверей приносят.

Клиника стала местом, куда несут спасать. Даже те, кто в тот момент ничего не выбирал.

Я не знал, гордиться этим или начинать беспокоиться.