Глава 10

Встреча взглядов длилась недолго, и за это время я узнал о Екатерине Андреевне Смолиной больше, чем совместные операций. Смолина сглотнула, глаза у неё расширились, пальцы на шприце побелели. Живой, бронзовый дракон в трёх метрах, с жёлтыми глазами без зрачков на всю радужку, действует так на любую нервную систему, нервы Смолиной отработали честно.

Потом она сделала один длинный выдох, тот самый, которым в Синдикате учат гасить всё лишнее перед сложным доступом и шагнула вперёд, к пациентам. Выправка взяла своё, я мысленно поставил галочку напротив решения, которое принял позавчера в ординаторской, человек выбран правильно.

— Знакомьтесь, — сказал я, потому что паузу пора было закрывать. — Екатерина Андреевна, ведущий врач сеансов. Вэллор, тот, кто будет работать с памятью.

Вэллор наклонил голову. Где-то за своей стеной он подсмотрел приличия и теперь применял их к месту.

«Я понимаю, кто вы и зачем вы здесь. Я готов работать по вашим правилам».

Смолина вздрогнула. Рука дёрнулась, взгляд рефлекторно пошёл по углам, потолку, туда, где положено висеть динамику. Но в старом стационаре был только дракон, который смотрел на неё и ждал.

Она нашла его глаза и больше никуда не смотрела.

— Хорошо, — голос у неё сел на пол-тона, — тогда сразу о важном. Правило одно. Если я говорю «выводим», вы немедленно выводите. Без обсуждений. Даже если вам кажется, что окно ещё открыто и жалко бросать.

Пауза, которую взял Вэллор, была длинной. Дракон изучал её всерьёз, я почти чувствовал, как он взвешивает эту женщину со шприцем, её тон, побелевшие и уже отпущенные пальцы.

«Принято».

Одно слово, и в нём не было уступки и снисхождения. Было признание, в этой комнате появился второй человек, чьи команды выполняются без обсуждений.

Дальше Смолина его профессионально осмотрела, будто поступившего пациента, чешуя, посадка крыльев, экскурсия грудной клетки, тонус хвоста, постановка лап. Я видел, как она считает дыхательные движения.

Вэллор выдержал. Потом фыркнул, совершенно по-подростковому, и отвернул морду.

«Я не пациент».

— Все так говорят, — ответила Смолина.

Усмешку я спрятал в кулак под видом кашля. Дракон, который месяц готовился к выходу в свет, за первые минуты знакомства был осмотрен и посчитан. Жизнь в клинике уравнивает всех.

— Прошу зафиксировать, — подал голос Феликс, — Екатерина Андреевна допущена в закрытую зону решением главврача, о чём составлен протокол допуска. Протокол зачитывать?

— Не надо, — быстро сказал я.

— Жаль. Хороший протокол.

Нюша подобралась к Смолиной сбоку, обнюхала край её халата и шепотом вынесла вердикт, слышным во всех углах:

— Она хорошая. От неё пахнет как от доктора, только спокойнее.

Смолина выслушала характеристику с непроницаемым лицом, но уголок рта у неё дрогнул.

На полу рядом с Паскалем шла своя подготовка.

— Ты мой смелый герой… — шептала Ксюша, поглаживая хамелеона от макушки до хвоста. — Самый храбрый, самый зелёненький…

Паскаль под этим шёпотом держал тёплый цвет и вид имел настолько героический, насколько это доступно существу размером с батон хлеба.

Я оглядел расстановку в последний раз. Все на местах.

— Начинаем.

Смолина набрала препарат ясности по ярлыку Петровича, сверила дозу с весом пациента вслух, для протокола, и ввела под лопатку одним коротким движением.

— Ай, — сказал Паскаль из принципа.

— Там игла тоньше твоего волоса, — сказала Смолина.

— У меня нет волос. Поэтому и «ай», — визгнул Паскаль.

Минуты через три зрачки у хамелеона стали чётче, движения собраннее. Препарат наводил резкость, ровно как заказывал Вэллор.

Вэллор лёг напротив Паскаля, вытянул шею и посмотрел ему в глаза.

Погружение я скорее почувствовал, чем увидел. По комнате прошла низкая волна, той же природы, что эмпатия Пуховика, только глубже и уже, направленная в одну точку. Паскаль дважды моргнул, зрачки у него расплылись, цвет пошёл вниз, с тёплого зелёного через серо-зелёный в блёклый, ровный серый.

— Транс, — вполголоса отметила Смолина и щёлкнула секундомером. На передней лапе Паскаля сидела клипса пульсометра, самая маленькая из наших, и цифры на её экранчике шли ровные.

Ксюша держала хамелеона за вторую лапку и шептала без остановки, тихо, на одной ноте. Слов было не разобрать, значение имел голос.

Я стоял у двери и ничего не делал.

Паскаль заговорил. Медленно, монотонно, голосом без интонаций, от которого у Ксюши дрогнули плечи.

— Коридор… Кафель холодный… Двери справа, четыре штуки… Краска облупилась. Пост. Стол… Лампа… зелёная…

Ксюша, не переставая шептать, дотянулась свободной рукой до планшета и начала помечать. Поверх старой схемы легли новые метки, четыре двери, облупленная краска, кафель.

— Тележка… — продолжал Паскаль тем же голосом. — Слева едет… скрипит… всегда одна и та же скрипит…

Я поймал взгляд Ксюши. Тележки со скрипом были из показаний Нюши, слово в слово, а эти двое никогда не сверяли воспоминания между собой. Два свидетеля опознавали одно здание. Такие совпадения в моей прошлой работе назывались перекрёстным подтверждением и ценились дороже прямых улик.

— Куда дальше? — одними губами спросил я у Вэллора.

«За пост. К стене».

Волна в комнате стала плотнее. Паскаль замолчал, молчание мне не понравилось, слишком долгое.

А потом его цвет сорвался.

По серому пошли вспышки, хаотичные, всеми цветами подряд, жёлтое пятно, лиловая полоса, красная рябь по хребту. Хамелеон часто и прерывисто задышал, лапка в Ксюшиной руке сжалась.

— Пульс сто сорок, — сказала Смолина. Голос ровный, глаза на клипсе.

— Темно… — Паскаль говорил уже с усилием, слова шли рывками. — Стена… Не вижу… Но слышу… За дверью…

И он загудел.

Низкий, вибрирующий звук, какого я никогда не слышал от живого существа. Хамелеон выдавал его всем телом, точно, как воспроизводят запись.

— Как большая машина… Гудит… Всегда гудит… Через пол гудит… В лапы…

Ксюша записывала одной рукой, крупно, вкривь: «Гул. Машина. Через пол. Всегда».

— Пульс сто шестьдесят пять, — Смолина подняла голову, — сатурация падает. Дыхание срывное.

Вспышки на теле Паскаля слились в сплошное мигание. Паника шла из-за стены в его памяти, и разгонялась с каждой секундой.

— Прекращаем. Выводим.

Смолина сказала это громко, без единого лишнего слова.

И вот тут случилось то, ради чего, как выяснилось, стоило проводить весь этот сеанс.

Вэллор повернул голову ко мне. Взгляд был красноречивее любой телепатии, и говорил что окно открыто, за стеной звук, ещё тридцать секунд, и я достану, что за той дверью, жалко бросать на полпути.

Я молчал. Слово, данное позавчера вечером, весило больше. Дракон моргнул. Волна в комнате изменила направление, пошла мягче, слоями, и вспышки на теле Паскаля начали гаснуть, одна за другой, от хвоста к голове. Серый вернулся, посветлел, потеплел до зелёного. Пульс на клипсе пополз вниз, сто сорок, сто десять, девяносто.

Паскаль обмяк на руках у Ксюши, открыл один глаз и слабым, но вполне узнаваемым голосом спросил:

— А эклер… я заслужил?

Через десять минут пациент сидел на подушке, ел эклер без сахара и восстанавливался со скоростью, которая делала честь его нервной системе.

— Моральный ущерб, — заявил он, дожёвывая, — я требую пересмотра тарифа. Меня водили в тёмный коридор моего собственного детства. Это отягчающие условия труда.

— Тариф пересмотрим после полного восстановления, — сказал я, — вместе с сахаром.

— Шеф, ты торгуешься как хамелеон. Это если что комплимент.

Ксюша вышла в подсобку и вернулась с кружкой воды. Руки у неё дрожали, теперь, когда держать было некого, они могли себе это позволить. Весь сеанс эти руки не дрогнули ни разу, я это отметил. Пока герой дня приходил в себя, мы собрались. Ксюша вывела обновлённую схему, она того стоила.

К зрительному ряду добавился звук, он менял всё. Коридор, четыре двери, пост, зелёная лампа, а за дальней дверью, за стеной в памяти Паскаля, гул. Постоянный, тяжёлый, идущий через пол, такой, что зверь в переносном ящике чувствовал его лапами. Подвал жилого дома такого звука не даёт, котельная тоже. Такой гул идёт от промышленного здания, цех, машинный зал, насосная станция, что-то с постоянно работающим тяжёлым оборудованием.

— Промзона, — Ксюша подписала на полях и дважды обвела, — или завод.

Круг поиска сжался ещё на деление. Старое здание с подвалом, при котором постоянно работают тяжёлые машины. Таких адресов в городе уже не тысяча. Сотни полторы-две.

«Скажи им про слои», — попросил Вэллор у меня в голове, и я озвучил:

— Вэллор подтверждает, что ломать блок нельзя. Прошивку памяти разматывают слоями, за несколько заходов. Сегодня сняли первый слой. За дверью с гулом будет следующий.

— Погружение признать успешным, — Феликс на полке работал с воображаемым протоколом, — Екатерину Андреевну занести в графу «Председатель по экстренным остановкам». Возражения? Возражений нет.

— А что дают за сеанс? — Нюша уже сидела рядом с Ксюшей и смотрела на неё взглядом профессионального переговорщика, — ну, когда моя очередь придёт. Эклер я не очень хочу. А яблоки в карамели бывают?

— Бывают, — Ксюша погладила её между ушей, — для храбрых свинок бывают.

— Тогда я в очереди, — обрадовалась Нюша.

Смолина тем временем дописывала. Я заглянул через плечо, планшет, архив аномалий, свежая страница. «Направленное погружение в блокированную память, проводник, телепат неустановленного вида». Архив пополнялся быстрее, чем любая другая документация этой клиники, я подозревал, что однажды он станет учебником.

Сеанс Смолина закрыла официально:

— Пациент стабилен. Пульс, дыхание, окраска в норме. Следующее погружение, не раньше чем через три дня, и это не обсуждается, нервной системе нужен полный цикл восстановления. Протокол сеанса я оформлю к вечеру.

Я стоял у двери и смотрел на всё это хозяйство. Смолина держала вето, дракон его признал.

Система работала без меня, за весь сеанс я ничего не сделал, кроме одного молчания в нужный момент. Значит, эту линию можно передавать.

Дверь стационара приоткрылась, в щель заглянул Денисов.

Лицо у него было странное. На нем одновременно помещались две новости, я понял, что одна хорошая, а вторая полностью перечёркивает первую.

* * *

Тремя часами раньше Денисов стоял в очереди ведомства ГосВетНадзора и испытывал чувство, в котором никогда бы не признался вслух, предвкушение.

Очередь была человек десять, и у каждого в руках мялись бумажки, разбухшая папка с завязками, прозрачный файлик со следами многих пересборок, либо просто пачка листов, прижатая к груди. Люди в этой очереди стояли как на приём к стоматологу, заранее смирившись с болью.

Денисов держал под мышкой твёрдую папку с оглавлением.

Внутри папки жил порядок. Сорок два листа, пронумерованных сквозной нумерацией. Опись вложения. Цветные закладки по разделам, красные, правоустанавливающие, синие, технические, зелёные, кадровые. Каждая копия заверена, каждая форма, действующей редакции, сверенной позавчера с официальным реестром.

Денисов сам готовил этот пакет и знал его наизусть. Пока очередь двигалась, к парню дважды обращались за помощью. Мужчина с файликом показал ему форму и спросил, та ли. Денисов посмотрел и ответил, что форма та, редакция старая, новую можно распечатать в холле, терминал слева от гардероба, пункт меню четвёртый. Мужчина убежал печатать, а женщина с перекошенной папкой молча развернула её к Денисову. Он вздохнул и провёл десятиминутный приём.

Дама за стеклом принимала документы двадцать лет, и по её лицу было видно, что за все эти годы она не встретила ни одного пакета, к которому нельзя придраться.

Пакет Денисова она взяла с профессиональным недоверием. Полистала. Замедлилась. Вернулась к описи. Выборочно сверила нумерацию, потом сплошняком. Подняла форму семь-бэ на просвет, поискала старую редакцию бланка. Не нашла. Проверила заверение копий, даты, подписи, печати.

Очередь за спиной Денисова затихла и вытянула шеи. Люди с мятыми бумажками смотрели на твёрдую папку так, как смотрят на чужой выигрышный билет.

— Так, — сказала дама тоном, в котором впервые за двадцать лет не нашлось продолжения.

— Опись в двух экземплярах, — вежливо подсказал Денисов. — Ваш экземпляр сверху.

Дама посмотрела на него долгим взглядом работника, у которого отняли любимую часть работы.

— Печать ставится после визы двести четырнадцатого кабинета.

Кабинет двести четырнадцать находился на втором этаже и был закрыт. Табличка на двери сообщала, «Обед». Часы уточняли, что обед начался восемь минут назад и продлится ещё сорок пять.

Обед, святое.

Денисов сел на стул под дверью, выпрямил спину и приготовился ждать. Это он умел, в очередях, как и в реестрах, побеждает подготовленный. Сорок пять минут он просидел неподвижно, с прямой спиной и папкой на коленях, и когда дверь кабинета открылась, вошёл первым, потому что был единственным.

Виза заняла несколько минут. Печать, мгновение.

— Документы приняты, — сказала дама в окне, и в голосе её было поражение.

Денисов позволил себе улыбку.

— Выездная инспекция помещений назначена на вторник, — добавила дама, ставя последний штамп. — Утром. Готовьтесь заранее.

Четверть улыбки сползла.

— На вторник… этот?

— График ведомства уплотнён по распоряжению сверху. Радуйтесь, раньше ждали месяцами.

В маршрутке Денисов сидел с папкой на коленях и считал. Сегодня суббота. Вторник, через три дня. За три дня клинике предстояло стать местом, которое может показать инспекции каждый угол.

Денисов знал углы этой клиники. Знал, что стоит в послеоперационной палате, что живёт за фальшстеной и кто ведёт протоколы на верхней полке стеллажа.

Это была катастрофа.