Глава 9

Я всё-таки открыл дверь до конца и вошёл.

Полукруг не шелохнулся. Феликс сидел на полке с идеально прямой спиной. Паскаль устроился на стуле и держал один и тот же цвет, ровный серо-зелёный, без единого пятна, чего с бодрствующим Паскалем в принципе не бывает. Нюша сидела на полу, аккуратно сложив копытца. Пуховик лежал, положив морду на лапы. В центре, на стуле, с которого я утром вёл совет, сидел Вэллор.

Дракон размером с крупного пса держался на стуле с удобством существа, которое село туда по праву. Бронзовая чешуя поднималась и опускалась в такт дыханию.

Тишина в комнате была особенная. Все пятеро глубоко дышали, у Нюши даже подрагивал пятачок. В этой тишине шла работа, я чувствовал её краем своей эмпатии, ровный низкий фон, на котором кто-то большой, бережно держал пять маленьких сознаний.

Шок я убрал туда же, куда убираю его над операционным столом. Работать это не мешало.

— И что здесь происходит? — спросил я, прикрывая за собой дверь.

Вэллор повернул голову.

«Тебе нужно найти эту лабораторию, Покровский. Я могу помочь».

Голос раздался у меня в голове, я его впервые услышал. Он был не детский, хотя телу дракона не было и года. Голос существа, которое знает свою силу и уже умеет ее удерживать.

За месяцы рядом с этим зверем я готовился к разному. К огню, болезни, визиту Синдиката. К спокойному деловому предложению в собственной голове я не был готов, и именно поэтому заговорил с ним тоном, припасённым для наглых пациентов.

— Это понятно. Только с чего это ты вдруг решил со мной заговорить? Всё это время играл в молчанку, а тут прорвало.

«Справедливый вопрос».

Вэллор устраиваясь переступил лапами на стуле. «Голова у меня взрослая. Тело, нет. Телу меньше года, оно растёт. Гормоны. Инстинкты. Приступы ярости на ровном месте, желание жечь, метить и спорить. Всё то, что ты называешь подростковым возрастом, только помноженное на драконью породу. Я решил молчать, пока не научусь это держать. Один раз скажешь тебе лишнее в такую бурю, и всё, что ты для меня строил, кончится. Я не мог себе этого позволить».

— С Артуром, значит, было можно.

«С Артуром было можно, — согласился дракон без тени смущения, — Артур слушал, кивал и забывал. Ты слушаешь и делаешь выводы. Разный уровень риска».

Крыть было нечем. Артур в свои месяцы жизни при пет-пункте действительно жаловался, что «ящерица зудит без выключателя», я тогда ему завидовал молча, мне этот зверь не сказал ни слова.

— И всё это время ты нас слышал.

«Всех. Всегда. Стены здесь тонкие, а я не умею закрывать уши, у меня их в твоём понимании нет. Планёрки, приёмы, ссоры из-за фильтра. Про пенный потоп я знал раньше Феликса».

— А сейчас, выходит, буря кончилась? — спросил я.

«Сейчас окно открыто, — ответил Вэллор, — Гормоны схлынули. Нужно говорить о деле, пока я могу».

Я посмотрел на неподвижный полукруг.

— А с ними что?

— Лёгкий гипноз. Мне нужно было собрать всех и не отвечать на сто вопросов Феликса до твоего прихода. Им не больно. Им хорошо. Проснутся, не вспомнят.

Я взял свободный стул, поставил его напротив председательского и сел. Разговаривать с пациентом положено на уровне его глаз, а этот явно пришёл говорить о деле.

— Слушаю.

План у Вэллора был готов, и излагал он его так, как докладывают давно обдуманное.

«Моя сила растёт. Я уже вхожу в разум зверей, ты видел, — он повёл мордой в сторону полукруга. — Это поверхность, сон. Могу глубже. У твоих троих память не стёрта, Покровский. Она заблокирована. Стена, за ней всё лежит. Я могу заводить за эту стену и доставать то, что там осталось. Дороги. Звуки. Лица».

— Паскаль тоже называл это стеной, — вспомнил я, — слово в слово.

«Потому что он в неё упирался. Изнутри её не пройти. Снаружи, можно».

— Риски.

«Есть. Зверь, который испугается во время входа, начнёт сопротивляться. Тогда я либо выхожу с пустыми руками, либо ломаю его. Ломать я не буду, — дракон сказал это раньше, чем я открыл рот. — Поэтому условие, зверей нужно готовить. Спокойный зверь, который доверяет и понимает, что происходит, откроется сам».

— Последний вопрос по существу. Тебе это зачем? Лаборатория, звери, риск. Ты мог сидеть за стеной и расти дальше.

Вэллор помолчал.

«Нюша во сне плачет. Тихо, чтобы никто не слышал. Я слышу. Феликс каждую ночь пересчитывает то, чего не помнит, и сбивается. Я слушаю этот дом с первого дня, Покровский, и в этом доме три зверя из того места. Оно должно быть найдено. Считай, что у меня служебная заинтересованность».

Служебная. Я не стал уточнять формулировку. За месяц слушания чужих ночей у кого угодно появится заинтересованность, и слово для неё каждый выбирает сам.

Условие было разумным, и я добавил к нему своё.

— Принято. Теперь моё условие. Выходи на связь со мной. Не жди следующего окна по три недели. С подростковым бунтом я как-нибудь справлюсь, у меня стаж укрощения побольше твоего.

Вэллор посмотрел на меня долгим взглядом, в котором читалось всё, что он думает о людях, оценивающих драконьи бури по человеческой шкале.

«Попробую. Обещать не стану. Ты не слышал меня в плохие дни, и лучше тебе не слышать».

— Я работал в приёмном покое в новогоднюю ночь. Удиви меня.

«Договоримся о канале. Если нужно срочно, я скажу одно слово, коротко, чтобы не пугать. Дальше приходи сюда. Длинные разговоры только здесь, на расстоянии я пока кричу, а крик в голове тебе не понравится».

— Врачам не привыкать к вызовам. Считай, что у тебя появился мой прямой номер.

Дальше пошла организация, и здесь уже командовал я.

— Правила такие. Про тебя не знает даже часть своих, и пока так и останется. Старый стационар с этого дня, закрытая зона. Сюда вход только тем, кому нельзя на люди, ты, Феликс, Паскаль, Нюша, Пуховик, пчела. Шипучке и Пухлежую можно, они болтать не умеют. Остальные, через меня.

Вэллор медленно качнул головой.

«Любе это не понравится».

Я отметил, что регистратуршу он знает по имени и трезво оценивает.

— Она про тебя не знает. Вот и не надо ей пока знать. Придёт время.

«Придёт, — согласился дракон, — она носит сюда пироги для Нюши и считает, что кладовка за стеной завалена инвентарём. Однажды она войдёт с пирогом без стука».

— Однажды. Не сегодня. Теперь медицина. Как готовить зверя к сеансу?

«Три вещи. Первая, успокоить. Не химией, руками и словами. Зверь должен хотеть туда идти. Вторая, препарат для ясности, лёгкий стимулятор коры, у вас такие есть, я слышал, как Петрович перечислял свои полки. Мутное сознание рвёт картинку, мне нужна резкость. Третья, успокоительное наготове. Если зверя понесёт, ты должен уметь выдернуть его быстрее, чем испуг доломает то, что я открыл».

Раскладка была грамотная, хоть в методичку. Препараты и дозировки, это к Петровичу, он разложит по ярлыкам со своей аптекарской дотошностью. Успокоительное и контроль, врачебная работа. А вот первый пункт, «руками и словами», требовал рук особого устройства, я уже знал, чьих.

«Окно закрывается, — сообщил Вэллор, и голос в моей голове стал глуше. — Пора отпускать твой личный состав. Дальше сам».

Гипноз он снимал так же незаметно, как, видимо, и накладывал. Полукруг начал отмирать, вразнобой.

Первым включился Феликс. Сова моргнула, встряхнулась и мгновенно нашла виноватых.

— Что это было? Был нарушен уставной регламент! Заседание прервано без объявления перерыва!

Паскаль отмирал куда медленнее и приятнее. По серо-зелёному прошла тёплая жёлтая волна, хамелеон расплылся в улыбке, насколько эта морда вообще к такому приспособлена.

— Я был в раю… Там были горы эклеров, все без графика.

Нюша открыла глаза, пожевала пустоту и огляделась.

— А можно мне обратно?

Пуховик поднял голову последним, долго смотрел на Вэллора, без единой волны, и молча принял всё к сведению. Понял он, судя по этому взгляду, больше остальных.

Вэллор сошёл со стула, кивнул мне, мол дальше ты сам, и ушёл за фальшстену. Панель встала на место без единого звука.

Личный состав смотрел на меня.

— Объявление, — сказал я, — с этого дня лабораторию ищет ещё один сотрудник. Вэллор. Он умеет заходить за стену в вашей памяти и доставать то, что там заперто. На днях первый сеанс. Начнём с Паскаля.

— А чё с меня сразу? — хамелеон возмущённо пошёл лиловыми пятнами.

— Внеочередной эклер.

— Без проблем, шеф. Я согласен, — пятна мгновенно сменились зелёным.

— Но без сахара. Ты до конца не восстановился после диабетического приступа.

— Шеф, — с достоинством сказал Паскаль, — эклер без сахара есть форма служебного взыскания. Но я согласен и на взыскание.

— А он добрый? — тихо спросила Нюша, глядя на фальшстену. — Ну, там, внутри. Когда он меня держал, было как… как когда Люба одеяло подтыкает.

— Значит, добрый, — сказал я. — Лучшей экспертизы у меня для тебя не будет.

— Сеансы предлагаю оформить как плановые заседания, — Феликс уже распоряжался с полки, — с протоколом, повесткой и графиком явки. Стихийность в вопросах памяти недопустима.

— Оформляй.

— А тем, кто просто ждёт своей очереди, эклер положен? — деловито уточнила Нюша, — ну, за ожидание.

— За ожидание положен ужин. Он и так положен, — ответил я.

— Тоже хорошо, — покладисто согласилась свинка.

— Довожу до сведения, — Феликс уже скрипел с полки, — что заседание, проведённое под гипнозом, будет запротоколировано задним числом по показаниям очевидцев.

— Очевидцы спали, — заметила Нюша.

— Значит, протокол будет короткий.

Пуховик обошёл стационар по периметру, проверил каждого взглядом, пчелу в садке отдельно, и улёгся на своё место, мордой к фальшстене. Пост он назначил себе сам, я не стал вносить поправки.

Я погасил верхний свет и вышел. За дверью была обычная вечерняя клиника, никто в ней не знал, что список сотрудников только что вырос на одного дракона.

Утром в ординаторской я собрал Денисова, Саню, Ксюшу и обозначил фронт работ.

— Два направления. Первое, поиск лаборатории, там появился новый инструмент, о нём позже. Второе, лицензия. По ней докладывает Кирилл.

Денисов разложил на столе бумаги веером, тот вышел толстый.

— Маршрут такой. Пакет документов по новому крылу готов, крыло сдано, спасибо Ксении за напоминания. Дальше перерегистрация, мы подаём заявление на смену категории, к нам выезжает инспекция, смотрит площади, оборудование и штат. С площадями и оборудованием мы проходим уже сейчас. Проблема в другом месте, — он посмотрел на меня поверх очков. — В вас, Михаил Алексеевич.

— Стаж.

— Стаж. Для статуса Большой Клиники главный врач обязан иметь категорию, а категория считается от официального стажа. Вам по паспорту двадцать один год. По документам вы практикуете меньше двух лет. Выход есть, аттестация экстерном, её дают за особые результаты. Но к заявлению нужны две рекомендации от действующих Фам-специалистов высшей категории.

— Первая, Гольдман, — сказал я, — это решаемо. Он предлагал услугу без срока давности, вот и срок пришёл.

— Хорошо, — согласился Денисов и сделал паузу, — а вот вторая…

Пауза висела, и мы оба понимали её содержание. Круг Фам-специалистов высшей категории в этом городе узкий, и за время работы мы успели наступить на ноги половине этого круга. Комарова нас ненавидит. Стоцкий не забыл. Кафедра помнит. Врагов у клиники получалось заметно больше, чем друзей с правом подписи. Список кандидатов я мысленно перебрал дважды, оба раза он быстро кончался.

— Сроки по всему маршруту?

— Если инспекция пройдёт с первого раза, месяца полтора-два. Если найдут, к чему придраться, добавляйте по месяцу на каждый круг. Пошлины и сборы я посчитал, выйдет около сорока тысяч без учёта аттестации.

— Сорок тысяч за право делать то, что мы уже умеем, — Саня почесал затылок. — Не, я в этой вашей легальности чего-то не понимаю.

— В ней никто ничего не понимает, — успокоил его Денисов, — ее просто проходят.

— Вторую будем искать, — закрыл я вопрос, — пока пиши заявление под одну. Теперь роли. Из-за комиссий и аттестации я буду занят по уши, поэтому по сеансам расклад такой, первый провожу я, показываю как. Дальше подготовка зверей, она на Ксюше.

Про аттестацию я старался думать спокойно, но не получалось. Ложка со звоном упала в чай. Ксюша смотрела на меня круглыми глазами.

— Я?.. Михаил Алексеевич, я же не…

— Ты. Успокаивать зверей руками и словами в этой клинике лучше всех умеешь ты, это медицинский факт. Препараты и дозировки даст Петрович, по ярлыкам. Твоя работа, чтобы зверь шёл на сеанс спокойным и сам.

— А… готовить — это как? — Ксюша выловила ложку из чая и держала её обеими руками. — Что я должна делать?

— То, что ты делаешь с каждым зверем в этой клинике каждый день. Сидеть рядом. Говорить. Чесать за ухом, если у пациента есть ухо. Разница одна, теперь это будет называться должностной обязанностью.

— Одна она не справится, — заметил Денисов, — если зверю во время сеанса станет плохо, нужен врач с холодной головой.

— Нужен, — согласился я, — самый хладнокровный из всех, что у нас есть.

Мы посмотрели друг на друга, и фамилия прозвучала одновременно с двух сторон:

— Смолина.

И тут Денисов запнулся.

— Она же не знает. Про… — он показал глазами в сторону старого крыла.

Я вздохнул. Тайна, которую я год держал от всех, за последние сутки превращалась в служебную информацию с листом ознакомления.

— Придётся сказать, — ответил я.

— Может, тогда я сначала подготовлю почву, юридически обосную…

— Да нет уж. Пора. Такое сообщают лично и без обоснований.

Роли разошлись по рукам. Денисов утонул в бумагах ещё до конца совещания. Саня получил свои, докрасить коридор до состояния, которое переживёт любую инспекцию. А Ксюша выходила из ординаторской с лицом белее свежей краски, я сделал вид, что этого не заметил. Со страхом перед новой работой человек должен переночевать сам, иначе работа так и останется чужой.

* * *

К обеду из нового крыла пахло краской, а к запаху прилагались голоса.

— Саня, ты не стену красишь, ты её штурмуешь! У тебя подтёки! — как обычно ругалась Ксюша на Саню.

— Это не подтёки, это фактура!

Я шёл мимо по своим делам и не вмешивался. Наказание работало ровно так, как задумывалось, своими руками, вдвоём, до состояния «как было».

Технологии у этих двоих не совпадали от природы. Саня работал валиком, широко, азартно, брал площадь. Ксюша шла следом с кисточкой и наводила границы, плинтус, откосы, стык со старой краской. Эти два инструмента не совпадали ни в чём, и спор держался на грани семейной сцены.

— Ты после себя оставляешь полосы! — сказала Ксюша.

— Я оставляю после себя фронт работ для перфекционистов. Это забота. — сказал Саня.

— А грунтовать кто будет? Ты второй слой кладёшь на непросохший первый! — сказала Ксюша.

— Он просох! Я проверял! — сказал Саня.

— Чем ты проверял? — сказала Ксюша.

— Пальцем! — сказал Саня

— Вот! Вот этот отпечаток пальца теперь часть интерьера! — сказала Ксюша

Потом голоса стихли, и через несколько минут, проходя обратно, я услышал совсем другой разговор. Подслушивать я не собирался, но коридор с частично покрашенными стенами разносил звук, как есть.

— Саня, я боюсь, — голос у Ксюши был тихий, — это же не пса за ухом чесать. Это зверям в голову лезть будут! А я должна их держать. Вдруг им станет больно? Вдруг я не смогу успокоить?

Валик прошуршал и остановился.

— Да ты лучшая! — Саня включил свою поддержку на полную громкость. — Да если что, я рядом, подстрахую, я и с этим гипнозом разберусь, делов-то!

— Знаю я твою помощь. — сказала Ксюша, — нет уж, спасибо. Пены мне хватило.

Тишина вышла обиженная. Шуршание возобновилось в два инструмента, порознь, по разным стенам.

Вмешиваться я не стал и здесь. У этих двоих был свой способ мириться, проверенный, это работа. Минут через десять, судя по звукам, лоток с краской уже переезжал от одного к другому и обратно, а спор о фактуре перешёл в мирное русло взаимных придирок.

— Держи ровнее, капает же.

— Это ты держи. У тебя рука после валика дрожит.

— У меня рука хирургическая. Хочешь, ровную линию от пола до потолка проведу? Без уровня.

— Проведи.

Пауза. Потом шорох, длинный, на всю стену.

— Ну… почти.

— Красиво почти. Оставим, будет наша подпись.

Уходя из крыла, я услышал финал.

— А ведь когда-нибудь мы будем красить свою стену, — сказал Саня мечтательно.

Ксюша не ответила. По шороху кисточки я бы сказал, что она улыбается, но доказать это в суде не смог бы.

* * *

Вечером, когда клиника закрылась, мы остались вдвоем со Смолиной в ординаторской.

Начинать пришлось издалека.

— Прежде чем я поставлю вам задачу, вам нужно узнать последнее, чего вы не знаете об этой клинике. Вы в курсе про говорящих. Про Нюшу, Феликса с Паскалем. Это была не вся тайна.

— Я предполагала, — спокойно сказала Смолина.

— За фальшивой стеной старого стационара живёт дракон.

Пауза вышла короче, чем я рассчитывал.

— Вид?

Вот за это я её и ценил. Не «вы шутите», не «этого не может быть». Вид.

— Неизвестен. Единственный экземпляр, вырос из яйца, сейчас размером с крупного пса и продолжает расти. Разумен полностью. Телепат. Вчера впервые вышел на связь.

— Документов, полагаю, нет.

— И не будет.

— Чем он питается?

— Всем, что даёт Феликс по ведомости. Аппетит растёт с телом.

— Наблюдения ведёте?

— Журнал замеров с первого дня. Вес, длина, температура, активность. Покажу.

— Я хочу его осмотреть. Как врач. Когда-нибудь, когда он сочтёт возможным, — она сама себя поправила на ходу, и эта поправка сказала мне больше любых заверений, пациента с разумом она уже записала в пациенты с правом голоса.

— Он решит сам. Я передам.

— Ясно, — Смолина сложила руки на столе, — показывайте задачу.

Задачу я описал целиком, сеансы, блокированная память, роль Вэллора, роль Ксюши, препараты Петровича. Смолина слушала до конца, не перебив ни разу, и по мере рассказа лицо у неё делалось всё более официальным.

— Михаил Алексеевич. Я скажу как врач, вы за этим меня и позвали. В разум неизученных химер полезет существо, которое само не изучено. У нас нет протоколов, литературы, и права на ошибку. Это может убить их психику.

Каждое слово было правдой, скидок в этой правде не было.

— По-другому, никак, — ответил я, — другого пути к лаборатории нет, а время играет против тех, кто там остался. И именно потому, что это опасно, на эту задачу я ставлю вас. А не кого-то ещё.

Смолина молчала. Она взвешивала, я видел эту работу по её неподвижности.

— Я согласна. Но у меня условие. Слово. Если я почувствую, что им плохо, вы прекращаете. Не он решает. Не вы. Я.

— Слово принимаю, — сказал я сразу, без торга.

Торговаться тут было не о чем. Мне на этой задаче и нужен был человек, который остановит сеанс поперёк моего и драконьего мнения, и сделает это раньше необходимого. Предохранитель, который не плавится от авторитетов.

Смолина забрала листок с раскладкой препаратов.

— Я распишу протокол для Петровича. Дозировки по весу, кратность, антидоты. К утру будет, — сообщила она.

В дверь постучали. Любовь Степановна, оставшаяся после смены проконтролировать Санину покраску, заглянула в ординаторскую, и по лицу её было видно, что новость приятная.

— Миша, к тебе пришли. С тортом.

В холле стояла Олеся с коробкой, перевязанной лентой, и Любовь Степановна уже принимала торт из её рук с профессиональной цепкостью интенданта.

— Торт я забираю в ординаторскую, — объявила она, — порежу по-людски, а то знаю я вас, докторов, вы и торт скальпелем располосуете.

— Торт команде, — Олеся отдала коробку, — за греленей. Считай это авансом от кафе будущим сотрудникам. Ну, где мои звери?

Своих зверей она получила. В новом крыле, у настила, грелени провели на гостье полную штатную процедуру, обнюхали с двух сторон, приложились боками, замерли на мгновение, снимая показания, и коротко посовещались урчанием на два голоса.

— Что они делают? — спросила Олеся.

— Замеряют твой уровень несчастности. Решают, надо ли тебя спасать.

— И как я?

— Судя по тому, что никто на тебя не лёг, ты счастливый человек.

Олеся засмеялась и села прямо на пол, у настила. И тут выяснилось, что процедура была не закончена, тётка неторопливо подошла и улеглась ей на ногу, всем весом.

— Всё, — сказала Олеся, — я пропала. Миша, я никогда отсюда не встану.

Мелкий тем временем обследовал снаружи её сумку, и, судя по целеустремлённости, планировал обследовать ещё и изнутри.

— Так, — Олеся посмотрела на одного, на вторую, и я узнал её рабочее лицо. — Имена. Ты, — она подняла мелкого на руки, и тот заурчал, — будешь Рогалик. Мелкий, кручёный и в любую щель пролезешь.

Рогалик урчанием подтвердил вступление имени в силу.

— А ты, Плюшка. Тёплая, мягкая и основательная.

Плюшка на ноге даже не шевельнулась, из чего следовало, что имя принято и обжалованию не подлежит.

Дальше пошли дела. Марина выделила под зверей каморку рядом с залом, бывшую кладовку. Помещение сухое, но голое, нужны утепление, настилы по стандарту Макарыча, скрытая зона отдыха, куда зверь может уйти от людей.

— Пришлю Саню, — пообещал я, — у него теперь богатейший опыт звериных строек. Настил соберёт с закрытыми глазами, он их за месяц собрал больше, чем табуреток за жизнь.

— Метров там восемь, но сухих и с окном. Смету я прикинула, материалы за счёт кафе. И вопрос на подумать, кого из двоих берём? Теперь, когда я их увидела… — Олеся посмотрела на Плюшку у себя на ноге, перевела взгляд на Рогалика в сумочной экспедиции. — Слушай, а может, не выбирать? Пусть работают вахтой. Неделя через неделю.

— Как главврач скажу так, посмотрим по адаптации. Но вахта,. это ты хорошо придумала. Зверю смена обстановки на пользу, если дом остаётся домом.

— Значит, в бизнес-план пишу «сменный график», — Олеся достала телефон и записала. — Мои первые сотрудники с графиком удобнее моего.

Обратно мы шли через холл.

— Торт не забудьте съесть, — сказала она, — он с вишней.

Плюшка проводила нас до дверей крыла, дошла до края своей территории и села, дальше начиналась чужая зона ответственности. Прощание она приняла со всей солидностью, наклонив голову. Урчание выдала короткое, без Рогаликовых излишеств.

У выхода обнаружилось, что Рогалик доехал до прощания в её сумке, устроившись между кошельком и шарфом. Изъятие прошло под возмущённое урчание.

Пока им рано было покидать зону адаптации.

— Заберу при следующем визите, — пообещала Олеся зверю.

Зверь не поверил и заурчал требовательнее.

— Воспитание, — вздохнула Олеся, отдавая мне зверя, — весь в меня. Тоже своего не упустит.

Я проводил её, запер входную и постоял в холле, глядя на дверь старого стационара. Закрытая, обычная, самая важная дверь этой клиники.

* * *

На следующий день утро началось со штатного обхода, и он радовал.

Угольный Волкодав стоял в палате на всех четырёх и встретил меня требовательным взглядом в сторону миски. Температура в норме, оболочка Ядра восстанавливалась по графику.

[Состояние: стабильное — Целостность оболочки Ядра: 34% — Регенерация: активна]

Аппетит у пациента шёл впереди регенерации, это был лучший прогностический признак из всех возможных. Клиника гудела, приём, звонки, голос Любови Степановны, ведущий утреннюю очередь.

А в старом стационаре шла другая подготовка.

Петрович принёс лоток, два шприца с ярлыками, подписанными его почерком, дозировка, время введения, вес пациента. Препарат ясности отдельно, успокоительное отдельно, к успокоительному приложена запасная доза.

— По протоколу Смолиной, — сухо сказал он, — грамотный протокол, между прочим. Дальше я не нужен, а лишним глазам тут делать нечего.

И ушёл к себе, не задав ни одного вопроса. Петрович не спрашивал ничего с самого посвящения, я до сих пор не решил, деликатность это или профессиональная привычка человека, всю жизнь работавшего с чужими секретами.

Ксюша сидела на полу рядом с Паскалем и работала.

— Паскалюш, ты мой хороший, ты самый смелый хамелеон этого города… да что города, страны… ничего не бойся, я тебя держу, я рядом, и эклерчик уже едет…

Работа была высочайшей квалификации. Паскаль под этими руками и этим голосом расслаблялся на глазах, пятна сошли, цвет выровнялся в спокойный зелёный, хвост разжался. К сеансу пациент подходил в том состоянии, в каком и положено, половина успеха уже лежала вот здесь, на полу, в четырёх Ксюшиных придыханиях на фразу.

— Шеф, — Паскаль приоткрыл один глаз, — а мой подвиг войдёт в протокол Феликса? Эклер точно будет?

— Войдёт. Будет.

— Тогда я готов. Исторически готов.

Смолина перед расстановкой присела рядом с Ксюшей, инструктаж уложился в четыре фразы.

— Твоя работа, руки и голос, больше ничего. Смотришь на Паскаля. Если я говорю «выводим», ты не спрашиваешь, а держишь крепче и говоришь громче. Всё остальное, моё.

— Поняла, — Ксюша кивнула, и я отметил, что руки у неё не дрожат. Страх никуда не делся, просто работа оказалась больше страха.

Я скомандовал расстановку.

Вэллор вышел из-за фальшстены и встретился глазами со Смолиной.