Глава 8
Совет мы продолжили не сразу. Такой разговор требовал художника, поэтому для начала я пошёл добирать состав.
В холле приём ещё не начался. Любовь Степановна выстраивала у стойки утреннюю очередь, двух бабушек с котами и мужчину с клеткой, её голос был слышен на всю клинику. Ксюшу я нашёл у шкафа с расходниками, Саню в подсобке, обоих забрал без объяснений. Любовь Степановна проводила нас взглядом.
— Сынок, а приём кто вести будет, святой дух? Через двадцать минут открываемся.
— Денисов и Смолина. Мы на полчаса, — спокойно ответил я.
Надо бы напомнить ей о субординации. А то с её замашками, скоро она станет управлять этой клиникой, вместо меня. Такой тип людей я знал. С ними надо быть аккуратнее. Ещё один её «сынок» и терпение мое закончится.
Хотя первое время, конечно, всё соблюдалось. И с недавних пор я вот и почувствовал это влияние.
— На полчаса, — повторила она. Спорить, впрочем, не стала.
— Планшет возьми, — сказал я Ксюше по дороге. — Будешь рисовать.
— Что рисовать?
— Всё, что назовут.
Саня вошёл последним и прикрыл дверь. Пуховик поднялся со своего места, прошёл к порогу и улёгся поперёк входа, всем весом, мордой к щели. Заседание стало закрытым в самом буквальном смысле, снаружи эту дверь теперь открыл бы только очень настойчивый человек с ломом.
Состав расселся.
Феликс взлетел на верхнюю полку стеллажа, на место председателя. Паскаль остался в кресле дежурного, только сменил цвет под клетчатый плед, так ему было спокойнее. Нюша устроилась ближе всех ко мне.
Копытца у неё зажили, но долгого сидения ещё не любили, ныли, она их поочерёдно поджимала. Ксюша села на пол, скрестив ноги, с планшетом на коленях. Саня прислонился к косяку рядом с Пуховиком.
— Отмечаю для протокола, — сообщил Паскаль из-под клетчатой окраски, — что заседание внеплановое, явка стопроцентная, а тарифы за дачу показаний по-прежнему не утверждены.
— Показания в этом доме дают за еду, — отозвался Саня, — вон, у докладчицы спроси.
Феликс щёлкнул клювом. У него это означало прочистить горло перед речью.
— Заседание чрезвычайного комитета объявляю открытым! Требую утвердить повестку, пункт первый, разоблачение эксплуататоров!
— Пернатый, ты в Думу баллотируешься? — Саня фыркнул от косяка. — Давай по делу.
— Ксения! — Феликс развернулся на полке, — занесите в протокол, дестабилизирующий элемент. Фамилию элемента уточните сами.
— Занесла, — серьёзно сказала Ксюша и черкнула что-то в углу планшета. Судя по движению, там появилась рожица.
Балаган следовало прекратить сразу, дальше он только набирал бы ход.
— Повестка одна, — сказал я, — лаборатория. Вы трое были там в разное время. По одному вы помните обрывки. Сейчас мы сложим их вместе. Ксюша, рисуй всё, что они назовут.
Слово «лаборатория» подействовало на всех троих по-разному. Феликс застыл на полке. Паскаль слился с пледом почти до полной невидимости. И только Нюша осторожно потянула ко мне пятачок.
— А довольствие заседающим положено?
— Положено, — Саня выудил из кармана яблоко, отломил кусок и протянул ей, — держи, коллега. Профсоюз своих не бросает.
Нюша захрустела. Хруст немного разрядил обстановку. Пуховик у двери опустил голову на лапы, но уши держал развёрнутыми на комнату, он тоже заступил на смену.
С неё я и решил начать. Из всех троих воспоминания у неё были самые свежие.
— Нюша. Расскажи, что помнишь про то место. Не торопись. Пуховик, слушай её и добавляй мне картинкой там, где ей не хватит слов.
Барс у двери коротко повёл ухом. Задачу он принял.
Нюша дожевала яблоко и тихо, глядя в пол, заговорила.
— Там темно. Всегда темно. Помещение длинное-длинное. Пахнет хлоркой и железом. Клетки… много клеток. Одна над другой, в три яруса. Я жила во втором. Окон совсем нет, я искала.
— А кормили как? — спросил я. — По времени?
— Два раза. Свет мигал перед этим, два раза мигнёт, и едут тележки они скрипели. Одна сильно, я её издалека слышала.
Распорядок. Сигнал светом, кормление по графику, тележки. Место работало как учреждение, с расписанием и штатом.
— А человек в белом? Который за столом. Он к клеткам подходил? — спросил я.
— Подходил. Воду менял. Руки у него всегда были в синих перчатках. Он с нами совсем не разговаривал. Там никто ни с кем не разговаривал, только мы между собой, шёпотом, когда лампу гасили.
Звери, которых учат человеческой речи, в месте, где с ними не говорит ни один человек. Эту деталь я отложил на потом. Разбирать её было пока нечем, а забывать нельзя.
«…темнота… длинный зал… прутья над головой и прутья под ногами… хлорка…»
Пуховик передавал картинку, от этого слушать делалось только тяжелее.
Ксюша рисовала. На планшете появился длинный прямоугольник, вдоль стены легли ряды клеток в три яруса, окна она заштриховала крест-накрест и подписала «нет».
— Так? — она развернула экран к Нюше.
— Так, — свинка посмотрела и отвернулась. — Только темнее.
— Клеток сколько было, помнишь? — спросила Ксюша. — Ну хоть примерно. В твоём ряду.
Нюша задумалась, шевеля пятачком.
— Много. Я до соседки слева знала семь. А дальше темно.
Семь клеток в одну сторону от неё, три яруса, и это только видимая часть зала. Даже по нижней оценке выходили десятки мест. Лаборатория держала не пять зверей и не десять. Конвейер.
— Паскаль, — позвал я, — твоя очередь.
Хамелеон медленно перетёк из клетчатого в серо-бурый. Этот цвет я у него уже видел, он означал неприятную правду.
— Докладываю, шеф. Коридор. Длинный, шаги слышно издалека, я по шагам различал, кто идёт. Двери только по правой стороне. Слева голая стена. Меня носили по этому коридору в ящике с прорезью, я видел кусками. А куда коридор вёл… — хамелеон замолчал, пятна на нём стали мельче. — Как отрезало. Стена в памяти, шеф. Дальше пустота.
— По шагам различал, — повторил я. — Сколько их было? Людей.
— Постоянных четверо. Двое тяжёлых, ботинки с подковкой, ходили парой. Один шаркал, старый. И одна лёгкая, каблуки, приходила реже всех, при ней остальные трое начинали ходить быстрее.
— Начальство, — определил Саня.
— Начальница, — уточнил Паскаль. — При ней даже тележки скрипели тише.
Четверо постоянного штата и одна руководительница на каблуках. Ксюша молча вынесла на поля плана пометку: «штат 4+1».
— А куда его ставить? — Ксюша повернула планшет боком и вернула обратно. — Коридор к залу как идёт? Вдоль? Поперёк? Может, это вообще другой этаж.
Картинки не стыковались. Зал с клетками и коридор висели на плане порознь, и соединить их было нечем, между ними лежали две стёртые памяти.
— Феликс, — сказал я.
Сова на полке нахохлилась и стала смотреть в сторону окна.
— Вынужден напомнить, что моя память была стёрта идеологическими противниками. Это задокументированный медицинский факт. Предлагаю перейти к следующему пункту.
— Да ты глаза закрой, птиц! — не выдержал Саня. — Напрягись! Вон, Нюшка вспомнила, а ты…
— Кто птиц⁈ — Феликс на полке развернулся всем корпусом, и по этому развороту было ясно, что следующим пунктом повестки пойдёт драка.
Саню я остановил взглядом. Он поднял ладони и вернулся к косяку.
Травматическую амнезию я видел за две жизни много раз. Давить бесполезно, от нажима блок только крепнет. Стёртая память напрямую не открывается. К ней ведёт обходной путь, через чужие слова.
— Феликс, — сказал я спокойно. — Не пытайся вспомнить. Просто сиди и слушай, что они говорят, смотри на них.
Сова помолчала. Потом издала звук, который при большом желании можно было считать согласием.
— Хорошо. Исключительно в порядке содействия следствию.
Дело буксовало. Зал и коридор есть, связи нет.
— Нюша, — я присел на корточки рядом со свинкой. — В том зале было темно. Но что-то из темноты выделялось? Хоть одна вещь. Любая.
Нюша думала, наморщив лоб. Саня без слов отломил ей ещё яблока, и она жевала, глядя в одну точку перед собой.
— Стол, — сказала она, — в самом конце. Там сидел человек в белом, а на столе была лампа. Единственное тёплое пятно. Я на неё всё время смотрела из клетки.
Паскаль подпрыгнул на подушке. По серо-бурому боку прошли крупные ярко-жёлтые пятна.
— Стол! В конце моего коридора! — воскликнул он. — Там сидел дежурный, а на столе, лампа! Я её видел через прорезь, каждый раз, когда меня проносили мимо! Шеф, это один и тот же стол!
— Стоп, — Ксюша уже рисовала. — Если стол один, коридор упирается в зал. Вот так. Пост дежурного на стыке. Зал, в торце пост с лампой, от поста коридор, двери по правой стороне.
Она развернула экран. Длинный зал с ярусами клеток, в торце стол с кружком света, от стола коридор. Два куска из двух стёртых памятей сошлись, и теперь на экране был план настоящего здания.
Свинка и хамелеон уставились на рисунок с двух сторон.
— Да, — тихо сказала Нюша.
— Точно так, шеф, — сказал Паскаль. Про тариф за показания он в этот раз не вспомнил.
И тут я посмотрел на Феликса.
Сова сидела на полке неподвижно, вцепившись когтями в доску. Зрачки у неё расширились так, что жёлтой радужки почти не осталось. Два чёрных круга смотрели на планшет и видели что-то своё.
В стационаре стало очень тихо. Пуховик у двери поднял голову.
— Зелёный, — сказал Феликс. Тихо, надломленно, без единой канцелярской ноты. — Свет был… зелёный. Стеклянный абажур.
Тишина. Саня приоткрыл рот и забыл закрыть. Ксюша замерла.
Первое воспоминание за всю его жизнь.
Химера со стёртой дочиста памятью, которая с первого дня в этой клинике держалась за протоколы и уставы, сейчас вспомнила один-единственный предмет.
Феликс моргнул. Он сидел с этим воспоминанием один на один. Потом резко встряхнулся всем пером, вздёрнул клюв и вернулся к канцелярскому тону.
— Кхм. Требую немедленно занести зелёную лампу в протокол как вещдок номер один! — заявил Феликс.
— Занесено, — Ксюша дорисовала на лампе абажур и подписала, «зелёная».
Саня смотрел на сову с уважением и даже не пытался его прятать. Нюша поднялась, прошла через комнату, встала под стеллажом и молча привалилась боком к его нижней полке. Дотянуться до Феликса она не могла, поэтому грела то, до чего доставала.
Феликс посмотрел на неё сверху, по его меркам это была благодарность.
— Лампа со стеклянным абажуром, — сказал я, — зелёным. Таких давно не выпускают, это стиль прошлого века. Плюс тележки, распорядок. Здание старое, хозяйство в нём тоже старое. Базой пользуются не первый десяток лет.
Я смотрел на план. Три зверя из трёх разных лет помнили одно и то же здание, вплоть до абажура на столе. Годами через эту базу возят зверей, у неё есть стены, штат и дежурный со старомодной лампой.
Оставался вопрос, где эти стены стоят, и вот здесь план молчал. Окон нет, значит, подвал или глухой корпус. Тележки и график означали снабжение, а ему нужен подъезд для машин. Старое казённое здание с подвалом и двором где-то в пределах города или ближнего пригорода, под это описание в Петербурге подходила примерно тысяча адресов. Сузить круг могла только память этих троих, а она уже отдала всё, что имела.
Ничего. Впрочем, план, штат и возраст здания за одно утро, это больше, чем я рассчитывал получить.
— План сохранить в трёх местах, — сказал я Ксюше, — одну копию Денисову. Это сейчас самый ценный документ в клинике.
— Хорошо, — сказала Ксюша, — на бумагу сегодня переведу.
Додумать я не успел.
Дверь стационара распахнулась. Пуховик успел откатиться, створка прошла в паре сантиметров от его лап. На пороге стояла Смолина. Лицо белое, губы сжаты.
— Михаил Алексеевич. Экстренный. Срочно.
По коридору мы шли почти бегом, Смолина чеканила вводную на ходу.
— Угольный Волкодав, самец, три года. Привезли минуту назад. Температура растёт по экспоненте. Со слов хозяина, началось полчаса назад, на тренировке.
В смотровой на столе лежал огромный чёрный пёс, под шестьдесят килограммов. Дышал он часто и тяжело, с сипом на каждом выдохе, из пасти пахло озоном и жжёной шерстью. Главное я увидел с порога, грудная клетка пса светилась изнутри багровым, как чугунная печь, в которой перекалили металл.
Смолина уже работала, кислородная маска висела наготове, на тумбе лежал вскрытый инфузионный набор. Тренировочный, утяжеленный ошейник с поводком она сняла и бросила на стул.
Я приложил к загривку браслет, руки уже шли по рёбрам. Слизистые алые, сухие. Температура по браслету сорок один и восемь, у боевого вида с тепловым контуром это уже не лихорадка, это отказ терморегуляции.
[Вид: Угольный Волкодав |
Подкласс: Боевой компаньон |
Ядро: Уровень 3 |
Состояние: Критическое |
Целостность оболочки Ядра: 14%]
Цифры совпали с тем, что я уже понял руками. Ядро третьего уровня, а амплитуда билась на уровне пятого, я чувствовал её сквозь рёбра, толчками, они учащались. Оболочка Ядра истончилась до предела. Ещё немного, и Ядро разорвёт её прямо здесь, вместе с псом, столом и половиной смотровой.
Пёс был ухоженный, это читалось даже сквозь состояние, мышцы набитые, шерсть чёсаная, ухоженная. Зверя любили и тренировали.
В углу трясся хозяин, бледный мужчина лет тридцати пяти в дорогом спортивном костюме.
— Мы просто сопряжение тренировали… — заговорил он, глотая концы слов. — Ну, я дал ему каплю форсажа… В интернете писали, это открывает резервы!
Капля форсажа боевому псу третьего уровня, по совету из интернета… Сегодня волкодаву дали то, чего давать было нельзя.
Обе мои руки были заняты пациентом, это спасло нас обоих, меня от статьи, его от перелома челюсти. Эмоции я отложил до конца смены, этому навыку не один десяток лет.
— Форсаж когда дали? Точно.
— Час… час назад, наверное… — ответил хозяин.
Значит, каскад раскручивается уже час, клапаны встали не пять минут назад.
Я выпрямился и повернулся к Смолиной.
— Перегрузка. Клапаны сброса эфира заклинило. Консервативно не снимем. Нужна операция. Прямой доступ к Ядру.
В смотровую спиной вперёд вошла Любовь Степановна.
— Миша! — шёпот у регистратора вышел громче иного крика. — Третий уровень! Нам по бумагам выше второго резать нельзя! Лицензию отзовут, закроют нас к чёртовой матери!
Она была права. По бумагам наш потолок, это второй уровень. Третья категория для пет-пункта означала отзыв лицензии, если операция всплывёт. А на лицензии держалась вся клиника, от стационара с постояльцами до кредита. И звери, которым, кроме нас, идти некуда.
Раньше мы таким никогда не отказывали, и проблем не было.
Всё сказанное ей я знал. Только вот кричать об этом на весь коридор точно не стоило.
А у пса на столе оставалось семь минут.
Смолина стояла над псом. Она посмотрела на багровое свечение под рёбрами, перевела взгляд на меня, и по её лицу я понял, что решение она уже приняла.
— По бумагам не можем. А сами умеем. Я ассистирую. Командуйте, Михаил Алексеевич, — заявила она.
В Синдикате, откуда она пришла, за такие слова увольняли в один день, без выходного пособия. Она их сказала и даже не замедлилась, уже накрывала инструментальный лоток.
Хозяин в углу услышал ровно то, чего ему слышать не следовало.
— Вы не можете?.. У вас нет лицензии? — голос у него стал выше и громче. — Я сейчас позвоню в Синдикат, я вызову…
До синдикатской клиники его пёс живым бы не доехал, счёт шёл на минуты, и паника хозяина отнимала их быстрее всего остального. Панику следовало выключить. Я знал один быстрый способ, говорить терминами, плотно, чтобы человек не успевал вставлять вопросы.
Я заговорил быстро, в упор, без пауз.
— Слушать сюда. У собаки каскадный перегрев контура. Тепловое разрушение оболочки Ядра наступит через семь минут. Мне нужно ваше согласие на экстренную стабилизацию через хирургический доступ, контурное охлаждение и ручной сброс. Иначе вы повезёте домой пепел. Подпись. Здесь.
Бланк согласия Смолина подала, не дожидаясь конца фразы. Хозяин перевёл взгляд с меня на пса и взял ручку. Из всего сказанного он понял два слова, «пепел» и «подпись», и этого хватило. Каракуля вышла кривая, наискосок через всю графу. Юрист забраковал бы её с порога. Мне она годилась, меньше минуты, вместо пятнадцати минут уговоров.
— От и молодец, — Любовь Степановна уже держала его под локоток и разворачивала к двери. — А пойдёмте-ка, Валерочка, я вам валерьяночки накапаю. Не мешайте врачам.
Откуда она узнала, что он Валерий, я спрашивать не стал.
Пёс на столе засипел чаще. Багровое свечение поднялось выше, к горлу. Семь минут, которые я назвал хозяину, были настоящими, и полторы из них уже прошли.
Дверь за ними закрылась. Я распахнул её снова, высунулся в холл и заорал через весь этаж, заменяя собой отсутствующий интерком:
— Денисов! Бросай реестры! Мойся, ты на мониторах! Мы идём на третью категорию!
За стойкой регистратуры упало что-то. Судя по звуку, свод реестров.
Мы собрались в новом крыле у стола в операционной.
Свет здесь был ровный, без теней. Денисов занял место у эфирографа, перетащенного сюда, бледный до зелени, но цифры с экрана называл без запинки. Смолина встала напротив меня, наркоз уже шёл через маску, дозу она посчитала сама и держала на нижней границе, глубже усыплять перегретое Ядро было нельзя.
Пуховик лёг за стеклянной дверью операционной, снаружи. В просвете у пола была видна тень его лап. Барс пришёл без зова.
«…держу его… больно ему… держу…»
Часть боли он оттягивал на себя, риск шока на вводном наркозе падал вдвое. Пёс под маской дышал ровнее. Смолина прикрыла ему веки салфетками, лапы зафиксировала мягкими петлями, и на всё это у неё ушло меньше двух минут. Школа Синдиката осталась в ней вся, до последнего движения, только работала теперь на нас.
Поле подготовили за минуту, электроды эфирографа Денисов расставил по контурным точкам ещё раньше, и теперь на его экране билась кривая амплитуды. Билась она слишком часто.
— Исходная сто тридцать два, — доложил он, — температура контура шестьдесят один.
Шестьдесят один градус внутри живого тела. Времени на раскачку эти цифры не оставляли.
— Начали. Скальпель.
Эфирные каналы на груди я вскрывал по одному, от малого к главному. Из первого разреза пошёл настоящий, белый пар, он поднимался от раны и таял под лампой. Контур перегрелся до кипения.
— Ретрактор. Зажим. Буферный раствор, лей прямо в контур, — велел я.
Смолина лила. Два литра охлаждённого буферного ушли в контур за первую минуту, ещё два стояли наготове.
— Температура контура пятьдесят восемь, — диктовал Денисов, — пятьдесят шесть. Амплитуда сто тридцать. Сто двадцать восемь.
Медленно. Оболочка истончалась быстрее, чем остывал контур, и эту арифметику я видел без калькулятора.
Краем сознания я отметил то, на что в начале карьеры не смел и рассчитывать. Тогда я стоял над такими столами один. Сейчас Смолина подавала зажим раньше моей команды. Денисов диктовал амплитуду каждые десять секунд, и голос у него не дрожал, хотя цифры были страшные. Никто не задавал вопросов. Работал слаженный расчёт из трёх человек и одного барса за дверью.
— Сто сорок при норме шестьдесят! — Денисов повысил голос. — Амплитуда не падает! Оболочка истончается! Одиннадцать процентов!
Буферный уходил в контур и грелся там, не успевая снять тепло. Свечение под рёбрами стало ярче. Эфирограф пищал уже без пауз.
Стандартный протокол не работал. На охлаждение у нас не хватало ни раствора, ни времени.
Решение пришло из прошлой жизни. В Госпитале при аренах перегретые боевые Ядра спасали сбросом давления. Метод старый и рисковый. Я делал это дважды. Обе собаки выжили.
— Меняем план, — сказал я. — Охлаждение не успевает. Стравливаем давление. Смолина, одиннадцатый микроскальпель. Кирилл, глаза на амплитуду, доклад каждые пять секунд.
— Что вы соб… — начала Смолина и осеклась. — Поняла. Одиннадцатый.
Клапан сброса сидел в глубине контурного узла. Размером с фасолину, спёкшийся, залитый намертво форсажем. Чинить его было некогда. Его следовало надсечь.
Держи руки, Покровский.
Резать следовало по касательной и строго вниз. Надсечёшь глубже, клапан оторвёт потоком, и выброс станет неуправляемым. Возьмёшь угол на себя, струя пойдёт в лицо оператору, и оперировать дальше будет некому.
Лепесток клапана я надсёк на треть, одним движением, по касательной. Выброс пошёл сразу, струя перегретого эфира ушла из надсечки вниз, в отводы операционного стола. Ради этих отводов я и брал стол на аукционе, переплатив за них треть цены. Сегодня они окупились.
По металлу пробежали искры статики. Над головой, в лампе щелкнуло.
Свечение под рёбрами начало гаснуть.
Пёс сделал глубокий вдох, полной грудью. Первый нормальный вдох за час.
— Амплитуда падает, — Денисов выдохнул и продолжил уже спокойно: — Семьдесят пять. Шестьдесят восемь. В зелёной зоне. Оболочка стабильна.
[Состояние: стабильное |
Целостность оболочки Ядра: 11% |
Регенерация: активна]
Дальше пошла рутина. Промыть контур, ушить каналы в обратном порядке, закрыть доступ, повязка. Через сорок минут пса перекатили в послеоперационную палату нового крыла. Первого пациента это крыло получило раньше собственной лицензии.
Смолина повесила инфузомат, выставила скорость и осталась при пациенте. Пёс спал. Свечения под рёбрами больше не было, грудь поднималась ровно, температура по браслету шла вниз, десятая за десятой. Пуховик от стеклянной двери проводил каталку взглядом и вернулся на пост, его смена тоже закончилась.
А я снял перчатки и пошёл в холл.
Валерий сидел на банкетке. Рядом стоял стакан воды, в холле пахло валерьянкой. При виде меня он вскочил.
— Жить будет, — сказал я. — Оставим в стационаре на трое суток. Одно условие — об этой операции вы молчите. Иначе я оформлю заключение о незаконном использовании боевой химии на питомце, и к вам приедет полиция. Понятно?
Валерий часто закивал, кивал заметно дольше необходимого.
— А он… будет как раньше? — спросил он, когда закончил кивать. — Ну, сопряжение, тренировки…
— Будет лучше, чем раньше, если забудете слово «форсаж». Ядру нужен месяц покоя, потом приведёте на контроль. И тренировочный ошейник смените, он для него слишком тяжёлый.
Я выдержал паузу, внимательно смотря в глаза хозяина питомца.
— Всё это будет написано в выписке.
Любовь Степановна отозвала меня к стойке и понизила голос до заговорщицкого.
— А в услугах-то мне что писать? Провести по кассе «Резекцию Ядра третьего уровня»? Так завтра ГосВетНадзор с полицией прибежит!
Вопрос был законный. За операцию, которой не было, нельзя пробить чек на её настоящую цену.
— Выпиши ему «Первичный осмотр» и «Усиленную обработку от блох», — я потёр переносицу. — И пусть пожертвует в наш фонд, на корм подопечным. Наличными.
— Осмотр восемьсот, блохи усиленные полторы, — подсчитала она мгновенно. — Итого две триста. Та хоспади, доктор, за спасение от взрыва. Дёшево мы себя ценим.
Дешёво. Но больше с него взять у меня совесть не позволяла. Всё-таки лицензии у нас не было и такие операции мы проводить не могли.
Перед уходом Валерий попросился посмотреть на пса. Я подвёл его к стеклу палаты, дальше стекла не пустил. Он постоял, посмотрел на спящего зверя, на трубку инфузомата, и лицо у него впервые за это время стало осмысленным.
— Я же его щенком с рук брал, — сказал он,. — он у меня первый.
— Вот и берегите первого. Форсаж, стимуляторы, добавки из интернета, всё это забыть. У него своих резервов на три ваших форсажа, просто нужно время.
Валерий ушёл через двадцать минут. Я стоял у стойки и понимал простую вещь, долго мы так не протянем. Хирургия у нас третьей категории и выше, касса второй, и однажды этот зазор заметит кто-нибудь посторонний.
В ординаторской я налил кофе, но выпить его горячим не успел.
Смолина вошла первой, ещё в хирургическом костюме, только сняла шапочку. Денисов за ней, с тонкой папкой в руках. По тому, как они вошли вдвоём и одновременно, я понял, что разговор у них согласован заранее.
— Михаил Алексеевич, — сказала Смолина, — мы умеем это делать. У нас есть оборудование. Нам нельзя простаивать из-за отсутствия нужного штампа.
Я это и сам понимал, потому и занимался лицензией.
— Стол с эфирными отводами. Эфирограф. Операционная, собранная под третью категорию, — она перечисляла ровным голосом, — всё это сегодня работало. По бумагам всего этого не существует.
— Я сегодня чуть не поседел, просчитывая юридические риски, пока вы его резали, — Денисов положил папку на стол, — незаконная медицинская деятельность вне категории, раз. Кассовое несоответствие, два. Нам нужна расширенная лицензия. Иначе нас посадят.
Правы были оба, она про руки, он про бумаги. Они остались на уровне пет-пункта, и сегодняшняя операция показала этот разрыв наглядно.
— Кирилл, — сказал я. — С завтрашнего дня это твоя главная задача. Продолжай этим заниматься. Нам нужен статус Большой Клиники.
Денисов забрал папку со стола и впервые за день расправил плечи.
— Продолжу с реестром лицензионных требований. Он у меня, кстати, уже отложен.
Я не удивился. У Денисова отложено многое.
Они ушли, а я допил кофе и вспомнил, что утренний совет мы так и не закрыли. План лаборатории остался у Ксюши недодуманным, зал, пост, коридор, зелёная лампа и никакого адреса… Стоило вернуться и довести мысль, пока день не занял меня новыми вызовами.
— Ксюш, — попросил я, проходя через холл, — сделай всем чаю. Я в старый стационар, буду подводить итоги.
Чайник в приёмной уже шумел. Ксюша расставляла кружки, считая вслух и загибая пальцы.
Дверь стационара я тихо приоткрыл, по врачебной привычке не будить лишний раз тех, кто спит.
Но на пороге замер.
На том месте, где я сидел, лежал Вэллор.
Дракон вышел из-за фальшстены. Сам. Впервые за всё время. Он вырос. По замерам я это знал давно, вживую увидел только теперь. Чешуя мерцала при каждом его вдохе.
Вокруг него ровным полукругом сидели Феликс, Паскаль, Нюша и Пуховик.
Вэллор, который за всю свою жизнь не издал ни единого звука и не передал мне ни одной мысли, смотрел на них, а они смотрели на него. Шеи вытянуты, уши развёрнуты, никто не шевелился. Они слушали.