Глава 7

Урчание шло из переноски и набирало мощность. Несчастных в этом коридоре стояло семеро, грелени рвались работать по всем сразу.

Я поставил переноску к сухой стене и присел к сетчатой дверце.

— Отставить, — сказал я внутрь вполголоса. — Ваш выход позже. Сначала мой.

Урчание стихло до холостых оборотов.

Коридор я обходил медленно, с того конца, где начиналась постирочная. Осматривал все без пропусков. Пол был сухой, вымытый до операционной чистоты. Выше пола по стенам, на свежей краске, от плинтуса до середины высоты тянулись мутные мыльные языки с чёткой верхней границей. По этой границе можно было восстановить высоту вала в разгар потопа. В дальнем углу разбух и отошёл плинтус.

Я тронул краску пальцем. Развод не стирался.

Спокойно, Покровский. Сначала осмотр, приговор успеется.

Я прикинул, во сколько это встанет. Коридор восемнадцать метров, стены под перекраску с обеих сторон, краска моющаяся, под колеровку, плюс полтора метра плинтуса под замену.

С материалом и руками бригады Алишера выходило тысяч тридцать, если Алишер возьмётся вне графика между объектами, и под сорок, если срочно. Ремонт нового крыла обошёлся мне в суммы, после которых тридцать тысяч полагалось бы считать царапиной.

Команда ждала у входа в коридор. Они стояли мокрые, в мыле по локоть, с инвентарём у ног. Любовь Степановна держала швабру за спиной, из чего следовало, что швабру она считала уликой.

— Докладывайте, — сказал я.

Вперёд выступил Денисов, самое нейтральное лицо в этом строю. Доклад у него был готов и разложен по пунктам.

— По существу. В машину при запуске попал моющий концентрат, кратно превышающий норму. Технологический пеноуловитель в момент запуска в контуре отсутствовал. Машина весь цикл работала открытым контуром, пену гнало наружу под давлением. Дальше локализация. Рубеж по порогу операционной удержан, внутрь не попало ни капли, подтверждено контрольным осмотром. Старое крыло не пострадало. Состав пены установлен лабораторией, погашен кислотным раствором. Пол отмыт и высушен, машина прогнана вхолостую двумя циклами, фильтр на месте, регламент проверки вывешен. Потери: строительный пылесос, безвозвратно. И стены.

— Вижу, что стены, — сказал я. — Кто?

Денисов выдержал паузу и закрыл рот.

Ответили из строя.

— С концентратом моя вина, — Саня шагнул вперёд. — Я ливанул. Полбутылки. Хотел, чтоб отстиралось наверняка.

Рядом с ним встала Ксюша.

— А фильтр не вставила я. Помыла по регламенту, положила сушиться и забыла вернуть. Это и моя вина тоже.

Они стояли плечом к плечу смотрели мне в переносицу взглядом людей, заранее согласных на любой приговор.

Я смотрел на них прищурившись и молчал. Саня начал перекатываться с пятки на носок. Ксюша порозовела и не выдержала первой:

— Мы всё исправим!

— Так и будет, — сказал я. — Приводите в порядок сами. Вдвоём. Своими руками, до состояния «как было».

— Я пойду доделаю пакет для нового крыла, — довольно тихо сказал Денисов, наверняка осознал сколько времени он потерял и сколько нужно ещё делать.

По строю прошёл слитный выдох. Любовь Степановна вполголоса, себе под нос, одобрительно проговорила что-то про «от так и правильно, та шоб своими руками». Сверху, с вентиляционного короба, подал голос Феликс:

— Решение поддерживаю. Прошу занести в протокол и назначить ответственных официально, со сроками исполнения. Самодеятельность в вопросах наказания разлагает дисциплину.

— Занесём, — пообещал я.

И тут из переноски, выдержав паузу, на весь коридор включилось глубокое урчание.

Первой сообразила Нюша. Свинка выглянула из-за юбки Любови Степановны, повела пятачком и оценила обстановку, убивать никого не будут. К переноске она посеменила мелким шагом, у сетчатой дверцы остановилась и вопросительно оглянулась на меня.

Я присел и откинул щеколду.

— Знакомьтесь. Новые временные постояльцы.

Новосёлы выкатились из переноски по очереди и по характерам.

Первым, разумеется, вышел мелкий. Хулиган, знакомый мне по подкладке собственной куртки. Встряхнулся всем мехом и немедленно убыл обследовать по периметру углы, тычась носом в каждый плинтус, как приёмщик, принимающий помещение с недоделками.

Вторая выходила солидно. Тётка-грелка помедлила на пороге переноски, обвела будущие владения взглядом и двинулась выбирать место. Выбирала она основательно, с примеркой, ложилась, лежала и переходила на следующую точку.

Пока население осваивалось, я занялся штатным осмотром. Переезд для зверя нагрузка, этих двоих я к тому же вёз два часа по грунтовке, а Макарычу обещал держать его стандарт.

Из смотровой принесли весы. Мелкий взвешиваться не хотел, он хотел обследовать весы, пришлось придержать. Три девятьсот. Тётка встала на платформу сама, с достоинством пациентки со стажем. Шесть семьсот. Обе цифры сошлись с тетрадкой Макарыча грамм в грамм.

Дальше руки. Шерсть плотная, набитая, подшёрсток сухой, без колтунов. Кожа чистая. Уши холодные снаружи и тёплые в глубине, у греленей это норма, тепло они держат внутри контура. Урчание я выслушал отдельно, приложив ладонь к боку каждого, у этого вида урчание и есть дыхательная механика, по нему слушают, как по лёгким. Ровное, без хрипов и сбоев, мотор у обоих чистый.

Браслет подтвердил то, что руки уже знали.

[Вид: грелень домашний — Класс: Пет — Ядро: Уровень 1 — Сила 2 / Ловкость 3 / Живучесть 6 / Энергия 5 — Состояние: норма]

— Здоровы, — подвёл я итог. — Оба. Стресс переезда минимальный, что удивительно и что делает честь заводчику.

— Та шо ж тут удивительного, — Любовь Степановна уже стояла рядом с блокнотом. — Они ж сами выбирали, к кому ехать. Кто ж нервничает, когда сам выбрал.

Против такой логики у меня аргументов не нашлось. Историю выбора тут уже все знали.

Под жильё новосёлам отводился угол нового крыла, место под будущие вольеры, и его требовалось поднять. Настил, приподнятый от пола на ладонь, стандарт содержания Макарыча, я видел такие на хуторе и подписался держать его систему. Доска и брус остались от бригады Алишера, инструмент нашёлся в подсобке.

Работали Саня с Ксюшей. Приговор вступил в силу немедленно и распространился, судя по их рвению, на всё, что можно было сделать руками. Саня пилил и подгонял, Ксюша шкурила кромки и держала уровень, работали они молча. Смолина всё это время не уходила. Она стояла над греленями и смотрела на них с тем выражением, с каким когда-то смотрела на нашу первую совместную полостную.

— Я про них только читала, — призналась она, — вживую вижу впервые. Михаил Алексеевич, как у них устроена теплоотдача? Ядро первого уровня, а греет ощутимо, я проверила рукой.

— Смотри. У боевых видов мощность Ядра уходит в стихию, в холод или в разряд. У греленя стихии нет. Вся мощность его Ядра работает на тепловой контур. Уровень первый, зато с таким выходом тепла, какой боевым и не снился, порода двадцать лет отбиралась по теплоотдаче. Фактически это живая печь весом до семи килограммов, с саморегуляцией и с очень странным термостатом.

— Странным?

— У них врождённый рефлекс. Грелень находит в помещении самого несчастного и ложится его греть. Не самого любимого хозяина, заметь. Самого несчастного. Уставшего, замёрзшего, по какой шкале они меряют, наука пока не разобралась. Порода складывалась при больных и стариках, рефлекс закреплён на уровне инстинкта.

— То есть это диагностический зверь, — Смолина смотрела на них уже другими глазами. — Обходчик. Живой скрининг по помещению.

— В некотором смысле. Точность у такого скрининга, пугающая.

Любовь Степановна тем временем дочитала договор Макарыча до продовольственного раздела и взяла интендантство на себя.

— Кормление два раза, утром и вечером, сто двадцать грамм мелкому и двести большой, — зачитывала она, ведя пальцем по строчкам. — Каша с добавкой, добавку он расписал по граммам… аптекарь. Всё, поняла. Ставлю обоих на довольствие, список перепишу себе. Та не смотри так, доктор, у твоего Макарыча рука хорошая, по записям видно.

Настил встал на место к тому времени, как население закончило приёмку. Мелкий обследовал последний угол, тётка примерила четвёртую точку и осталась ею недовольна.

А потом оба остановились. Повели носами, синхронно развернулись в сторону старого крыла и потопали, мимо людей и готового настила, походкой зверей, у которых появилась работа.

— Куда это они? — спросила Ксюша.

— Работать, — сказал я. — Пойдёмте. Такое пропускать нельзя.

Шествие собрало полный зрительный зал.

Грелени катились по прямой. Саня присел на их пути и растопырил ладони, его обтекли с двух сторон, не снижая хода. Ксюша попробовала магию уменьшительных, «батончики, миленькие, а кто тут пушистенький», батончики не удостоили её поворотом головы. У них была работа, они шли на вызов.

Вызов сидел за стойкой.

Денисов после потопа домой не ушёл. Он сидел за стойкой регистратуры, обложенный распечатками, и добивал лицензионный пакет по новому крылу, свод реестров слева, приложения по операционной справа. Судя по толщине стопок, сидеть он собирался долго.

Грелени подошли к нему с двух сторон.

Мелкий приложился боком к его левой ноге и замер. Он даже не урчал, лежал неподвижно и ждал пока снимаются показания. Тётка тем же порядком пристроилась к правой ноге. Потом оба одновременно включились на полную мощность.

Урчание пошло такое, что задребезжала ручка в стакане на стойке. Денисов оторвался от реестра, посмотрел вниз, на одну ногу и на другую, и по его лицу прошла вся гамма чувств человека, которому только что при всех поставили диагноз.

— Штатная процедура вида, — прокомментировал я для тех, кто пропустил лекцию. — Обход выполнен, объект найден. Самым несчастным человеком в этой клинике официально признан Кирилл Денисов.

— Я не несчастный! — Денисов порозовел до ушей. — Я занятой! У меня свод реестров и два незакрытых приложения, это разные вещи!

Спорить с диагнозом грелени не стали. Урчание только прибавило мощности.

— Не, ну а чё, приборы не врут, — Саня уже ржал в голос, облокотившись на стойку. — Два независимых датчика, показания сошлись!

— Батончики, вы ж мои умненькие, — умилялась Ксюша. — Сразу нашли, кого спасать.

— Диагноз поголовья считать официальным, — распорядился Феликс, — занести в медицинскую карту личного состава. Гражданин Денисов, сопротивление лечению есть саботаж.

— Звери зря греть не станут, — философски заметила Любовь Степановна. — Они, милые, получше нас видят, кто заработался.

Смолина стояла чуть в стороне и смотрела на Денисова с интересом, который я определил бы как профессиональный процентов на восемьдесят.

— Диагностика убедительная, — сказала она, — двойная верификация, воспроизводимый результат. Я бы под заключением подписалась.

Вот теперь Денисов растерялся по-настоящему. С Саней он бы отшутился, Феликса переждал бы, но Смолина произнесла это своим рабочим тоном, каким подтверждают диагноз, крыть ему было нечем. Он открыл рот, закрыл и уставился в реестр, в котором, судя по неподвижности взгляда, не видел ни строчки.

— Закрываю вопрос как главврач, — сказал я. — Назначение греленей принять. Не сопротивляться. Курс тепла показан.

— Но реестры…

— Реестры совместимы с теплом. Проверено поколениями.

Денисов сдался. Вздохнул, подтянул к себе приложение по операционной и продолжил работать, обложенный с двух сторон меховыми батонами, и уже минут через десять я заметил, что страницы он листает медленнее, а плечи у него опустились из района ушей туда, где им положено быть.

Из стационара, сквозь стену, пришла короткая тёплая волна. Пуховик там, на посту, слушал весь этот вечер своими средствами.

«…правильно делают… этот человек весь день холодный внутри… пусть греют…»

Возражений не нашлось ни у кого.

Дальше новосёлами занялось местное общество, и у каждого к ним обнаружилось своё дело.

Первой их забрала Нюша. Свинка подошла знакомиться, по очереди ткнулась пятачком в оба меховых бока, и повела гостей к себе, в угол у окна, где на прищепках сохли ватманы. Экскурсия по художественной студии шла с пояснениями вполголоса, я разобрал «тут краски» и «это нельзя трогать, сохнет».

— Я вас нарисую, — решила Нюша. — Вы стойте красиво.

К позированию грелени отнеслись ответственно. Они выбрали место поживописнее, улеглись поудобнее и уснули. Лучшей натуры художнику было не найти. Нюша осталась довольна и заработала кисточкой.

Феликс дождался, пока натура уснёт покрепче, спланировал ближе и провёл инструктаж.

— Довожу до сведения прибывшего пополнения внутренний распорядок, — скрипел он над спящими батонами, — подъём по готовности, довольствие согласно ведомости, перемещение в зону за фальшивой стеной запрещено категорически. Жалобы подаются коменданту в устной форме. Возражения?

Возражений у спящих не нашлось.

— Молчание расцениваю как единогласное одобрение. Дисциплинированное пополнение, — с удовлетворением заключил Феликс и отбыл на антресоль.

Последним подошёл Пуховик. Барс покинул пост, обстоятельно обнюхал обоих, от носа до хвоста, вернулся к дверям стационара и улёгся на пороге, обозначив собой границу. Смысл манёвра читался без перевода, эти двое внесены в список своих, но список живёт по эту сторону порога, а дальше начинается зона его ответственности.

«…тёплые… простые… пусть живут…»

С таким пропуском в этой клинике можно было жить долго и счастливо.

Оставался Макарыч. Уговор про фото я помнил дословно, раз в неделю, живое, не постановочное, и решил не тянуть. Первый отчёт заводчик заслужил в день заселения, пусть видит, что доехали и устроились.

Задача выглядела элементарной. Первая же попытка это опровергла.

Ксюша присела с телефоном напротив спящей натуры, и натура проснулась. Тётка мгновенно распознала присевшего человека, сорвалась с места и покатилась греть. Кадр вышел содержательный, пол и надвигающийся мех во весь экран.

— Она меня любит! — сообщила Ксюша из-под тётки.

— Она тебя диагностирует, — поправил я. — Не льсти себе, ты просто устала.

Вторым пошёл Саня, зашёл хитро, лёг на пол заранее, для нижнего ракурса. Мелкий расценил лежащего человека как тяжелый случай и запрыгнул ему на грудь, резкость Саня наводил уже сквозь мех.

Снимал в итоге я, стоя, с вытянутой руки, потому что стоящий человек в их системе координат считался условно здоровым. Мелкий всё-таки прыгнул выше моих расчётов. Кадр вышел смазанный, в нём уместились кусок тётки и хулиганский нос крупным планом, наполовину в объективе.

Живое, не постановочное. Всё по уговору.

Я отправил фото и убрал телефон, а он тут же дзынькнул ответом. Нелюдимый чудак с хутора, от которого я не ждал реакции раньше завтрашнего дня, ответил сразу:

«Настил не сырой?»

Я смотрел на эти два слова и видел за ними всё. Как он ждал этого фото с самого нашего отъезда. Как рассмотрел его до последнего гвоздя и одобрил целиком, включая нос в объективе. Спрашивать обо всём этом он не стал, спросил про настил.

«Сухой. Брус на прокладках, от пола ладонь», ответил я в том же жанре.

Ответ пришёл ещё быстрее: «Добро».

Из нового крыла в холл заглянул Петрович.

— Док, зайди-ка, — сказал он. — По импланту пчелы есть ответ.

В лаборатории горел рабочий свет, на столе у Петровича было развёрнуто хозяйство, по которому читался объём работы. Микроскоп, лотки с крупинками импланта. Рядом лежала стопка снимков с увеличением. Денисов вошёл следом за мной, с реестром под мышкой. Он по-прежнему не умел уходить, не узнав результата

— Докладываю, что нарыл, — Петрович подвинул мне первый снимок. — Смотри сюда. Контактная группа, увеличение двести. Видишь сетку по металлу? Усталостные микротрещины. Такие набегают годами работы, за месяц их не бывает. Теперь сюда, — второй снимок лёг рядом. — Изоляция. Полимер состарился прямо в тканях, по краю видно, как он деградировал слоями. И третье, самое вкусное. Серия компонентов.

Он положил третий снимок, на котором в углу кристалла угадывалась микроскопическая маркировка.

— Такую серию я помню. Её сняли с производства очень давно, я тогда ещё по договорам с отвёрткой ходил. Итого, док. Имплант старый. Не залежалый на складе, а отработавший годы в живой ткани. Это не свежая закладка, которую нам подсунули на той неделе. Это изделие какой-то давней программы.

— То есть пчелу сделали не вчера, — сказал я.

— Пчелу сделали давно, — кивнул Петрович, — с тех пор, похоже, никто её не обслуживал. Имплант, между прочим, мёртвый. Питания нет, передатчик, если он там вообще был, молчит. Железка просто сидела в ней и давила. Балласт.

Денисов выложил на стол свой лист. Он, видимо, пришёл следом, когда услышал Петровича.

— Тогда моя часть ляжет рядом. Я довёл справку по закупкам «Ресурс-Био», по той самой номенклатуре, с которой всё началось. Помните мой первый фильтр? Я отбирал конторы, которым компонент не положен по заявленной деятельности, и «Ресурс-Био» попал в странные. Так вот, фильтр был грубый, признаю. Он смотрел на заявленную деятельность самого центра и не смотрел на дочерние структуры. А у центра на балансе дочка, городская эфирная лаборатория, и вот ей этот компонент положен по штату. Он ходовой. Стоит в регистраторах и анализаторах, в половине стандартного лабораторного парка. Я поднял объёмы закупок по годам и сверил с парком лаборатории. Бьётся. Обычное обслуживание оборудования, ни грамма сверху.

— Искали заговор, нашли бухгалтерию.

Я перебирал факты заново, теперь уже с другого конца. Желудок выбрал именно эту паузу, чтобы напомнить, что после чая Макарыча в нём было пусто, и я пообещал ему ужин после совещания.

«Ресурс-Био» будущего я знал по грифованным бумагам, знал главное, их почерк. Железо. Грубое, дорогое железо, чипы и стимуляторы, работа этой конторы выходила на песок Арен вживлённой в чужие тела. Пчела с мёртвой железкой в затылке ложилась в этот почерк идеально, сорок лет назад при этой конторе жили крысы со швами на затылках, шов на пчеле был той же школы.

А теперь я ставил рядом Нюшу с Феликсом и Паскалем.

Чистая работа. Врождённая человеческая речь, без единого шва и грамма железа, Петрович просветил Нюшу ещё при поступлении, лишнего в ней не нашлось. В неё ничего не вшивали. Её такой вырастили.

Материалы другие, руки тоже. Гипотеза, которую я таскал с собой всё время, что за пчелой и за Нюшей стоит одна контора, разваливалась на глазах.

— Резюмирую, — сказал я, — пчела, изделие старой программы, скорее всего той самой кафедры, эта программа давно мертва, как и её имплант. Закупки «Ресурс-Био» объясняются лабораторией. Слежки через имплант не было и быть не могло, передатчик мёртв. Угрозы от «Ресурс-Био» сейчас нет. Папку в архив.

— В архив? Не в печку? — уточнил Денисов, у которого на этот счёт был рефлекс.

— В архив. Целиком, с Духачевским и с крысами. Пусть лежит.

Про себя я добавил. Пусть лежит до срока. Я один в этом городе знаю, во что эта незаметная контора вырастет через сорок лет, и если она двинется в ту же сторону в этой ветке реальности, я узнаю об этом раньше всех. Тогда и займусь. Не сейчас.

— Остаётся один хвост, — Петрович постучал пальцем по снимку, — если через железку никто не смотрел и не вёл, то какого рожна она двое суток летела именно за тобой, док? Пчела, через полгорода, целенаправленно. Это не к приборам вопрос. Приборы своё сказали.

— Это не к приборам, — согласился я, — это к пациенту.

Оба посмотрели на меня.

— Пуховик жаловался, что она пустая. Дырка в эмпатическом мире, помните? — сказал я, — имплант мы вынули, и дырки больше нет. Её слышно. Значит, можно спросить её саму.

Сеанс связи мы устроили по всем правилам, с той только разницей, что переводчик у нас был четвероногий.

Садок я поставил на пол напротив поста, в метре от Пуховика. Пчела снялась со своего стекла, сделала круг по владениям и села ближе к нам, на прутик у поилки. Собранный Барс уселся напротив садка, хвост обёрнут вокруг лап по-рабочему.

— Задача такая, — сказал я ему вслух и продублировал через сопряжение волной, — слушай её. Что услышишь, переводи мне, как умеешь, образами. Не торопись.

«…понял… слушаю…»

Сам я её по-прежнему не слышал. Сигнал у насекомого для моего диапазона мелковат, тонкая настройка никогда не была моей специальностью, а Пуховик слышал её ясно и готов был делиться.

Команда, у которой в этот час нашлись неотложные дела в радиусе трёх метров от стационара, постепенно скопилась у дверей. Внутрь никто не заходил, дисциплину блюли, но дверной проём заполнился лицами в два яруса.

Я присел у садка.

— Как ты сейчас?

Пуховик прислушался. Усы его двинулись, и перевод пошёл, обрывками, с паузами, в которых слышалась работа.

«…тепло… сладко… спокойно… хорошо ей».

— Хорошо, — повторил я для протокола, который Смолина уже вела от дверей. — Теперь главный вопрос. Спроси её. Зачем она летела за мной. От пасеки, в такси, через город. Зачем?

Пауза вышла длинной. Пчела на прутике сидела неподвижно, Пуховик смотрел на неё, не мигая, и по мельчайшим движениям его ушей было видно, что разговор трудный, образы приходится собирать, как мозаику без картинки на коробке.

Потом перевод пошёл.

«…тяжесть в затылке… была всегда… сколько себя помнит, столько тяжесть… давила… — барс запнулся, подбирая, — … а потом руки над пасекой. Запах лекаря. Руки, которые помогут».

Картина складывалась у меня в голове по мере перевода, и складывалась она в самый старый диагноз этой профессии. Ко мне шёл больной зверь.

Имплант сидел в ней всю её жизнь. Мёртвая железка давила на Ядро, которое глохло под ней год за годом, она жила с этой тяжестью, не зная, что бывает иначе. А потом на пасеку приехал я.

Осматривал ульи Панкратыча, работал руками в полуметре от летков, и для существа, которое умирало от чужого железа, эти руки пахли единственным, что имело смысл.

Двое суток она присматривалась, звери не доверяются сразу. Никто, от барса до мантикоры. Просто её путь до регистратуры растянулся на два дня и полгорода. Очередь на приём длиной в сорок километров.

«…летела за тем, кто чинит», — перевёл Пуховик итог.

От дверей хором выдохнули.

— Обалдеть! — Саня хлопнул себя по колену. — Мы тут шпионские версии строили, слежку, наружку, а это очередь была! Живая очередь на приём!

— Самозапись, — уточнил Денисов, — без талона.

— Та хоспади, — Любовь Степановна уже разворачивалась в сторону подсобки. — Дитё больное к врачу шло, а мы его в банке держали. Пойду перги дам. Заслужила, кроха.

— В протокол, — потребовал Феликс, и вытянулся во весь свой совиный рост, — единицу, ранее числившуюся в подозреваемых, перевести в личный состав. Со всеми видами довольствия.

— Переведена, — сказал я и открыл её карту на планшете. Записи теперь ложились в правильном порядке. Анамнез, имплант с раннего возраста, хроническое угнетение Ядра. Операция, извлечение. Причина обращения, самостоятельная явка. Дальше реабилитация по графику, и в графе «прогноз» я впервые за эту неделю с чистой совестью написал «благоприятный».

Пчела на прутике повела усиками и вернулась на своё стекло, стороной к залу. Привычки заживают дольше Ядра, торопить тут было некого.

Я посмотрел на часы. Дома ждала Олеся, а у меня для её кафе сегодня приехали новости. Две штуки, с мехом. Правда до дома не доедут.

Дома ждал ужин, ещё из прихожей, по запаху я определил состав, картошка и что-то мясное. Организм, который с самого хутора жил на чае, отозвался на этот запах звуком.

— Слышу, — отозвалась Олеся из кухни. — Мой руки, докладчик. Сначала еда, потом новости, я по твоему лицу вижу, что их много.

Докладывал я за ужином и с подробностями. Начал с хутора и таблиц на стенах, расчерченных от руки за двадцать лет, и с Батона, с которого пошла вся линия. Гнойник Матрёны шёл отдельной главой, как история моей переговорной капитуляции. На финал остался ритуал выбора, посреди двора, на земле, в роли кандидата на собеседовании.

Олеся слушала, подперев щёку, и смеялась, а на договоре Макарыча смех у неё кончился. Листок из тетрадки в клеточку я выложил на стол, она взяла его и целиком прочитала, до последнего пункта.

— Миша, это не курьёз, — сказала она, дочитав. — Это грамотный договор. Смотри, что он сделал. Право навещать без предупреждения, контроль качества. Обязанность звонить при любом чихе, обратная связь, фотоотчёт, отчётность. Продать нельзя, передать можно только в правильные руки, это защита от перекупщиков. Твой Макарыч в одиночку, тетрадкой в клеточку, закрыл всё, на что у поставщиков уходят юристы и типовые формы. Я бы у него поучилась.

— Он бы тебя дальше калитки не пустил.

— Пустил бы. Я бы с гостинцем приехала, — Олеся отложила листок, и по развороту её плеч я увидел, что курьёзная часть вечера закончилась. — Так. Звери приехали. Значит, работаем. Мне нужно посмотреть на них вживую, пересчитать зону в метрах под конкретный размер и вести Марину на смотрины, пока её пробный месяц не закончился. Когда?

— Не раньше, чем через неделю.

— Что?

— Адаптация, — сказал я. — В это время они могут быть слишком навязчивыми. И это может её оттолкнуть.

И с этого момент разговор сменил жанр

Спорили мы минут двадцать. Её правда была весомой. Пробный месяц Марина дала на словах, договорённость висела на честном слове, а у честного слова короткий срок годности. Может и передумать ведь в любой момент.

Зона в зале стояла размеченной и пустой, разметка мозолила Марине глаза каждый день, и каждый день простоя работал против всей затеи.

Моя правда весила столько же. Зверь после переезда, хоть барс, хоть батон, первые дни живёт на повышенном фоне стресса, и по греленям этого не видно только потому, что стресс они не показывают, порода такая. Запустить к ним сейчас еще одни чужие руки и чужой шум значило смазать адаптацию и получить на выходе то, с чем я потом сам же буду возиться. Плюс режим Макарыча, который я подписался держать, и подпись эта лежала у Олеси перед носом, на листке в клеточку.

— То есть ты мне сейчас как главврач говоришь, — уточнила она.

— Как главврач. Твоего мужчины дома сейчас нет, есть главврач, извини. Мужчина вернётся, когда закончим.

— Хорошо. Тогда я тебе как автор проекта. Мне нужен не запуск, мне нужна определённость. Марине я могу продать паузу, если у паузы есть срок и причина. «Врач сказал ждать», это причина. «Врач скажет когда», это не срок.

Формулировала она, как всегда, лучше меня, и на этом месте спор кончился сам, осталась сборка.

Рабочий вариант мы приготовили вместе. Олеся приходит смотреть греленей в ближайшие дни, одна, без Марины, тихо, в нерабочий час клиники. Знакомится и считает свои метры. А сроки запуска зоны привязываются к вердикту главврача по итогам адаптации, этот вердикт Олеся вписывает в бизнес-план отдельной, официальной строкой, с формулировкой.

— «Запуск по медицинскому допуску главврача», — она уже набирала в телефоне, — Марине понравится. Звучит как санитарное требование, а с ними она не спорит.

Напряжение ушло со стола вместе с посудой. Чай мы пили уже в эркере, и разговор съехал на приятное, кого из двоих отдавать в кафе.

— Мелкий у тебя живчик, — рассуждала Олеся, — для зала хорошо, движение, дети будут в восторге. Но солидная дама надёжнее, она сама как интерьер.

— Есть нюанс. Выбирать будут они, критерий у них свой, ты его слышала. Самый несчастный в помещении.

— Так это же то, что нужно кафе, Миша. Гость с несчастным лицом получает греленя без заказа. За таким возвращаются.

Про несчастного я ей, конечно, рассказал. Про стойку, про два независимых датчика и про диагноз, обжалованию не подлежащий. Олеся смеялась так, что расплескала чай.

— Бедный Денисов. Хотя нет, погоди. Богатый Денисов, его греют двое и бесплатно. Знаешь, сколько такая услуга будет стоить в моём кафе?

— Кстати, о двоих. Как их записывать в документы? У Макарыча они по номерам линии, у нас пока «мелкий» и «тётка».

Ему было так проще, оказалось небогатая у мужика фантазия.

— Никак не записывать, — Олеся отобрала у меня пустую кружку, — имена дам я. Когда приду и посмотрю обоим в глаза.

Спорить с автором проекта я не стал, тем более что по опыту знал, вопрос уже решён.

Уже в темноте, засыпая, она вспомнила.

— Слушай. А что со второй загадкой? Со свинкой, которая кричала. Ты говорил, где-то лаборатория.

— Завтра, — сказал я, — как раз собираюсь это выяснить.

* * *

Утро я начал с обхода, и он выдался из тех, за которые люблю эту работу.

Стационар просыпался в штатном режиме. Пчела сняла с поилки утреннюю пробу и вернулась на стекло. Грелени в новом крыле спали на настиле валетом, двумя батонами, настил был сухой, о чём я не удержался и коротко отписал на хутор. Нюша в студии заканчивала вчерашний лист, на листе обнаружились два меховых овала и подпись пятачком.

Пока руки делали обход, голова подводила итоги. Линия «Ресурс-Био» закрыта и сдана в архив. Пчела снята с подозрения и переведена в пациенты. На доске оставалась одна цель, лаборатория, где зверей учат человеческой речи, серое место, из которого бегут. И за ночь у меня доспела мысль, как это место искать.

Совет я собирал по одному.

Феликса пришлось снимать с антресоли, где комендант отдыхал после ночного обхода.

— Заседание? — оживился он ещё в полёте, — требую официального объявления повестки. Внеочередные заседания без повестки есть признак слабой канцелярии.

— Повестка будет объявлена на месте.

— Приемлемо, — Феликс спланировал в стационар и занял верх стеллажа.

Паскаля я забирал с наблюдательного поста у окна приёмной, и быстро это не вышло.

— Пост сдаю под протокол, — сообщил хамелеон, проступая из подоконника ровно наполовину. — Отмечаю, внеплановое снятие с поста в тарифную сетку не входит. Прошу зафиксировать переработку. Эклер у меня по графику в субботу, но справедливость важнее графика.

— Зафиксировано и отклонено, — сказал я, — диета.

— Ценю последовательность, — вздохнул Паскаль и стёк с подоконника.

Нюшу я позвал из студии, она недоверчиво пришла с кисточкой во рту, бочком.

— Меня? На совет? — она положила кисточку и на всякий случай уточнила: — А кормить будут?

— После совета.

— Тогда я согласная.

Пуховика никто не звал. Барс поднялся с поста сам, прошёл через стационар и лёг в центре, мордой к остальным, с видом члена правления, который сидел на этих советах ещё до их учреждения.

Рассадка вышла такая, хоть сейчас на групповой портрет. Феликс на стеллаже, по стойке смирно. Паскаль проявился в кресле дежурного, в самом мягком месте этой комнаты, и притворился деталью обивки. Нюша уселась напротив, аккуратно подобрав копытца.

Я встал перед ними.

— Так. С «Ресурс-Био» решили, пчела не шпион. Осталась одна лаборатория, и кажется, я знаю, как её искать. Садимся плотнее. Сейчас будем разговаривать.