Глава 6

Пена между тем выходила. Откуда, вопрос повисал в воздухе, и разбираться в физике явления было некогда, белый язык уже дополз до середины коридора и облизывал плинтус свежего ремонта.

Решение принял Саня, оно было самым естественным из возможных. То есть худшим.

— Смыть надо! Водой!

Шланг нашёлся тут же, у изолятора. Струя ударила в пену, вода встретилась с концентратом, которого в недрах машины оставалось ещё много.

Пены стало вдвое больше. На глазах, с тихим нарастающим шипением, вал вспух, подался вперёд и пошёл по коридору веселее.

А потом сработали пожарные датчики.

Новое крыло было оснащено сигнализацией по всем нормам, сирены заорали во всех помещениях, на весь квартал. Под сирены с антресоли старого крыла прибыл Феликс, оценил обстановку с одного круга и взял командование тоном военного времени:

— Локальное наводнение! Объявляю эвакуацию! Протоколы и документацию выносить в первую очередь! Ведомость эклеров, лично мне!

Из старого крыла на шум прибыл Пухлежуй, обозрел белую гору, определил её как самый большой десерт в своей жизни и пошёл на сближение с высунутым языком. Перехватили его в метре от цели, совместным броском, и Ксюша уволокла отчаянно упирающуюся сосиску в холл, подальше от химии.

Команда сгрудилась в дверях старого крыла. Перед ними, во всю ширину свежеотремонтированного коридора, по идеальному кафелю полз белый вал, подсвеченный тревожными всполохами сигнализации, и рос он быстрее, чем думалось.

Решения не было.

Звонить шефу было страшно.

Пена прибывала.

Команда стояла в дверях старого крыла и смотрела, как по новенькому коридору, подсвеченный всполохами сигнализации, ползёт белый вал. Сирены Денисов уже отключил, отыскав щиток, и в наступившей тишине стало слышно, как шипит пена.

— Звоним Михаилу Алексеевичу, — сказала Ксюша.

— Не звоним, — сказал Саня.

Совещание вышло коротким и прошло под знаком коллективной самоуверенности. Аргументы у Сани были железные, шеф в кои-то веки уехал по сложному делу, за важными зверями. Дёргать его из-за стирки, позор на всю оставшуюся жизнь. Справимся сами, не маленькие, вон нас сколько.

Все посмотрели на Денисова. Он снял очки, протёр их, вздохнул с глубиной человека, прожившего долгую бюрократическую жизнь, и надел обратно. Возражений не последовало, и этим вздохом он тоже проголосовал «за».

— Тогда закрываем клинику, — Ксюша уже писала на листе крупными буквами. — До вечера. Санитарный день.

Лист «санитарный день» прилип к стеклу входной двери изнутри, косо, но убедительно.

Убедительно, это команде так казалось. Записанные клиенты начали подтягиваться к назначенному времени, и отменять запись по одному листу бумаги никто из них не собирался.

У крыльца копилась толпа с переносками, толпа заглядывала в окна, а за окнами происходило что-то белое, шевелящееся и решительно не похожее на уборку. Ксюша встала за стеклом и изображала жестами, санитарный день, моем, всё хорошо, приходите завтра.

Толпа жестами изображала глубокое недоверие. Мужчина с котом в переноске изобразил жестами что-то настолько развёрнутое, что Ксюша предпочла сделать вид, будто не поняла.

Разрулил осаду Денисов, причём по-своему, канцелярским оружием. Он вынес на крыльцо журнал записи, извинился перед очередью официальным голосом, объявил форс-мажор по техническим причинам и тут же, на месте, перезаписал каждого на удобное время с пометкой «вне очереди, с компенсацией осмотра».

Толпа, получив вместо закрытой двери персональное извинение и льготу, ворчала уже беззлобно и быстро рассосалась. Мужчина с котом уходил последним и на прощание всё-таки заглянул в окно ещё раз. За окном как раз проплыло ведро с пеной, на его лице было написано, что завтра он расскажет об этом всему дому.

Тактическое командование взяла на себя Смолина.

Она вышла из смотровой, оценила фронт работ одним взглядом и стала раздавать диспозицию.

— Рубеж, порог операционной. За порог пену не пускать, что бы ни случилось. Остальной коридор, расходный материал, кафель переживёт. Петрович, в лабораторию, нам нужен состав этой пены и чем её гасить. Саня, Ксюша, вёдра, черпаки, на передовую. Я держу порог.

— А подмога? — спросила Ксюша, отступая от окна. — Ну хоть кому-то позвонить можно?

Выяснилось, что можно. Логика коллективного разума была безупречна в своей кривизне, шефу звонить стыдно, зато Любови Степановне, можно и нужно, она своя, она бабушка, а бабушкам про потоп говорить не стыдно, они для того и существуют.

Любовь Степановна выслушала сводку по телефону.

— Поняла, — сказала она. — Швабры есть? Та какие там у вас швабры. Сидите, оборону держите. Еду с инвентарём.

Команда бросилась по местам, и в этот момент со двора в окно снова настойчиво застучал мужик с котом, а из-под двери постирочной, медленно и неостановимо, как нечто живое, выполз свежий мыльный вал.

У границы старого крыла, за стеклянной вставкой двери, тем временем образовался зритель. Нюша стояла на задних ногах, передними опершись на стекло, и наблюдала за белым шевелящимся великолепием, в её глазах коридор с пеной выглядел лучшим, что случалось с этой клиникой за всю историю. Пуховик лёг поперёк двери на всякий случай.

— Справимся до приезда, — сказал Саня, поднимая ведро, как знамя. — Он даже не узнает!

* * *

Рядом с Матреной на корточки присел Макарыч и нежно, бестолково, промахиваясь мимо сути, мазал ей бок своей самодельной мазью из банки. Мазал поверху, по шерсти, туда, где чесалось. А болело у неё не там.

Сработало то, что срабатывает у врачей помимо воли, день переговоров кончился, начался приём. Переговорщик во мне мог сдаваться сколько угодно. Врач увидел неправильно лежащего зверя, и всё остальное перестало иметь значение.

Дальше я действовал без спроса, потому что спрашивать разрешения на осмотр больного зверя я разучился.

Я подошёл, присел на корточки с другой стороны и положил руки, одну под грудь, принимая вес, вторую плашмя на бок, теплом вперёд. Матрёна напряглась, дёрнулась отползать, но руки уже говорили с ней на языке, который понимают все звери без перевода, и она осталась. Под шерстью, в глубине, на ладонь ниже того места, которое мазал Макарыч, сидело уплотнение. Горячее, отграниченное, размером со сливу, с той характерной флюктуацией в центре, которую ни с чем не спутаешь.

— Заноза или укус, — сказал я. — Давно, недели три. Сверху затянулось, внутри собрался гнойник. Ваша мазь снимала зуд по шерсти, а очаг уходил вглубь. Ещё неделя, он вскрылся бы внутрь, и вот тогда было бы по-настоящему плохо. Вскрывать надо сейчас. У меня с собой укладка. Разрешите?

Макарыч стоял над нами со своей банкой в руке и молчал. Впервые за весь день он не уходил, не переводил разговор на поилку и не говорил «погодите». Он стоял и смотрел, как чужой городской человек держит его зверя, и в его глазах шла медленная, основательная работа, как всё на этом хуторе.

— Делайте, — сказал он. И, помолчав, добавил: — Мазь я сам варю. На живице. Она ж всегда помогала.

— Она и помогала, — я уже раскладывал укладку. — По верху. Зуд, ссадины, шерсть, ваша мазь рабочая, состав я потом с интересом посмотрю. А тут очаг под кожей, туда никакая мазь не достанет.

Работал я молча. Походная укладка легла на чистую доску, которую Макарыч принёс сам, без просьбы, поняв нужду по одному моему взгляду. Легло местное обезболивание, следом короткий точный разрез по нижнему полюсу, чтобы дренировалось само. Полость я санировал и промыл, запах подтвердил диагноз лучше любой лаборатории, успели вовремя, ещё неделя была бы лишней. Ушёл укол антибиотика, легла плотная повязка, но дышащая, с узлом на спине, где не достать зубами.

— Уход такой, — сказал я, стягивая перчатки. — Повязку менять раз в день, я оставлю материал. Мазь вашу, в печку, при всём уважении, зуд она снимала, а дело загоняла вглубь. Через день она встанет, через неделю забудет. Кормить как обычно, греться не запрещать, тепло ей сейчас полезно.

Про «продайте зверей» я не сказал ни слова. Про деньги и сроки, тоже. Врач закончил работу, остальное в данный момент не существовало.

Инструменты я убирал под шестью парами внимательных глаз и под седьмой, хозяйской. Макарыч за всю операцию не произнёс ни слова и не сделал ни одного лишнего движения, только подавал, что нужно, раньше просьбы, и по этой манере я узнал родню, так ассистируют люди, которые всю жизнь работают руками.

Матрёна тяжело, всем телом, вздохнула, и по этому вздоху я услышал, что ее отпустило. Она полежала, прислушиваясь к себе, потом сползла с подстилки, подобралась ко мне и включилась.

Урчание пошло глубокое, благодарное, и тепло от её бока легло мне на колени, как плед. Меня грели. Профессионально, от души, с полной отдачей мощности. Остальное поголовье сходилось к месту операции полукругом, батон за батоном, и рассаживалось смотреть. Шесть пар глаз над меховыми боками изучали меня с выражением студентов, дождавшихся по-настоящему интересной лекции.

Макарыч долго молчал.

— Вы где так руки поставили? — спросил он.

— Долгая история, — честно ответил я.

Макарыч посмотрел на мои руки. На Матрёну, гревшую мои колени. На амфитеатр.

— Пойдём в дом, — сказал он. — Чай пить.

Впервые за весь день он позвал меня сам.

* * *

Пик битвы пришёлся на пятый час.

Вёдра и черпаки проиграли ещё в первые двадцать минут, пена относилась к вычерпыванию философски, восполняя убыль быстрее, чем черпалось. Фронт медленно полз по коридору, и тогда Саня совершил ход конём.

Из подсобки был доставлен строительный пылесос, зверь на колёсах, оставшийся от бригады Алишера. Саня взревел мотором и пошёл в штыковую, первую минуту казалось, что победа близка, хобот жрал пену метрами, вал попятился.

На второй минуте пылесос начал давиться. На третьей минуте характер боя переменился. Пылесос захрипел, из выхлопа полезли пузыри, сначала маленькие, потом с кулак, и Денисов, стоявший на подхвате с ведром, начал отступать первым, потому что чутьё на катастрофы у него было развито лучше.

Пылесос окутался мыльным облаком, засвистел на непредусмотренной конструкцией ноте и героически погиб, коротко сверкнув внутренностями. Пробки выбило, свет моргнул, и в мигнувшей темноте по всему полю боя пронеслось Санино «э-э-э!» — то ли скорбь, то ли салют павшему.

И тут прибыла кавалерия.

Любовь Степановна вошла, как входят в горящую избу из поговорки, с двумя швабрами наперевес и ведром тряпок, под речитатив, в котором ростовский говор мешался с оперативными сводками.

— Та шо ж вы черпаете, горе моё, её ж гнать надо! Волокушей! Швабры в линию, вал подрезаем понизу и гоним взад, до постирочной, там же трап сливной в полу, туда её, заразу! Саня, край держи! Ксюша, за мной, уступом!

Тактика поменялась и дело пошло. Швабры встали в линию, вал подрезали и погнали, метр за метром, обратно по коридору, к сливному трапу, который жадно забулькал, принимая первую порцию.

На левом фланге тем временем держался порог.

Пена, пущенная по коридору, дошла языком до дверей операционной и попробовала сунуться внутрь. В дверях стояла Смолина. С тряпкой в руке, она встретила язык у самого порога и отжала его назад коротким точным движением.

— В моё отделение, только стерильной! — отчеканила она, и в голосе звенела вся её хирургическая школа.

Порог был удержан. Больше пена туда не совалась.

Перелом наступил с выходом науки.

Из лаборатории выбежал Петрович с садовым опрыскивателем на плече. За минувший час он успел добыть образец, разогнать его по составу и намешать в опрыскиватель нейтрализатор на кислотной основе, о чём коротко доложил на бегу: состав щелочной, гасим кислым, уксус годится, отойти от сектора.

Струя из опрыскивателя легла на пенный гребень веером. Гребень зашипел, осел, потемнел и опал на глазах, как проколотый. Петрович шёл вдоль фронта, обрабатывая сектор за сектором, и за ним оставалась мокрая, побеждённая, стремительно худеющая пена.

— Работает! — заорал Саня. — Петрович, ты гений!

— Я лаборант, — сурово поправил Петрович, не прекращая огня.

О ссоре к этому часу никто не помнил. Саня и Ксюша работали одной связкой, швабра к швабре, он подрезал, она гнала, и перебрасывались они короткими рабочими командами без единой обиженной ноты. Ссора умерла где-то между пылесосом и кавалерией.

Не обошлось без десанта.

Со стороны старого крыла раздался восторженный визг, и в самый большой из оставшихся пенных сугробов, прорвав границу, с разбегу врезалась Нюша. Белое! Пушистое! Много! Свинка ушла в сугроб целиком, вынырнула по уши в пене, издала звук абсолютного, беспримесного счастья и нырнула снова.

Извлекали её вдвоём, за задние ноги, и Нюша, мыльная от пятачка до хвостика, всем видом выражала намерение вернуться в этот лучший из миров. У границы старого крыла её принял Пуховик, придержал лапой и водворил в стационар с непреклонностью пограничной службы.

Десант, к слову, попытался повториться. Через десять минут после водворения в стационар Нюша предприняла второй заход, ползком, вдоль плинтуса. На этот раз Пуховик снял её с маршрута на середине холла и невозмутимо принёс ее обратно, за шкирку. Мыльный след от первого захода на нём самом при этом держался до вечера, и барс с пеной на боку, несущий в зубах мыльную свинью, вошёл бы в любую хронику этой битвы центральным кадром, будь у кого-нибудь свободные руки для съёмки.

Феликс командовал сверху.

Комендант кружил над полем боя, корректируя огонь и волокуши, увлёкся, снизился и на развороте зацепил крылом пенный гребень. Дальнейшее командование велось с обледеневшим от мыла хвостом, что не сбавило начальственного тона ни на йоту.

— Победу над стихией занести в протокол! — требовал он, отряхиваясь на лету. — Отличившихся представить! Хвост коменданта считать боевой потерей!

Последний очаг сопротивления держался в самой постирочной, где пена стояла по пояс и сдаваться не собиралась. Туда ушли Петрович с опрыскивателем и Любовь Степановна со шваброй, из-за двери доносилось только деловитое шипение нейтрализатора вперемешку с «та куда ж ты лезешь, зараза мыльная», реплика адресовалась пене, но Петрович на всякий случай каждый раз оборачивался.

К шести пена была побеждена окончательно. Трап дожёвывал последние ручьи, коридор был в мыльных разводах, промокшая насквозь команда стояла в мыле по локоть, усталая и непобеждённая.

Денисов посмотрел на часы. Потом на коридор.

— Шеф думаю будет к семи, — озвучил он. — Плюс дорога за городом, минус пробки. На зачистку у нас час с небольшим. Впритык.

* * *

Дом Макарыча объяснял хозяина лучше любых слов.

Внутри было бедно и фанатично чисто. Стол, лавка и вымытый до белизны пол. А по стенам, там, где в других домах висят ковры и фотографии, висели таблицы. Самодельные, расчерченные от руки, графики веса по месяцам, схемы кормлений, родословные с линиями и пометками.

Отдельной колонкой висели погодные записи за годы. Я шёл вдоль этих стен и понимал, на что смотрю. Передо мной висела селекционная работа потрясающего уровня, двадцать лет методичного, дотошного, одинокого труда, записанного в тетрадки. Через сорок лет это назовут научной школой и будут защищать по этим тетрадкам диссертации. Пока это называлось «чудак с хутора».

Я задержался у одной таблицы, родословной с пометками в три цвета, и Макарыч, заметив мой интерес, объяснил систему без просьбы, красным, линия по теплоотдаче, синим, по характеру, простым карандашом, по здоровью, и скрещивать можно только там, где сходятся все три. Система была самодельной и безупречной.

В прошлой жизни я читал методички, написанные хуже, за авторством людей со степенями.

Чай Макарыч заваривал в эмалированном чайнике, разливал в разнокалиберные кружки, за чаем он заговорил. Связными абзацами, негромко, глядя в кружку.

Про то, как двадцать лет назад ему, тогда ещё совхозному механику, отдали первого греленя, полудохлого, списанного с чьего-то развалившегося хозяйства: забирай, всё равно не жилец.

Он выходил не жильца на печке, каше и на упрямстве, и не жилец прожил у него четырнадцать лет, обогрев за эти годы всех, кого стоило греть в округе. От него и пошла линия.

Вся стена родословных начиналась с одного списанного зверя, и звали его, как выяснилось, Батон, потому что других слов у механика тогда не нашлось.

Про то, как над ним смеётся район, беззлобно, но давно. Про то, как дважды приезжали покупать, один раз дачники, «ребёнку зверушку», второй раз человек с деньгами, для подарка кому-то. Обоим он отказал и объяснил мне почему, теми же словами, наверное, что и им:

— Руки не те. Угробят животину. Дачники через месяц наиграются, а у грелени сердце привязчивое, он от тоски перегорает, буквально, изнутри. А тот, с деньгами, он его как вазу брал. Вазе всё равно, кто её держит. Греленю, нет.

Он отпил, помолчал и посмотрел на мои руки, лежавшие на столе.

— А у вас руки те. Вижу. Свой. Матрёну выходил. Забирайте двоих. Кого именно, пусть сами выберут.

Вот так. Без торга, условий и цены. Весь мой дневной арсенал, от прямоты до денег на верстаке, проиграл одному вскрытому гнойнику, и это было самое справедливое поражение переговорщика, какое я знал.

— Кого сами выберут, — повторил я. — Как это делается?

— Просто. Садитесь во дворе. На землю. Не подзывать, не манить, руками не хватать. Ритуал выбора выглядел так, я сидел посреди двора прямо на земле, чувствуя себя нелепо, а вокруг шло совещание. Грелени сползлись в круг и совещались по-своему, урчали на разные лады, толкались боками и менялись местами. Один раз всё поголовье разом посмотрело на меня, и я почувствовал себя кандидатом на собеседовании.

Совещание шло минут десять и, судя по накалу урчания, было непростым. Дважды от круга отделялись разведчики, подкатывались ко мне, прикладывались к ботинку, снимали показания и возвращались с докладом.

Один раз в центре круга случилось что-то вроде голосования, все шестеро развернулись мордами внутрь и хором заурчали, на разных нотах, пока ноты не сошлись в одну.

Потом от круга отделились двое.

Первым, разумеется, прикатил мелкий хулиган, знакомый мне по подкладке собственной куртки. Он не стал тратить время на протокол, подошел и полез за пазуху, на обжитое место, урча с интонацией «я тут уже прописан». Второй подошла солидная, основательная тётка-грелка. Она оглядела меня снизу вверх, приняла решение и улеглась мне на ногу всем своим авторитетом.

— Эти, — кивнул Макарыч, и в голосе его была законная гордость селекционера, у которого поголовье не ошибается.

Оформление сделки перевернуло мои представления о документообороте. Макарыч достал тетрадку в клеточку, такую же, что висели на стенах, и выписал мне документ, какого я не видел ни в одной сделке двух жизней: договор-инструкцию, пункт за пунктом, вслух проговаривая каждый. Кормление, по возрастам и граммам. Взвешивание, еженедельно, с записью. Фото в мессенджер раз в неделю, «живое, не постановочное». Право навещать без предупреждения. Обязанность звонить при любом чихе.

— Это опекунство, — сказал он, вручая мне листок. — Продать их нельзя, вещей тут нет. Отдать в правильные руки, можно.

Деньги он взял нехотя, не пересчитывая, свернул и сунул в ящик стола с таким видом, будто убирал с глаз долой что-то не очень приличное. Я добавил к деньгам своё, телефон клиники и полное медицинское сопровождение всего поголовья, бесплатно и пожизненно.

И приглашение приезжать смотреть, как устроятся его звери. Вот на это он кивнул с интересом. Это была валюта, которую он понимал.

Прощание вышло из тех, что не забываются. Макарыч присел у переноски, наклонился и каждому из отъезжающих что-то тихо прошептал на ухо, одному и второму. Что, я не расслышал.

Перед отъездом я осмотрел Матрёну ещё раз. Повязка сидела как влитая, температура на очаге спала, пациентка лежала уже по-здоровому, растёкшись на полплощадки. Инструкцию по уходу я продублировал письменно, на листке из той же тетрадки, Макарыч убрал листок под стекло на стене, к таблицам, что в его системе координат означало высшую степень доверия к документу.

Такси я вызвал загодя, машина запылила от хутора по грунтовке, я сидел на заднем сиденье с переноской на коленях, из переноски на два голоса урчало, настроение у меня было лучшим за месяц.

Запиши этот день, Покровский, сделка века закрыта. Два грелени от лучшего заводчика страны, о чём она узнает позже. Новый союзник на хуторе, у которого я ещё многому научусь.

На трассе телефон поймал сеть и звякнул, отчитавшись о доставке утренних сообщений. Новых не было. Ни звонка, ни строчки за весь день.

Тишина означает, что в клинике всё спокойно.

* * *

Зачистка шла по графику, график назывался «высушить пол до появления фар во дворе».

Работали все, молча и быстро. Смолина, сдав удержанный порог, лично прошла операционную с контролем, внутрь не попало ни капли, она объявила это таким тоном, что стало ясно, что оборона порога войдёт в её личный послужной список отдельной строкой. Тряпки шли по кругу, мокрая, отжать, снова на пол, Любовь Степановна командовала сушкой, как дирижёр, Саня елозил по кафелю с двумя тряпками разом, на коленях. Пол светлел метр за метром.

Петрович с Денисовым тем временем ушли в постирочную, потому что оставался вопрос, он этот не давал покоя обоим, почему. Машина профессиональная, герметичная, с блокировкой люка. Даже полбутылки концентрата должны были дать гору пены внутри барабана, а не потоп снаружи. Пене физически неоткуда было взяться в коридоре.

Ответ нашёлся за две минуты осмотра.

— Сюда смотри, — Петрович присел у машины и посветил фонариком в открытую нишу на фронтальной панели. — Гнездо технологического пеноуловителя. Фильтр такой, профессиональный, обязан стоять в контуре. Гнездо открыто. Фильтра нет.

— То есть…

— То есть машина всю стирку работала пенной пушкой. Через эту дыру наружу и гнало, под давлением, весь цикл. С фильтром на месте ничего бы не было. Ну, внутри бы напенило, поругались бы и забыли.

Денисов медленно повернул голову. На полке над машиной, на чистом полотенце, аккуратно разложенный для просушки, лежал пеноуловитель. Сухой, чистый, вымытый на совесть.

В постирочную как раз заглянула Ксюша с тряпками, проследила направление двух взглядов и начала бледнеть. Бледнела она основательно.

— Я его вчера мыла, — сказала она тихо. — По регламенту. И положила сушиться. И…

Саня, подтянувшийся на тишину, посмотрел на фильтр на полке. На Ксюшу. Ксюша посмотрела на Саню. Он налил в машину полбутылки концентрата. Она оставила машину без фильтра. Каждый из этих грехов по отдельности стоил бы виновному недели попрёков. Вместе они уравновешивались идеально, до грамма.

Мириться было уже не нужно. Они были квиты.

— Ничья, — констатировал Денисов и вернулся к тряпкам.

— Машину, отмыть и прогнать вхолостую, — распорядился Петрович, поднимаясь. — Два цикла, чистой водой. Я регламент на стену повешу, фильтр проверять перед каждым запуском, подпись запускающего. Бумажка спасает там, где подводит память.

Фильтр встал в гнездо с сытым щелчком. Времени оставалось впритык, пол был почти сухой.

Почти.

Финальный обход нового крыла команда начала в четверть восьмого, и на середине коридора обход остановился.

Пол был сухой и даже идеальный, хоть операцию на нём делай. Но выше пола шли стены, и на стенах, на свежей, месяц как положенной краске идеального коридора, проступало то, что тряпками не бралось, мыльные разводы, въевшиеся в покрытие широкими мутными языками, от плинтуса до середины высоты.

В дальнем углу плинтус разбух и отошёл. Пена ушла, а автографы-то остались.

Команда стояла перед стеной молча. Безнадёжный шёпот пошёл по цепочке, перекрасить не успеем, краски такой нет, завесить нечем, простыня будет хуже разводов.

Началась репетиция объяснений. Версию «так и было» отвергли сразу как оскорбительную для интеллекта шефа. Версию «внезапная протечка» забраковал Денисов. Ксюша предложила честность, сначала про пол, завтра про стены, и сама же признала схему нежизнеспособной. С каждой отвергнутой версией молчание становилось плотнее.

— Миха нас убьёт, — озвучил Саня общую мысль.

Голос пришёл от входа в коридор, спокойный и очень знакомый:

— Нет. Так легко не отделаешься.

* * *

Оборачивались все разом и в полной тишине. В дверях нового крыла, ещё в уличной куртке, стоял я, в руке у меня была переноска, из которой на два голоса, уютно и безмятежно, урчали грелени.

Стоп-кадр получился на загляденье. Мокрая и взлохмаченная, в мыле по локоть, команда вытягивалась по стойке смирно на фоне стены в подтёках. Любовь Степановна прятала за спину швабру. Феликс на лету принял строевую осанку, что с обледеневшим от мыла хвостом выглядело особенно героически. Откуда-то с потолка, выдержав театральную паузу, с сочным чпоканьем упал клок пены. Нюша, мыльная по самые уши, бочком, задвигалась за юбку Любови Степановны.

А грелени в переноске повели носами, синхронно развернулись в сторону самых несчастных людей в помещении и заурчали на полную мощность.