Глава 1

До шести я просидел над журналом.

Спать не ложился, смысла в этом уже не было, до выезда оставалось меньше двух часов, если бы я лег на полтора часа после такого звонка, я встал бы хуже, чем не ложился.

Записал я всё, что успел вытащить из Романа по телефону.

Потом перечитал и добавил то, что вспомнил про Тапка, и на этом остановился, потому что дальше шли догадки, а им в журнале не место.

Любовь Степановна пришла ровно в шесть.

Она открыла дверь своим ключом, увидела меня за стойкой, посмотрела на журнал, перевела взгляд на моё лицо и, не задав ни одного вопроса, ушла на кухню и поставила чайник.

Пришла она с тарелкой.

— Ешьте, — сказала Люба.

— Я не голодный, — ответил я.

— Та вы себя видели? Вы больше суток на ногах, у вас глаза как у кролика. Человека после такого кормят, а не спрашивают.

Спорить я не стал.

Пока ел, она разложила на стойке журнал записи и стала перебирать день вслух.

— Так, — говорила Любовь Степановна. — Пудель на девять, пуделя сдвигаю на после обеда, у них хозяйка всё равно всегда опаздывает. Йорка на вечер, там на прививку, это быстро. Киселю в одиннадцать второй заход по схеме, это Екатерина Андреевна. Так, а карты со вчера подшить надо, у нас за вторник четыре штуки лежат неподшитые…

— Люба, — сказал я.

— Что?.

— Спасибо.

— Та ешьте вы.

Ксюша приехала без десяти семь.

Она пришла в куртке поверх халата, с блокнотом под мышкой, и по её лицу было видно, что она тоже не спала, только у неё это было от нетерпения.

— Я всё нашла, — начала она с порога. — Все свои записи по Гражданке. Вот.

Она открыла блокнот и повернула ко мне.

Там были подробные записи. Место лежанки, стена справа от двери, окно кухни на ту сторону двора. Внутренняя дверь, которую зверь открывает лапой. Подъездная, которая не закрывается второй год. Направление ухода на север через арку, по записи с камеры соседа.

— Молодец, — сказал я.

— Я ещё вопросы написала, — сказала Ксюша. — Восемь штук.

— Покажешь в такси, — сказал я.

Дальше я раздал задачи, потому что времени оставалось мало.

— Приём сегодня ведёт Екатерина Андреевна, — сказал я. — Всё, что записано, всё её, кроме экстренных. Люба, если приедут без записи, ставь после обеда и не спорь.

— Та я и не спорю никогда, — сказала Любовь Степановна.

— Кирилл на бумагах, — продолжил я. — Второй ответ ушёл, дальше он готовит справку по форме четыре-бэ и следит за проведением первого. Саня начинает с раствора для щели в кладовке, замешивает и лезет в дальний угол. Скажи ему, чтобы не халтурил там, где неудобно.

— Скажу, — сказала Люба.

— Мы с Ксюшей на Гражданку.

Из коридора немедленно раздался стук копыт.

— Я с вами, — заявила Нюша, входя в холл.

— Нет, — сказал я.

— Михаил Алексеевич, — звонко сказала она. — Я вчера идеально несла пост в холле. Идеально. Четыре часа, никого не пропустила, ни разу не отошла. Меня надо включить в опергруппу.

— В какую ещё опергруппу? — спросил я.

— В ту, которая едет, — сказала Нюша. — Я слышала, вы сказали «мы с Ксюшей». Значит, есть группа и в неё можно вступить.

С антресоли послышалось шевеление.

— Отказано, — сказал Феликс.

— Тебя не спрашивали! — сказала Нюша.

— Основание, — продолжил комендант, не обратив на это внимания. — Отсутствие допуска к работе вне расположения. Личный состав, не имеющий такого допуска, к выездным мероприятиям не привлекается.

— А откуда его берут, допуск? — спросила Нюша.

— Допуск оформляется по результатам аттестации, — сказал Феликс.

— Так давайте аттестуемся! — сказала она.

— Аттестация допусков проводится в установленные сроки, — сказал Феликс. — Ближайшие сроки будут определены после утверждения плана.

— А когда утвердят план? — спросила Нюша.

— Вопрос будет рассмотрен, — сказал комендант.

Нюша посмотрела на меня, ища поддержки, перевела взгляд на Любу и снова подняла его наверх.

— Он опять со мной так разговаривает, — фыркнула она.

— Он председатель, — сказал я.

Она ушла к миске, бормоча, что в этом учреждении всё держится на бумажках и что она это ещё припомнит на ближайшем собрании.

Ксюша уже вызвала такси.

Я надел куртку и остановился в дверях, потому что одну вещь надо было сказать заранее, а не в чужой квартире.

— Ксюша, — сказал я. — Мы едем не спасать зверя.

Она подняла голову.

— В смысле? — спросила она.

— В прямом, — сказал я. — Он цел, вернулся своим ходом, ел, пил, не ранен и не истощён. Медицински там делать нечего, я туда еду не как врач.

— А как кто?.

— Как человек, у которого есть шестое наблюдение и нет ни одного объяснения, — сказал я. — Мы едем собирать факты. Всё, что там будет, надо записать и не додумать ни одного слова.

— Поняла, — сказала Ксюша.

— И ещё, — сказал я. — Роман четверо суток не спал. Он ждёт, что мы приедем и скажем ему что-нибудь хорошее. Хорошего у меня для него мало, врать я не буду.

В такси она открыла блокнот и вполголоса прочитала мне свои восемь вопросов.

Три я вычеркнул, два переформулировал, и один она дописала сама уже на середине проспекта.

* * *

Роман открыл дверь так быстро, что стало ясно, он стоял в коридоре и ждал.

— Заходите, — сказал он. — Он там.

Тихон лежал в коридоре.

Барсук-хранитель шести лет, крупный, с широкой мордой и белой полосой, идущей от носа через лоб. Лежал он у стены, вытянув передние лапы, и морду держал на них.

Когда мы вошли, он поднял голову.

Ноздри у него дрогнули, он повёл мордой в мою сторону, разбирая, чем от меня пахнет.

Он меня узнал.

Я видел это, потому что уши у него пошли вперёд и хвост шевельнулся под задней лапой. На этом всё кончилось.

Он остался лежать в трёх метрах и просто смотрел, а я стоял в дверях и вспоминал, как этот же зверь весной, на плановой прививке, влез мне на колени целиком и не хотел слезать, пока Ксюша не отвлекла его печеньем.

— Вот так, — сказал Роман. — Всё время так.

— Я понял, — сказал я. — Ксюша, записывай.

Осматривал я его на полу, там, где он лежал, потому что тащить его на стол необходимости не было.

Работал я минут десять.

Подушечки на всех четырёх лапах были стёрты равномерно, без единого пореза и задиров по краю. Складка на загривке при щипке расправлялась мгновенно.

Дёсны были влажные и розовые. Глаза чистые. Уши без выделений. Живот мягкий, безболезненный, в кишечнике по звуку нормальное содержимое.

Когти были целы. Все.

Шерсть я перебрал руками по всей длине, участок за участком, и ничего не нашел, что набирает на себя зверь, который четверо суток ходит по городу.

Вес я оценил на руках и потом уточнил у Романа.

— Сколько он весил в последний раз? — спросил я.

— Одиннадцать шестьсот, — сказал Роман. — Я его в марте взвешивал у вас, а в июне дома на весах, было столько же.

— Сейчас примерно столько же и есть, — сказал я. — Может, минус двести.

Я сел на пол и стал говорить, глядя на хозяина.

— Роман, — сказал я. — Слушайте внимательно. Ваш зверь не жил на улице эти четверо суток.

— Как не жил? — спросил он.

— Так, — сказал я. — Зверь, который четверо суток провёл в городе сам по себе, приходит домой с потерей веса минимум в десятую часть. У него в шерсти репьи, на морде грязь, когти сбиты об асфальт, а на подушечках порезы, потому что в городе везде лежит битое стекло. Он приходит обезвоженный, и складка на загривке у него расправляется медленно.

— А у него?

— А у него ничего этого нет, — сказал я. — Вес на месте. Когти целые. Шерсть чистая, я её всю перебрал руками. Дёсны влажные, значит, он пил, и пил регулярно. Живот мягкий и полный, значит, он ел не помойку, потому что после помойки у зверя понос, а у него его нет.

Роман сел на тумбочку в коридоре.

— То есть его кто-то кормил, — сказал он.

— Его четверо суток кормили, поили и держали в чистом закрытом помещении, — сказал я. — Держали так, что он там не бился, потому что на морде и на боках нет ни одной ссадины.

— А лапы? — спросил он.

— А лапы он стёр в дороге. Туда и обратно.

В коридоре стало тихо.

Ксюша писала, не поднимая головы, я только слышал, как скребёт ручка.

Дальше я приоткрылся.

Делать это в чужой квартире при постороннем человеке неудобно, потому что приходится держать лицо, оно в такие моменты держится плохо. Я сел поудобнее, положил руку зверю на бок и стал разбирать то, что от него шло.

Шло от него ровно то же, что от Тапка.

Ровный белый шум испуга, без адреса, картинки и без узла, за который можно ухватиться. Так шумит зверь, который пришёл в себя не там, где засыпал, и не может вспомнить промежуток.

Я подумал о Романе.

Вызвал в памяти его лицо, свитер с растянутым воротом, голос в телефоне.

Шум не изменился.

Хозяин не проходил у зверя ни по одной графе, ни как угроза, ни как спасение, и это в точности повторяло сурка за парком.

А потом я зацепил другое.

Оно лежало на самом краю, за белым шумом, и вытащить его целиком было нельзя, потому что это был обломок воспоминания, из которого всё выпало, кроме трёх вещей.

Ровный низкий гул.

Тепло снизу, от того, на чём он лежал.

И человеческие голоса. Несколько, негромкие, без единого различимого слова, идущие откуда-то сбоку и сверху.

Обрывок держался мгновение и погас.

Я попробовал вернуться к нему и не смог, там, где он был, снова стоял белый шум.

— Ксюша, — сказал я. — Пиши дословно.

Она перевернула страницу.

— Согласно осмотра, — начал я. — Первое, ровный низкий гул, непрерывный. Второе, тепло, идущее снизу, от поверхности, на которой лежал.

— Записала, — сказала она. — А что это значит?

— Потом объясню. Дальше, — сказал я. — В остальном фон совпадает с наблюдением по войлочному сурку от субботы. Хозяин у зверя как источник угрозы не проходит.

Роман смотрел на меня.

— Вы что-то поняли? — спросил он.

Вот здесь надо было решать быстро.

Врать я не собирался. Рассказывать человеку, который четверо суток не спал, про эмпатический фон и обрывки чужой памяти означало нагрузить его тем, с чем он всё равно ничего не сделает.

— Я осмотрел его целиком, включая то, что не видно снаружи, — сказал я. — Он не в панике. Он в состоянии зверя, у которого в памяти дыра на четверо суток. Он вас узнаёт и не боится, и это самое важное, что я вам сегодня скажу.

— Он вернётся прежним? — спросил Роман.

Я помолчал.

— Отвечу честно, — сказал я. — У меня есть второй такой зверь, войлочный сурок, он вернулся домой в ту же ночь, что ваш ушёл. Он узнал хозяйку и не подошёл, тоже забился в угол. На вторые сутки после того, как мы начали работать, он вышел оттуда сам и лёг на своё место.

— И всё? — спросил он.

— И всё, — сказал я. — Это единственное, что у меня есть. Один зверь и вторые сутки. Обещать я вам ничего не буду, потому что я вижу это второй раз в жизни, и первый был четыре дня назад.

Роман кивнул.

— Спасибо, что не врёте, — сказал он.

— Теперь что делать, — сказал я. — Записывайте или запоминайте.

Он достал телефон и включил диктофон.

— Не тащить, — сказал я. — Не брать на руки, не подтягивать за ошейник, не выманивать едой из угла. Если он лежит в коридоре, пусть лежит.

— А если он не ест? — спросил он.

— Воду ставьте рядом с местом, миску с едой в двух шагах, — сказал я. — Есть он будет тогда, когда решит, скорее всего, ночью. Не караульте.

— А что мне делать?

— Быть рядом и молчать. Сядьте в коридоре на пол, с телефоном, книжкой, с чем угодно. Час утром, час вечером. Не зовите его, не смотрите на него в упор.

— Просто сидеть? — спросил он.

— Просто сидеть, — сказал я. — Я понимаю, что это звучит как ничего, но ему сейчас надо заново выяснить, что рядом с вами не происходит ничего плохого, а выяснить он может это только опытом.

Роман кивнул и посмотрел на бегущие секунды диктофона.

— И последнее, — сказал я. — Звоните мне. Каждый день, в любое время, даже если ничего не изменилось.

Ксюша закрыла блокнот, когда мы уже стояли в дверях.

— Михаил Алексеевич, — сказала она. — Можно вопрос?

— Давай, — сказал я.

— Гул ровный, низкий, — сказала Ксюша. — И тепло снизу, я понимаю, что каким-то образом он передал вам воспоминание. Наверное из-за испуга образовалась тонкая нить сопряжения и сразу порвалась, читала о таком.

Я кивнул. Ксюша сама придумала идеальное оправдание.

— А где в городе такое бывает? — спросила она наконец.

Я посмотрел на неё.

Вопрос был тот самый, который я держал в голове с той минуты, как обрывок погас, она задала его вслух первой.

— Мест немного, — сказал я. — Котельная. Трансформаторная подстанция. Цех с работающей линией. Машинное отделение. Подвал с общедомовым узлом. Везде, где стоит что-то большое и круглосуточно работает.

— Это же полгорода, — сказала она.

— Да, — согласился я. — Но это уже не «неизвестно где».

Мы отправились на выход. Но на площадке я остановился.

— Постой, — сказал я. — Роман!

Он выглянул из квартиры.

— Запись, которую вы показывали Ксении, — сказал я. — Откуда она?

— У соседа, — сказал Роман. — С третьего этажа, у него камера во двор. Я к нему на второй день пошёл, он показал кусок, я снял с экрана на телефон.

— Какой кусок? — спросил я.

— Как он уходит, — сказал Роман. — От двери и до арки.

— А дальше? — спросил я.

— А дальше зачем? — сказал он. — Дальше его во дворе нет.

Вот тут я и остановился.

— Роман, — сказал я. — Ваш зверь вернулся. Он вошёл во двор, прошёл его весь и сел у подъезда. И всё это время камера соседа писала.

Роман открыл рот.

— Я не подумал, — сказал он.

— Никто не подумал, — сказал я. — Вы смотрели только минуту, в которой он уходит, потому что дальше смотреть было незачем. Мне надо посмотреть.

— Так он вам не даст, — сказал Роман. — Он вредный.

Но мы пошли пробовать. Дверь Геннадия Палыча открылась на цепочку.

В щели показался человек за шестьдесят, в спортивных штанах и в майке, с очками на лбу, смотрел он на нас так, как смотрят на людей, которые пришли что-то продавать.

— Не надо, — сказал он.

— Мы из ветеринарной клиники, — сказал я. — Покровский, Михаил Алексеевич. Мы к вашему соседу с четвёртой квартиры, у него зверь пропадал.

— Ну и что? — сказал он.

— Он вернулся, — сказал я. — Четверо суток отсутствовал и вернулся. Мы пытаемся понять, откуда.

— А я тут при чём? — спросил он.

— У вас во двор смотрит камера, — сказал я.

Цепочка не двинулась.

— Нет у меня никакой камеры, — сказал Геннадий Палыч.

— Есть, — сказал я. — На кронштейне, из окна кухни, повёрнута на парковку. Я её со двора видел.

— Молодой человек, — сказал он. — Я вам ничего давать не буду. Мне за неё в управляющей уже мозги делали, там штраф выписывают за самовольную установку на фасаде. Идите, куда шли.

Вот здесь я мог начать давить.

Я мог сказать, что о камере уже знает управляющая компания и хуже не станет. Мог напомнить, что речь о пропаже животного. Мог, в конце концов, предложить денег.

Ничего из этого я делать не стал, потому что человек за цепочкой держал на руках кота.

Кот был крупный, немолодой, с надорванным левым ухом. Правый глаз у него был приоткрыт нормально, а левый наполовину, веко висело неровно, углом вниз.

Голову он держал чуть склонённой влево.

— Давно у него глаз не закрывается? — спросил я.

Геннадий Палыч моргнул.

— Что? — спросил он.

— Левое веко, — сказал я. — Оно висит и не смыкается до конца. И голову он держит на левую сторону. Давно так?

— Да с весны, — сказал он растерянно. — А вы откуда…

— И ест он, скорее всего, на правую сторону, — сказал я. — Крутит голову, когда берёт корм, и роняет мимо миски.

Пауза вышла долгая.

— Роняет, — сказал Геннадий Палыч. — Я думал, он от старости.

— Он не от старости, — сказал я. — Покажете?

Цепочка звякнула.

Смотрел я кота на подоконнике лестничной площадки, под лампочкой, потому что в квартиру он меня всё-таки не пустил.

Ухо было надорвано давно, шрам старый и зарос. А вот внутри левого уха, глубоко, шла хроническая история, покраснение по всему ходу, характерный запах и утолщение стенки, которое пальцем чувствуется как валик.

— Отит, — сказал я. — Хронический, левосторонний, запущенный.

— Ему кололи что-то, — сказал Геннадий Палыч. — Весной. В районной. Сказали, ухо чистить надо, дали капли.

— Капли не помогли?

— Три дня покапал, он вырывался, я бросил, — ответил он.

— И правильно, что бросил, — сказал я. — Капли в такое ухо лить бесполезно, они до места не доходят. Ему нужна промывка под седацией и потом системный препарат курсом.

— А глаз? — спросил он.

— А глаз это следствие, — сказал я. — Воспаление ушло глубоко и задело нерв, который отвечает за смыкание века. Из-за этого веко висит, глаз сохнет и голова идёт на больную сторону.

Геннадий Палыч смотрел на кота.

— Это лечится? — спросил он.

— Ухо лечится, — сказал я. — Нерв как повезёт. Если начать сейчас, шанс на частичное восстановление есть. Если бросить, через полгода он оглохнет на это ухо совсем, а на глазу пойдёт язва, потому что несмыкающееся веко его не защищает.

Он молчал.

Я достал из кармана визитку и положил её на подоконник.

— Это моя клиника, — сказал я. — Приезжайте на неделе, я вам всё сделаю. И капли для глаза начните сегодня, самые обычные увлажняющие, они в любой аптеке.

— Сколько это будет стоить? — спросил он.

— Промывка с седацией три с половиной, — сказал я. — Препараты около двух. Осмотр сегодняшний бесплатно.

Геннадий Палыч поднял голову.

— Погодите, — сказал он. — Вы сейчас что, денег с меня не берёте?

— За осмотр на подоконнике под лампочкой я денег не беру, — сказал я.

Он постоял, глядя на визитку.

Потом сказал коту что-то, чего я не разобрал, повернулся и ушёл в квартиру, оставив дверь открытой.

Вернулся он с ноутбуком.

— Садитесь на подоконник, — сказал Геннадий Палыч. — Я вам скину. Только это долго, у меня хранение на десять суток, там объём большой.

— Десять суток? — переспросила Ксюша.

— А то, — сказал он с гордостью. — Я специально диск покупал. У домофона в подъезде трое суток, а у меня десять. Потому что если что случится, за три дня никто не почешется, зато на десятый вспомнят.

Скачивалось минут двадцать.

Всё это время он говорил про управляющую компанию, которая третий год обещает поменять козырёк над вторым подъездом, про дворника, который метёт вокруг машин и никогда под ними, фонарь над детской площадкой, менявшийся шесть недель, и про соседку с пятого, которая выставляет мусор на площадку и делает вид, что это не она.

Ксюша слушала и кивала.

Я в это время смотрел на экран, где шла полоска копирования, и думал о том, что этот человек вешал камеру не от вредности, а потому что ему одному в подъезде не всё равно.

— Готово, — наконец сказал Геннадий Палыч.

Он вытащил флешку и отдал её мне.

— Спасибо, — сказал я. — И вот что. Если ваша камера ночью запишет ещё что-нибудь странное, позвоните мне.

— А что искать? — спросил он.

— Ничего не искать, — сказал я. — Просто если само бросится в глаза.

Он посмотрел на меня внимательно.

— У вас там что-то серьёзное, — сказал Геннадий Палыч.

— Не знаю, — сказал я. — Правда не знаю.

Во двор мы вышли в двадцать минут девятого.

Ксюша пошла к арке, а я остановился посередине и стал смотреть.

Обычный двор, две линии парковки, детская площадка с горкой, четыре подъезда, мусорные баки в дальнем углу. Асфальт старый, с латками. Один широкий проход в арку, через него вся эта коробка соединяется с проспектом.

Три фонаря было во всём дворе.

Один над детской площадкой, тот самый, который меняли шесть недель. Второй у второго подъезда. Третий стоял перед самой аркой, на столбе, и светил в проход.

Я прошёл маршрут, от подъезда до арки и насчитал восемьдесят шагов. Через арку на улицу, там тротуар и разделительная полоса с кустами, а дальше проспект уходит на север, прямо, без единого поворота.

— Он шёл сюда, — сказала Ксюша, показывая в арку.

— Он шёл отсюда, — добавил я. — И это мы знаем. А вот откуда он пришёл обратно, мы не знаем, и это на флешке.

— Когда смотреть будем? — спросила она.

Я посмотрел на часы.

Двадцать пять минут девятого. В клинике начался приём, у Смолиной первый пациент, у Денисова бумаги, у Сани раствор, а на флешке в моём кармане лежало четверо суток чужого двора.

— Вечером, — сказал я. — Днём мы клиника.