Глава 2

В клинику мы вернулись в половине десятого, в самый разгар работы.

В коридоре сидели трое. У стойки стояла женщина с переноской и объясняла Любови Степановне, что ей очень срочно и что она всего на пять минут.

— После обеда, я сказала, — отвечала Люба. — У нас не конвейер. Я вас на два поставлю, приезжайте и без очереди пойдёте.

— Но у меня же…

— И у всех у них тоже, — сказала Любовь Степановна, показывая на коридор. — Они, между прочим, записывались.

Из первой смотровой вышла Смолина, ведя перед собой хозяйку с котом на руках, и на ходу договаривала:

— Капли греете в ладони до температуры тела, иначе он будет мотать головой и половина вытечет, — говорила она. — Три раза в день, ровно семь дней, даже если станет лучше на третий.

Ксюша скинула куртку на бегу и ушла переодеваться.

Я дошёл до стойки, положил флешку в ящик и запер его, и в этот момент понял, что меня ждут.

Денисов стоял у ординаторской с папкой, рядом с ним стояла Смолина.

— Михаил Алексеевич, — позвала Смолина. — На две минуты.

Мы зашли в ординаторскую.

— Карта Селивановой, — сказала Смолина и положила её на стол. — В ней была ошибка. Назначение записано как два раза в день вместо трёх.

Я взял карту.

Исправление было внесено по всей форме. Неверная строка зачёркнута одной чертой так, что прежняя запись читается. Ниже правильная кратность. Рядом «Исправленному верить», дата, время и две подписи.

— Кто? — спросил я.

— Я писала, — сказала Смолина.

— Я диктовал, — добавил Денисов.

— Кирилл, ты диктовал правильно, — сказала она.

— Екатерина Андреевна, я этого не помню и утверждать не могу, — сказал Денисов. — Я в тот момент восемнадцать часов не спал и читал с трёх листов сразу.

— А я не могу утверждать, что расслышала, — сказала Смолина. — Мы решили, что виноваты оба, и пришли вдвоём.

Я положил карту на стол.

Первый вопрос в таких случаях всегда один и тот же, и задавать его надо до всего остального, потому что от ответа зависит, разговор это или разбор.

— Что с пациентом? — спросил я.

— Ничего, — сказала Смолина. — Селиванова давала два раза, начиная с вечера понедельника. Двое суток недодачи по препарату, который работает накопительно. Я вчера вечером ей позвонила, извинилась, назвала правильную кратность и продлила курс на три дня, чтобы закрыть недобор.

— Она приняла? — спросил я.

— Приняла нормально, — сказала Смолина. — Сказала, что и сама думала, чего это так мало.

— Кирилл? — сказал я.

— Ошибку нашёл я, — сказал Денисов. — Вчера в семь вечера, при выборочной сверке перед отправкой пакета. Я звонил Селивановой первым, но только уточнил, сколько раз в день она даёт. Схему не менял, не имею права.

— Правильно, что не менял, — сказал я.

Оба молчали.

Я посмотрел на них двоих и подумал о том, как это выглядело бы в моей прошлой жизни.

Такую ошибку я находил через неделю, листая карты от нечего делать, и дальше начиналось то, что все называли разбором, а на деле было поркой. И следующую такую ошибку от меня прятали до последнего.

— Спасибо, что сказали сами, — сказал я.

Денисов поднял голову.

— И это не вежливость, — продолжил я. — Это по существу. Если бы я нашёл это через неделю сам, разговор был бы другой, и не потому, что ошибка стала бы хуже. Потому что к ошибке добавилось бы то, что вы её знали и молчали.

— Понятно, — сказала Смолина.

— Теперь два решения, — сказал я. — Первое общее. С сегодняшнего дня любая карта, написанная после полуночи, на следующий день сверяется вторым человеком на свежую голову. Кто писал, тот не сверяет. Кирилл, оформи это как порядок и повесь у картотеки.

— Оформлю, — отозвался Денисов.

— И запиши туда причину, — сказал я. — Не «в связи с выявленным нарушением», а нормальными словами, ночью ошибаются все, включая тех, кто не ошибается днём.

— Так и запишу, — сказал он.

— Второе персональное, — сказал я и повернулся к Смолиной. — Екатерина Андреевна, работать в ночь после суток на ногах вы больше не будете.

— Михаил Алексеевич, — сказала она.

— Это не обсуждается. Вы в понедельник приехали в четыре утра после шести часов сна, отработали до шести, дальше весь день и с вечера заступили на ночное дежурство. Карта, которую мы сейчас держим в руках, написана в шестом часу утра на исходе этих суток.

— Я справлялась, — настояла она.

— Вы справились со всем, кроме одной цифры, — сказал я. — И цифра эта была в назначении. Вы сами мне говорили, что комиссия смотрит не на то, как человек работает в хороший день.

Смолина молчала.

— Принято, — сказала она.

— В график ставлю вас через две ночи после дневной смены, не раньше, — сказал я. — И если вы просыпаетесь в три и не можете заснуть, вы не едете сюда. Вы читаете книгу.

— Я попробую, — сказала Смолина.

— Попробуйте, — сказал я.

— Михаил Алексеевич…

— Я знаю, что вы сейчас скажете.

— Тогда я скажу коротко, — сказала она. — Вы не спали больше суток. Сегодня в девять вечера вы уезжаете домой, и ночное дежурство беру я, потому что к субботе нам нужен главный врач, а не то, что от него осталось.

Возразить мне было нечего, и это было самое неприятное.

— В девять, — сказал я.

Дверь ординаторской распахнулась.

— Михал Алексеич! — крикнула Любовь Степановна из коридора. — Первая смотровая! Приехали без записи, у них проглотили!

— Что проглотили? — спросил я.

— Та кто их разберёт! — сказала Люба. — Они там оба белые стоят, парень с девушкой. Говорят, срочно.

Я снял куртку и надел халат.

— Иду, — сказал я.

В смотровой стояли двое.

Ему было лет двадцать семь, ей примерно столько же, и оба они были на той стадии паники, когда человек не садится на стул, даже если ему предлагают.

На столе стояла переноска.

— Здравствуйте, — сказал я. — Рассказывайте.

— Он сожрал коробочку, — сказал парень.

— Какую коробочку? — спросил я.

— Маленькую, — сказал он. — Бархатную. Она под подушкой лежала.

Я перевёл взгляд с него на девушку.

Девушка стояла у стены, смотрела строго на переноску и на лице у неё было выражение человека, который изо всех сил не понимает, о чём идёт речь.

— Боже, — сказала она. — Он отравится.

— Как зовут зверя? — спросил я.

— Кекс, — сказала девушка. — Эфирный корсак, три года. Я Вера. Это Никита.

— Открывайте, — сказал я.

Из переноски вышел корсак. Мелкий, рыжий, с огромными ушами и с той степенью самодовольства, которая бывает у зверя, только что сделавшего что-то запрещённое и пока не пойманного.

Чувствовал он себя прекрасно.

— Когда он это съел? — спросил я.

— Сегодня ночью, — сказал Никита. — Часа в четыре, наверное. Я утром встал, а подушка сдвинута и… и всё.

— Что всё? — спросил я.

— И коробочки нет, — сказал он с отчаянием.

— А коробочка сама где? — спросил я.

— Он её выплюнул, — сказал Никита. — Коробочка на полу, пустая. А содержимое… содержимого нет.

— Господи, — сказала Вера в стену. — Он проглотил что-то из коробочки.

Я взял корсака на стол и начал осмотр.

Слизистые розовые, влажные. Дыхание чистое. Сердце ровное, восемьдесят четыре. Температура нормальная. Живот при пальпации мягкий, безболезненный, зверь при нажатии не поджимается и не рычит.

Пальпировал я его от рёбер вниз, слой за слоем, и на середине тонкого отдела нашёл.

Небольшое, твёрдое, круглое.

Оно свободно смещалось под пальцами, перекатывалось и не давало ни малейшей болезненности, по размеру оно было примерно такое, какое я и ожидал.

— Так, — сказал я.

Оба перестали дышать.

— Кольцо, — сказал я.

— Он умрёт? — спросил Никита.

— Он объелся, — сказал я. — Ему ничего не сделается.

— Как ничего? Он проглотил металл!

Я положил руку корсаку на бок и стал объяснять, потому что паника у хозяев лечится только этим.

— Разбираем, — сказал я. — Первое, предмет гладкий. Кольцо это замкнутый обод без острых краёв и без зацепов. Оно не режет стенку кишки и не цепляется за складки.

— А если там камень? — спросил он.

— Камень был? — спросил я.

Никита посмотрел на Веру и обратно.

— Был, — сказал он тихо. — Небольшой.

— В оправе или накладной? — спросил я.

— В оправе. Утопленный.

— Тогда всё в порядке, — сказал я. — Утопленный камень в оправе не выступает, зацепиться ему нечем. Второе, размер. Оно у него в тонком отделе, оно там свободно двигается, значит, просвет проходит спокойно. Третье и главное, зверь себя хорошо чувствует. Живот мягкий, боли нет, рвоты не было, аппетит есть.

— И что теперь? — спросила Вера.

— Вазелиновое масло, — сказал я. — По чайной ложке три раза, сегодня и завтра. Клетчатка в корм, обычная еда, много воды. Выйдет само в течение суток, скорее всего, к утру.

Никита схватился за спинку стула.

— К утру, — повторил он.

— Да, — подтвердил я.

— Мне не подходит к утру, — сказал Никита.

Я поднял голову.

— Почему? — спросил я.

Он открыл рот, посмотрел на Веру и закрыл его.

— У меня вечером бронь, — сказал он наконец. — В восемь. Я её месяц назад делал.

— Бронь где? — спросил я.

— В ресторане.

Вера очень внимательно рассматривала плакат с эфирными меридианами на стене.

— Достаньте сейчас, — сказал Никита. — Пожалуйста. Я заплачу втройне, я всё оплачу, только достаньте.

— Каким образом? — спросил я.

— Ну… операция? Или чем-нибудь его… чтобы быстрее?

Вот здесь я перестал говорить мягко, потому что дальше начиналось место, где это вредит.

— Никита, — сказал я. — Слушайте меня внимательно. Полостная операция у здорового зверя это общий наркоз, разрез брюшной стенки, вскрытие кишки, шов на кишке, брюшине и на коже. Это две недели восстановления, риск расхождения шва, перитонита и риск того, что он не проснётся, потому что наркоз никогда не бывает нулевым.

— Я понимаю, но…

— Вы не понимаете, — сказал я. — Я предлагаю вам это представить. Через три часа он лежит на столе, у него вскрыт живот, и всё это потому, что у вас в восемь бронь.

Никита замолчал.

— Я не режу живот здоровому зверю, — сказал я. — И не даю ему наркоз ради того, чтобы вы успели к брони в ресторане. Ни за тройную цену, ни за какую.

— А слабительное? — спросил он.

— Слабительное при инородном теле в кишечнике опасно, — сказал я. — Оно ускоряет продвижение, а при ускорении твёрдый предмет может встать поперёк. Именно так здоровые звери попадают на операционный стол, и именно поэтому мы даём вазелиновое масло, которое ничего не гонит и только смазывает.

Никита сел на стул.

— То есть до завтра, — сказал он.

— До завтра, — сказал я. — И вот что. Кольцо целое, оно выйдет целым, и никакого вреда ему не будет. Промоете, отнесёте в ювелирный на чистку, там это делают за час.

— Промою, — повторил Никита.

Дальше в дело вступила Любовь Степановна.

Как она узнала, о чём идёт речь, я не знаю до сих пор, потому что в смотровую она за всё время не заходила. Тем не менее к моменту, когда пара вышла к стойке, у неё уже был готов пакет.

— Так, молодой человек, — сказала Люба, выкладывая на стойку содержимое. — Перчатки. Одноразовые, две пары, вторая на всякий случай.

— Зачем? — спросил он.

— Пакеты, — продолжила она. — Три штуки, плотные. Это чтобы лоток выносить.

— И вот, — сказала Любовь Степановна и поставила на стойку пластиковое сито с ручкой. — Это самое главное.

Никита посмотрел на сито.

— Что это? — спросил он.

— Та шо непонятного, — сказала Люба. — Как он сходит, вы содержимое лотка в сито, и под воду. Аккуратненько, без напора, а то улетит. И промываете, пока чисто не пойдёт. Оно там и останется, в сите.

— Я не буду, — сказал он.

— Будете, — сказала она. — А кто ж за вас? Вы ж не хотите его потом в лотке пальцами искать.

Никита стал светло-зелёного цвета.

Вера в этот момент смотрела в потолок с таким видом, будто на нём происходило что-то невероятно интересное.

Пока Люба выписывала счёт, я вышел в холл.

Там шла обычная жизнь.

Саня протискивался вдоль стены с ящиком расходников, потому что посередине лежал Пуховик, который поднялся и отошёл на полметра, чтобы ящик прошёл, и лёг обратно.

В проходе стояла Нюша.

Роль она отрабатывала со вчерашним усердием, стояла неподвижно, смотрела в одну точку и молчала. При этом мелко подрагивала, потому что удержаться, слушая разговор про сито, ей было почти невозможно.

Из смотровой вышла Вера.

Никита остался у стойки с пакетом, ситом и счётом, и Вера, проходя мимо меня, вдруг остановилась.

— Извините, — сказала она тихо.

— Да? — сказал я.

Она посмотрела на стойку, убедилась, что Никита занят, и наклонилась ближе.

— Я вообще-то согласна, — сказала Вера. — Только вы ему не говорите.

Я кивнул.

— Не скажу, — сказал я.

— Он месяц готовился, — сказала она. — Он думает, я не знаю. Он эту коробочку три раза перепрятывал, я её в прошлом месяце ещё нашла, случайно.

— Понял.

— И спасибо, что не стали резать, — сказала Вера. — Он бы вас правда уговорил, он упрямый.

Они ушли.

Нюша дождалась, пока за ними закроется дверь, и издала звук, который держала последние десять минут.

— Я больше не могу, — сказала она.

— Отставить разговоры, — сказал Феликс с антресоли.

— Они ушли! — сказала Нюша.

— Роль отрабатывается до конца, — сказал комендант. — Иначе это просто настроение.

* * *

Кабинет Комаровой был угловой, с двумя окнами. Стеллажи стояли вдоль стен от пола до потолка, забитые папками с наклейками по годам.

Комарова читала уже минут сорок.

Перед ней лежал ответ пет-пункта Покровского на запрос номер два, четыре листа основного текста и шесть страниц приложений, сшитых в отдельную папку.

Читала она с карандашом.

Первый проход она сделала быстро, отмечая места, к которым стоит вернуться. Обычно их набиралось шесть или семь, и дальше начиналась работа.

Сейчас их было два.

Второй проход шёл медленно, строчку за строчкой, и к обоим отмеченным местам она вернулась дважды.

Первое было в третьем абзаце, где речь шла о сроках хранения журнала учёта. Формулировка стояла обтекаемая, и Комарова долго искала, за что зацепиться, пока не поняла, что дословно она повторяет текст самого приказа.

Приказ был процитирован с указанием пункта.

Второе место было в приложении четыре, где приводился перечень оборудования. Комарова сверила его с актом ввода нового крыла, лежавшим у неё в папке с прошлого раза.

Перечень сходился до последней позиции.

Она отложила карандаш и откинулась на спинку.

За двадцать два года работы Комарова научилась определять качество ответа по одному признаку. Плохой ответ пытается убедить, хороший сообщает и ссылается.

Этот сообщал и ссылался.

В нём не было ни одного оценочного слова, ни одной попытки объяснить, почему что-то не сделано, ни единого места, где автор оправдывался. Каждое нарушение было названо прямо, с датой устранения и с приложенным подтверждением, а везде, где нарушения не нашлось, стояла ссылка на норму.

Придраться было не к чему.

Комарова взяла трубку и набрала внутренний номер канцелярии.

— Елена Викторовна? — сказала она. — Это Комарова. По входящему от пет-пункта Покровского, первый ответ. У меня в карточке стоит, что он проведён датой первичной подачи. Поясните.

В трубке помолчали.

— Он и был подан в ту дату, — сказал женский голос. — Первичная подача пятнадцатого. При регистрации не было учтено приложение с доверенностью, оно шло третьим листом.

— То есть подпись была ненадлежащая, — спросила она.

— Подпись была надлежащая, — вежливо сказала Леночка. — Доверенность оформлена в соответствии с пунктом четвёртым и приложена к первичной подаче. При регистрации входящего её не увидели, о чём мы направили уведомление, а затем при повторной подаче установили, что документ был приложен изначально.

— Кто устанавливал? — спросила она.

— Регистратор входящей корреспонденции, — сказала Леночка. — В соответствии с инструкцией по делопроизводству, пункт двадцать шесть. Дата подачи в таких случаях восстанавливается по первичной.

Комарова помолчала.

— У вас там новая девочка на входящих, — сказала она.

— У нас там новая сотрудница на входящих, — согласилась Леночка. — Ей провели дополнительный инструктаж по работе с приложениями. Антонина Викторовна, вам справку по этому входящему подготовить письменно?

— Не надо, — сказала Комарова.

Она положила трубку.

Придраться и здесь было не к чему, это было даже красивее, чем ответ клиники, потому что тут не было ни одного письменного следа, обычный разговор двух сотрудниц по внутреннему номеру, в котором одна вежливо процитировала инструкцию.

Комарова придвинула к себе папку с запросами и раскрыла её на первой странице.

Три запроса. Три ответа.

Первый по нелегальной операции третьей категории, ответ дан в срок, приложены объяснительная, копия журнала и заключение, нарушение признано частично, устранено, подтверждено документом.

Второй по условиям хранения и учёта, четыре листа с шестью приложениями, лежит перед ней.

Третий по кадровому составу, закрыт ещё на прошлой неделе, там всё было чисто с самого начала.

Она сложила папку и завязала тесёмки.

Бумажную войну она проиграла, и признала это без всякой досады. Проиграла она её конкретному человеку, который сидит там на бумагах.

Комарова хорошо помнила его по трёхчасовой комиссии в прошлом месяце, молодой, в очках, с папкой, за три часа ни разу не сбился. Тогда она решила, что он просто хорошо подготовился.

Теперь стало понятно, что он такой всегда.

Против такого человека бумажный метод не работает, потому что рассчитан он на то, что проверяемый рано или поздно ошибётся в оформлении. Этот не ошибётся.

Комарова достала из ящика чистый бланк служебной записки.

Писала она долго, ровным почерком, без черновика.

«В связи с необходимостью проверки фактического состояния помещений, оборудования и порядка содержания животных прошу назначить внеплановую выездную проверку ветеринарного пет-пункта индивидуального предпринимателя Покровского М. А. Основание: наличие ранее выявленных нарушений, устранение которых подтверждено исключительно документально».

Дату она поставила на следующую неделю.

Внизу, в графе «примечание», она написала одну строку.

«Проверку прошу поручить мне лично».