Глава 11

Феликс сидел на шкафу нахохлившись.

В квартире, за которую он отвечал, находился зверь, о котором его никто не предупредил. Сидел этот зверь в комнате открыто, ни от кого не прятался и вёл себя так, будто жил тут всегда. Комендант еще ночью по старой привычке составил опись всего, что было в квартире, включая содержимое верхней полки в прихожей и количество вилок в ящике, и опись только что перестала быть полной.

Паскаль пошёл смотреть.

Ростом он был со взрослую кошку, Шторм оказался ему как раз по глаза. Хамелеон медленно обошёл его по кругу, останавливаясь через каждые полшага, и осмотрел последовательно. Уши, пятна на боку, лапы и снова уши, на которых с сухим щелчком проскакивала искра.

Осматривал он не из любопытства. Много лет нелегальной жизни приучили его выяснять про каждое новое существо первым делом одно, способно ли оно его выдать и способно ли причинить вред. Уши с искрами отвечали на второй вопрос утвердительно.

— Отойди от него, — зашипел Феликс.

— Смотри, какой он милый.

— Он бьёт током, — сказал Феликс. — У него это на морде написано.

— На морде у него написано, что он сутки ни с кем не разговаривал, — сказал Паскаль.

Хамелеон обошёл ещё раз.

— Как мы его не заметили?

— Кошка есть кошка, — сказал он. — Что большая, что маленькая. Вчера в дом привезли двоих чужих, шумных, с переносками. Он спрятался за диван и просидел там столько, сколько ему потребовалось. Все кошки так делают, и в этом нет ничего удивительного.

— Меня не предупредили, — сказал Феликс. — Что он тут будет.

— Тебя и про меня в своё время не предупредили. К тому же ты должен был помнить, что Михаил и Олеся забрали его себе.

Комендант переступил по шкафу.

— Он подлежит внесению в список личного состава, — объявил он. — С указанием вида, веса и режима питания. Кто его кормит?

— Олеся, — сказал Паскаль.

— На каком основании?

— На основании того, что он голодный. Феликс, он тут живёт. Он тут жил до тебя.

Шторм слушал. Уши он держал развёрнутыми назад, и это означало, что расслабляться он не собирается. При этом он тянулся мордой вперёд, потому что любопытство у него пересиливало, и нос у него дёргался.

— Я подойду, — объявил Паскаль.

— Не подходи.

— Феликс. Ты сидишь на шкафу. С шкафа все смелые, а я смелый на передовой!

— Я держу точку обзора.

— Ты держишь шкаф.

Паскаль подошёл ещё на шаг и присел. Уши у Шторма дрогнули и развернулись чуть вперёд.

— Вот. Видишь? Он идёт на контакт, — сказал Паскаль.

— Он идёт на тебя, — ответил Феликс.

Паскаль протянул лапу.

Разряд щёлкнул коротко. Хамелеона отбросило на полметра, он проехал по паркету боком и остановился у ножки стола, по нему пошли все цвета сразу, от белого до фиолетового, волнами от хвоста к голове.

Потом он сказал слово. Нецензурное.

— Прошу не вносить в протокол, — быстро поправился Паскаль.

— Я говорил, — напомнил комендант.

— Это статика. В квартире сухо, батареи не топят, я сам сегодня от шторы получил.

Он вернулся и протянул лапу снова. На этот раз Шторм подставил голову сам, наклонил её, подсунулся под лапу лбом, застыл, и никакого разряда не было. Паскаль осторожно погладил его между ушами.

Вольтовые леопарды сбрасывают заряд один раз при первом касании незнакомого существа. Это проверка, а не нападение, второе касание проходит чисто, если после первого никто не убежал. Знай Паскаль об этом хоть что-нибудь, он всё равно полез бы снова, потому что упрямство у него всегда работало раньше осторожности.

— Смотри! — обрадовался он. — Мы почти друзья!

— Ты вводишь в заблуждение личный состав, — возразил Феликс с шкафа.

— Я констатирую факт.

— Ты констатируешь факт в тот момент, когда он на тебя смотрит.

— Он на меня смотрит с симпатией.

— Он на тебя смотрит, как на обед.

Паскаль не обращал внимания. Он повёл хвостом от радости, хвост пошёл из стороны в сторону.

Шторм посмотрел на хвост.

Первый прыжок был мягкий. Он прижал хвост лапой, без когтей, и тут же отпустил, это была игра, в которую играют все кошки на свете. Паскаль засмеялся.

Второй прыжок был с когтями.

— Ай, — дёрнулся Паскаль. — Не надо так.

Третий прыжок Шторм готовил уже всерьёз. Он подобрался, прижал уши к черепу, зрачки у него раскрылись во весь глаз, и по спине от загривка до хвоста побежали искры, и шерсть за ними поднялась дыбом.

— Беги-и-и! — заорал Феликс с шкафа.

Паскаль побежал. Он вылетел из комнаты в коридор, и следом за ним по паркету пошли искры.

* * *

Телефон зазвонил, когда я снимал куртку с крючка.

На экране всплыло «Гольдман». Я подержал его в ладони секунду, пересчитывая, что успело случиться за день такого, из-за чего он звонит мне лично вечером в субботу. Бык уехал живым и на своих ногах. Перевозчики довезут его к ночи. Претензий быть не могло.

— Михаил Алексеевич! — сказал он, и по голосу было слышно, что он улыбается. — Ну как мой красавец? Отправили?

— Уехал полчаса назад. Здоровым.

— Не буянил?

— Один раз попробовал встать раньше времени, — сказал я. — Больше ничего. Я его немного подержал под препаратом, всё оформлено, бумаги вышлю в понедельник.

— Да бог с ними, с бумагами.

— И перевозчики ваши теперь больше умеют. Старший сам догадался встать быку под правую лопатку и довёл его в кузов на пару со мной. Я его не просил.

Гольдман хохотнул.

— Вот за это спасибо. Я им, знаете, сколько раз говорил не тянуть скотину за морду. А вы один раз показали.

Дальше он должен был попрощаться. Про быка спрошено, ответ получен, благодарность высказана — разговор кончился сам собой, и любой другой человек на этом бы и положил трубку.

Гольдман не положил.

— Михаил Алексеевич, — сказал он, и тон у него поменялся. — Я вас сегодня выручил. Признаёте?

— Признаю. Бык был нужен, я просил, вы дали.

— Вот и хорошо. Тогда я вас попрошу выручить меня.

— Слушаю.

— Не по телефону, — отрезал Давид Маркович. — Приезжайте.

— Когда?

— Сейчас. Прямо сейчас. Я скину координаты, тут недалеко от вас, минут сорок с вашей окраины.

— Сегодня суббота, вечер.

— Вот именно. Завтра я улетаю, а с понедельника меня не будет три недели. Приезжайте сегодня.

— Хотя бы скажите, о чём разговор. Мне готовиться.

— Готовиться не надо. Приедете — увидите.

— А место?

— Место хорошее.

Спорить было бессмысленно.

— Хорошо. Что взять?

— Ничего не берите. Условие одно. Приехать чистым, свежим и с парой.

Я подождал продолжения. Продолжения не было.

— С парой, — повторил я.

— С парой, — подтвердил Гольдман. — Всё, жду.

И положил трубку.

Я постоял с телефоном в руке.

Что за бред.

Давид Маркович Гольдман владел питомником, в котором один грифон стоил дороже всей моей клиники вместе с оборудованием и долгом. Он звал меня к себе дважды, оба раза по зверю. Так он разговаривал о деле. Куда он зовёт сейчас, я не понимал, и непонятное мне никогда не нравилось.

С парой. Фраза не лезла ни в одно объяснение. На переговоры пару не берут. В кабинет пару не берут. К зверю, если бы речь шла о звере, пару не берут тем более. Оставался вариант, в котором разговор ведут не за столом, а между чем-то другим, и это другое требует, чтобы человек пришёл не один и в чистой рубашке.

Телефон дёрнулся в ладони, и пришло сообщение с адресом. Улица была мне знакома по названию и незнакома по сути. Я через неё ездил и ни разу там не тормозил, потому что человеку, который не живёт в одном из тех домов, делать на ней нечего.

А потом до меня дошло второе.

Пять минут назад я объяснял своим за столом, что ни у кого из нас нет телефона человека, который может снять трубку и позвонить в надзор. У Гольдмана такой телефон есть. И сегодня Гольдман просит меня об услуге. То есть сам, добровольно, ставит себя в положение должника, и это положение продержится ровно до того момента, пока я его услугу не окажу.

Просить я не люблю. За две жизни я усвоил, что услуга, взятая у такого человека, возвращается не деньгами, и возвращать её приходится в тот момент, который выбирает он. Но одно дело прийти с просьбой на пустом месте, и совсем другое — оказаться нужным первым.

Что именно ему от меня надо, я не знал. Сначала надо было услышать это, а разговор про Комарову мог и подождать до конца вечера.

Куртку я повесил обратно на крючок и вернулся к столу. Пятеро сидели там же, где я их оставил, и по лицам было видно, что разговор при мне они не продолжали.

— Звонил Гольдман, — сказал я. — Зовёт к себе сегодня, через сорок минут. И ехать надо с парой.

Стало тихо.

Люба поднялась первой.

— За вами хоть на край света, Михал Алексеич, — объявила Любовь Степановна и поправила кофту.

— Спасибо. Но нет.

— У меня планы, — обронила Смолина.

— Эт какие вдруг? — вырвалось у Денисова.

Спросил он это, не успев подумать, и, судя по лицу, понял это сразу же. Смолина медленно повернула голову и посмотрела на него с удивлением. Денисов посмотрел в чашку.

— Да это я так, — сказал в чашку он. — Праздный интерес.

Я сделал вид, что ничего не заметил, и мысленно отложил это на потом, к прочим вещам, которые в моей клинике происходят помимо работы и в которые лезть не следует до тех пор, пока они не начинают мешать работе.

— Лучше бы Олесю, — насупилась Ксюша.

— У Олеси банкет. Застолье на тридцать человек, её Марина вызвала. Ей некогда.

Ксюша ничего не ответила. Сидела, ковыряя вилкой в тарелке, и по лицу было понятно, что ехать она не хочет.

— А кто сегодня дежурит? — спросил я.

— Я, — отозвался Саня.

Ксюша быстро посмотрела на него и опустила глаза в тарелку.

Дальше настаивать было незачем. Причина сидела в трёх шагах от неё и расписывала себе график ночного дежурства.

— Так я готова, — сказала Люба.

Она уже снимала с крючка сумку и поправляла перед тёмным окном волосы, и по ней было видно, что за последние две минуты она успела дойти до места, осмотреться там и вернуться.

— Погодите, Любовь Степановна. Я сначала позвоню Олесе. А вдруг.

Люба остановилась.

— Ну звоните, — проворчала она и сумку на плечо всё-таки повесила.

Олеся ответила.

За её спиной гремело. Лязгали крышки, шипела вытяжка, кто-то кричал про соус, и сквозь всё это она сказала «да» таким голосом, каким говорят, держа телефон плечом.

— Ты занята?

— Я освободилась. Я всё закрыла, горячее ушло, десерты я собрала ещё вчера. Дальше там официанты.

— А Марина?

— Марина меня отпустила, — фыркнула она. — Сказала, иди уже, а то твой опять один поест всухомятку и будет потом лечить чужих зверей со своим гастритом.

— У меня нет гастрита.

— Я ей это говорила. Она сказала, что всё равно.

Шум за её спиной отодвинулся, хлопнула дверь, и стало слышно улицу.

— Мне нужна твоя помощь. Надо съездить в одно место. Сегодня.

— Куда?

— Вот в этом и проблема. Я не знаю.

Пауза.

— Как это ты не знаешь?

— Гольдман прислал адрес и сказал приехать чистым, свежим и с парой. Куда именно, он не сообщил. Я спросил, что взять, он сказал ничего.

— Чистым и свежим, — повторила она.

— Дословно.

Я слышал, как она идёт.

— Адрес скинь.

Скинул. Она молчала, я понял, что она открыла карту.

— Так, — сказала Олеся наконец. — Михаил. Ты видел, что там за район?

— Видел.

— Я туда в таком не поеду, — отрезала она. — На мне поварская рубашка и волосы пахнут жареным луком. Мне надо домой на десять минут, и я буду человеком. У меня всё чистое дома.

— Я вызову такси. Заедем домой, оттуда туда.

— Тогда я уже иду.

— Хорошо.

Любе я сказал, когда вернулся в ординаторскую. Она выслушала, кивнула и сняла сумку с плеча.

— Ну и правильно. Ей и ехать. Я бы там села, и всё, и молчала бы весь вечер, а она разговорится с кем угодно.

— Спасибо вам.

— Та не за что.

Она повесила сумку обратно на крючок и пошла собирать со стола чашки, и по этим сборам было видно, что домой ей сегодня хотелось больше, чем в хороший район, и что предложила она себя не ради поездки, а потому, что при слове «пара» за столом стало тихо, а тишину Любовь Степановна не выносит.

Такси я вызвал к воротам.

Олеся вышла из кафе через десять минут, в дверях обернулась и что-то сказала внутрь, перешла дорогу и села рядом.

Мы выехали со двора. Она сразу достала телефон, открыла тот же адрес и всю дорогу до моста рассматривала дом.

— Ничего не понимаю, — пожаловалась Олеся. — Обычный фасад. Старый, лепнина, шесть этажей. Без вывески и таблички. Подъезд с улицы и всё.

— Может, квартира.

— Может. Только зачем в квартиру ехать парой.

— Вот и я думаю.

Олеся посмотрела на меня.

— А он женат? — спросила она.

— Женат. Но жену я не видел.

— Тогда это не то, о чём я подумала.

— А о чём ты подумала?

— Ни о чём, — сказала Олеся. — Просто когда мужчина зовёт другого мужчину с парой и не говорит куда, женщина имеет право подумать что угодно.

Я открыл рот и закрыл.

— Он сказал одну фразу и положил трубку. Давид Маркович вообще любит так делать, у него это, по-моему, способ показать, что он у себя дома, а ты в гостях.

— А Феликс с Паскалем? Они там одни до ночи.

— Слушай, они всегда ночью одни. Им не привыкать. Феликс у нас вообще за коменданта.

Она поглядела в окно.

— Феликс без присмотра начинает наводить порядок, — заметила Олеся. — А порядок он наводит руками, которых у него нет.

Таксист свернул на набережную.

— Да. Хорошая новость, пока не забыл, — спохватился я. — С понедельника можно забирать.

— Кого? — спросила она.

— Рогалика и Плюшку. Я их сегодня утром смотрел. Кожа чистая, вес набрали оба, держат температуру. Карантин кончается в воскресенье, в понедельник Макарыч подпишет, и можно запускать их к вам в зал.

Олеся хлопнула в ладоши.

— Ура-ура, — обрадовалась она.

Таксист посмотрел в зеркало.

Больше он в зеркало не смотрел, зато включил радио.

У нашего подъезда мы вышли. На лестнице Олеся уже на ходу перебирала в голове гардероб и вслух сомневалась между двумя платьями, и я не понимал ни одного из названий.

Ключ я вставил и повернул. Дверь открылась, и дальше я остановился на пороге, потому что прихожая выглядела не так, как я её оставил.

Шторы в комнате не было. Точнее, она была, но висела на двух кольцах из десяти, а остальные лежали на полу вместе с ней, карниз с одной стороны выдрало из стены с куском штукатурки.

Стул на кухне лежал на боку. Дверца шкафа в прихожей была распахнута, и всё, что стояло на полке, той самой, которую Феликс утром измерял на уклон, оказалось на полу. Коробка с ключами. Щётка. Бутылка средства для обуви, открытая, и от неё через весь коридор шла дорожка.

Олеся зашла следом и остановилась.

— Нас что, ограбили? — ахнула она.

— Не смеши. Тут брать нечего.

И на этом слове меня догнало.

— О чёрт. Феликс! Паскаль!

В квартире было тихо.

Я прошёл в комнату, переступив через штору. Карниз качался. На подоконнике стоял цветок, земля из него была высыпана.

— Феликс! — позвал я ещё раз.

Никто не ответил.

Я заглянул на кухню, под стол, за шкаф и на антресоль в прихожей. Пусто.

Олеся стояла у двери и не двигалась.

Дверь была заперта. На оба замка.

— Их украли, — выдохнула Олеся.

От авторов

Друзья, привет!

Мы знаем, что некоторые из вас от бюрократии подустали. Журналы, акты, подписи, папки Денисова. Держитесь, эта линия была нужна. Она открывает дверь к тому, что за ней.

С бумажками покончено. Осталась одна проверка, Комаровой, и по её итогам станет ясно, куда пойдёт сюжет дальше.

Все карты раскрывать не будем. Впереди вас ждёт нечто грандиозное.

…

Хотя нет. Ладно, уговорили. Немного приоткроем: