Глава 16

— Ты кого-то из знакомых хочешь привести в клинику? — удивился я — Зачем?

— Одного знакомого сверчка, — в голосе Горая мелькнула улыбка.

— Хорошо, если так, — от него что угодно можно было ожидать.

Он хмыкнул и отключился. Я записал в журнал время звонка, посмотрел на эту строчку и вычеркнул. Время в журнале дежурства проставляется для происшествий, а приезд Горая происшествием считать рано.

Ночь прошла пустая.

Ночное дежурство в клинике устроено просто: девяносто процентов времени не происходит ничего, и это ничего надо чем-то занять, иначе к четырём часам человек начинает слышать то, чего нет. Я заполнил три карты за вторник, свёл расход по препаратам за неделю и переписал в отдельный лист всё, что нужно показать в четверг, по порядку помещений.

Раз в час я обходил здание по одному и тому же кругу: холл, коридор, процедурная, стационар, изолятор, лаборатория, обратно. Шесть минут неспешным шагом, и за ночь такой круг делается семь раз, и к седьмому ты уже знаешь, где скрипит плитка.

В стационаре ласка спала на боку, свернувшись вокруг лампы на безопасном расстоянии. В изоляторе Мшистый лежал у самой двери и открывал глаза на каждый мой шаг, но не поднимался. Дверь в конце коридора стояла закрытая, и за ней было тихо: я постоял, положив ладонь на короб, и услышал ровное, глубокое, с длинными паузами. Дракон спал.

Нюша не спала. Она стояла в проходе, там же, где стоит днём, и на мой вопрос ответила, что роль ночью не снимается.

— Слушай, обычная свинка ночью вообще-то спит, — заметил я.

— Обычная свинка спит там, где её положили. А меня никто не клал.

— Так положить тебя?

— Не надо. Я теперь стою принципиально.

Пуховик ушёл спать в процедурную, где теплее всего. Феликс остался на антресоли и за ночь не сомкнул глаз, насколько я мог судить снизу: каждый раз, когда я проходил через холл, голова его поворачивалась вслед. Ближе к середине ночи я сел за стойку Любы.

Стойка у неё устроена так, что за ней хочется работать. Слева стакан с ручками, все пишут.

Справа стопка бланков, под ней два карандаша. Журнал переписан начисто, и на новой странице почерк не изменился, хотя между ней и первой у Любы был целый день и одна проверка нервов. Под стеклом лежит расписание смен и телефон Макарыча.

В её кресле я сидел и думал про четверг, без слов, одними пунктами.

Жалоба Пахомова, поданная через юриста. Требование с нотариальной доверенностью.

Две фотографии, где бык четвёртого уровня стоит в холле под лицензией до второго. Внеплановая выездная, подписанная Комаровой лично во вторник, за день до жалобы. Всё это ложится в папку и работает вместе, и ни один из моих ходов эту папку не разбирает. И где-то поверх всего этого сидит Гольдман, который сказал слово «шоу» и попросил ничего не планировать на следующие выходные. Отдельной строкой шёл Сенклер.

Про него я думал дольше, чем собирался. В прошлой жизни я держал в голове по девять таких линий одновременно и ни одна не мешала другой, потому что все они шли внутри одной организации, по её правилам и с её ресурсом за спиной.

Здесь у меня клиника на окраине, шесть человек в штате и чек в кармане пиджака. Человек, которому я должен миллион, пожал мне руку при четырёх сотнях свидетелей и сказал, что следит за моими успехами. В прошлой жизни я бы уже понял, что это значит. В этой я понимал только, что мне это ещё объяснят, и объяснят в доме Гольдмана, у которого на этот вечер свой сценарий.

Под утро в окно стало видно двор. Ничего не погасло, никто не постучал, ни один зверь не подошёл к двери. Я дописал журнал одной строкой: происшествий нет. Феликс на антресоли потребовал занести, что старшим по холлу был он, и я занёс.

Смолина пришла первой и сразу увидела кружку с нетронутым чаем.

— Домой, — сказала она.

— И вам доброе утро, Екатерина Андреевна.

— Домой, Михаил Алексеевич. Правило не для красоты писали, и писали его, между прочим, вы.

— Да еду я, еду. Сдам смену и поеду.

— Сдавайте быстрее, я уже переоделась.

Я уехал и проспал до обеда, чего со мной не случалось с весны, а вернулся к тому часу, когда очередь в холле уже рассосалась. У Мшистого кончился карантин.

Я зашёл в изолятор один. Зверь встретил меня у двери, поднялся сам, без приглашения, и ткнулся мордой в ногу.

За две недели шерсть на нём отросла так, что тот участок стрижки, который мы делали при поступлении, сравнялся с остальными. Миска была вылизана до блеска. При мне он поел, не оглядываясь и не уходя в угол, и после двух недель в четырёх стенах это лучший признак.

Я осмотрел его в последний раз: зубы, дёсны, уши, живот, кожа под шерстью на месте старых расчёсов.

Две недели назад этот зверь лежал на боку и не поднимал головы, а хозяин его в это время писал на нас жалобу. Теперь он стоял передо мной, упираясь лапами в пол, и ждал, когда я закончу, чтобы снова ткнуться мордой в ногу.

Я записал в карту и вышел в холл.

Звонить владельцу самому — работа не главного врача, этим занимается стойка. Но Пахомов написал на нас жалобу, и разговор с ним должен был услышать кто-то ещё, кроме меня.

— Любовь Степановна, найдите мне номер Пахомова.

— Ото, — сказала Люба и полезла в базу. — Сейчас найдём вашего красавца.

Денисов оторвался от бумаг и посмотрел на меня.

— Сами будете звонить?

— Сам буду. И при вас обоих, чтобы потом не пересказывать.

Я включил громкую связь и положил телефон на стойку. Гудки шли долго. Трубку сняли на седьмом.

— Ну, — сказал голос.

Голос был тягучий, с тем особым удовольствием, с каким человек растягивает слова, когда ему некуда спешить и когда он с утра уже принял.

— Пахомов Сергей Витальевич? Это ветеринарная клиника, Покровский Михаил Алексеевич. По вашему зверю.

— А-а-а. До-о-октор.

Он произнёс это так, что слово «доктор» стало ругательством.

— Карантин окончен, — сказал я. — Мшистый здоров, ест, вес набрал. Можете забирать. Сегодня, если удобно.

— Мне неудобно.

— Хорошо. Скажите, когда удобно, подстроимся.

В трубке помолчали. Потом Пахомов засмеялся, коротко и без веселья.

— Завтра, — сказал он. — Завтра заберу. Вместе с проверкой.

Люба за стойкой перестала печатать.

— Ты понял, доктор? Я приеду, и она приедет. И мы с ней вдвоём посмотрим, как ты там моего зверя две недели держал без моего согласия. Готовься.

— Хорошо, Сергей Витальевич, ждём вас завтра, — сказал я. — Зверь будет готов с утра.

— Я и не сомневался.

Он бросил трубку. Разговор занял меньше минуты. За эту минуту он ни разу не спросил, как зверь себя чувствует, чем болел и почему две недели, хотя именно про две недели он написал в жалобе.

Я взял телефон со стойки и убрал в карман. В холле было очень тихо, если не считать холодильника в процедурной.

— Значит, завтра при Комаровой, — сказал Денисов.

— Значит, при Комаровой. Другого он и не придумал бы.

— Он же специально. Он при ней будет играть оскорблённого владельца, а она это запишет в акт.

— Будет играть, конечно. Он для этого и сказал, что завтра.

Люба сняла очки и посмотрела на нас обоих.

— Та и хорошо, — сказала она. — При свидетелях.

Мы с Денисовым повернулись к ней.

— А шо вы смотрите? Он вам по телефону нахамил, а вы ему всё «удобно, подстроимся». При ней он так же начнёт. И она это увидит. Она ж не глухая, Михаил Алексеич. Она тётка вредная, но она ж тётка, а не стенка.

Денисов открыл рот и закрыл.

— Любовь Степановна, вы мне этот звонок запишите в журнал, — сказал я. — Время, кто звонил, что сказал, что мы ответили. И дословно, без смягчений.

— Прям дословно? Он же там…

— Вот прям дословно.

— Ото хорошо, — обрадовалась Люба и потянула к себе журнал.

В изолятор я зашёл ещё раз, перед самым концом приёма. Мшистый лежал у двери, положив голову на лапы. Я присел рядом на корточки и почесал его за ухом, там, где у него шрам от старой ссадины.

— Завтра, — сказал я.

Он посмотрел на меня. Потом придвинулся ближе к двери и лёг так, чтобы касаться боком её нижнего края.

Последнего пациента Люба закрыла кассой, и в ту же минуту дверь открылась. Артур вошёл размашисто, толкнув дверь плечом, и остановился на пороге, отыскивая меня глазами. Я не видел его четыре месяца. За это время он стал шире в плечах, темнее лицом и старше глазами, и куртка на нём была другая, дорогая, с нашивкой гильдии на рукаве.

Мы обнялись. Крепко, молча, с хлопком по спине, и стояли так секунды три, что для двух мужчин многовато, и никто из присутствующих ничего по этому поводу не сказал. Под курткой у него прощупывались плечи другого человека. За четыре месяца он набрал килограммов пять, и набрал их в тех местах, где они появляются от работы, а не от еды. Лицо обветрилось. На тыльной стороне правой кисти шёл свежий рубец сантиметра в четыре, заживший без швов и потому неровный.

— Ну ты даёшь. Четыре месяца, ни звонка, ни слова, а потом здрасьте, — специально преувеличил я.

— Я писал смс-ки, — усмехнувшись, ткнул в меня пальцем Горай. — Так что не надо наговаривать.

— Это не считается, — со улыбкой отрещал я.

Дальше его разобрали те, кто его знал.

Саня хлопнул по спине и тут же начал что-то рассказывать, глотая половину слов. Ксюша улыбалась и молчала, и молчала она в том числе о том, что видела его в самый тяжёлый его месяц. Денисов, встречавший его один раз, пожал руку и представился по имени-отчеству.

Половина клиники при этом видела Артура впервые. Любовь Степановна пришла к нам летом, Смолина месяц назад, и для них он был парнем из Саниных историй.

— Знакомьтесь, — сказал я. — Артур Горай. Он тут у нас, можно сказать, стоял у истоков, только истоки тогда помещались в одну комнату. Любовь Степановна, наша стойка, касса и вообще половина клиники. Екатерина Андреевна Смолина, второй врач.

— Очень приятно, — сказал Артур.

— Ото какой большой, — сообщила Люба, выбираясь из-за стойки и оглядывая его с головы до ног. — Вас там в вашей гильдии хоть кормят?

— Кормят, Любовь Степановна.

— Плохо кормят, я ж вижу.

Смолина подошла и пожала ему руку, сказав, что много о нём слышала, и сказала она это тем своим ровным тоном, из которого не понять, хорошее слышала или нет. Артур посмотрел на неё внимательнее, чем на остальных.

— Так, — сказал Артур, когда шум осел. — У меня для вас сюрприз.

Он вышел на крыльцо и вернулся с переноской, которую, оказывается, оставил за дверью.

Ксюша ахнула раньше, чем он успел поставить её на пол. Через сетку было видно оранжевое, и это оранжевое уже скребло когтями по пластику и просилось наружу.

— Искорка! — завопила Ксюша.

Артур откинул крышку.

Саламандра выбралась, постояла, оглядела холл и пошла по нему хозяйской походкой, обнюхивая углы. У стойки она остановилась там, где раньше стоял её аквариум, потыкалась носом в пустой линолеум и оглянулась на меня с выражением, которое я истолковал однозначно.

— Переехал аквариум, — сказал я ей. — Наверх переехал, в стационар. Теперь там барсёнок живёт.

Ксюша села на пол прямо в холле и сгребла её в охапку, и Искорка это стерпела, хотя терпеть она не любит никогда. Саня подошёл и погладил её по голове, между наростами, там, где ей нравится, и саламандра выпустила из ноздрей струйку пара.

— Растолстела, — заметил Саня.

— Это не жир, — обиделся за неё Артур. — Это мышцы.

— Ага.

Я присел рядом и провёл над ней браслетом.

Сканер дал ровный контур без единого скачка. Каналы чистые, терморегуляция в норме, температура на верхней границе, и верхняя граница у саламандры такая, что человека при ней держат в реанимации. Полгода назад у неё горели те самые каналы, и я вправлял их руками, потому что приборов у меня тогда не было.

— Ну что, — сказал я. — Здорова. Кормишь ты её нормально, вижу.

— Она сама кого хочешь накормит.

— Только зубы покажи мне в следующий раз, при свете. Мне не нравится, как она смыкает челюсть справа.

— Это долго? — сказал Артур.

— Не быстро. Так что последи за ней, и если что не так, напиши.

Феликс с антресоли молча смотрел на саламандру. Нюша вышла из прохода, дошла до середины холла и остановилась, потому что Искорка при ней когда-то спалила совок. Паскаль со шкафа не сказал ничего, что для Паскаля означало высшую степень одобрения.

— Ну рассказывай, — сказал я, когда все нагладились. — Как ты вообще, где тебя носило?

Артур сел на край стойки.

— Да в гильдии я, — сказал он. — «Огненные львы». Слышал про таких?

— Первый раз слышу, если честно.

— И никто не слышал. Полуразорённая гильдия на окраине: зал есть, оборудования нет, денег нет, тренеров нет. Настроя тоже. Я пришёл туда по воле Вэллора. Остался наставником, потому что кроме меня там было некому. Был один, кончено, но тренером его было трудно назвать…

— А команда откуда?

— Трое уже были, но одного пришлось вежливо попросить уйти. Потом двоих пришлось искать.

Он сказал это спокойно, без всякого нажима.

— У каждого ворох проблем и заморочек. Я их учил заново слышать своих зверей. Слышать, а командовать они и до меня умели. Потом работать в связке. Хотя, у одной даже были задатки Сопряжения.

— И что вышло?

— И мы взяли «Бетонку».

— Это что за зверь такой?

— Квалификационный турнир. — Артур усмехнулся. — Три дня в бетонном ангаре. Центрифуга, эстафеты, финальные бои. Нас пытались слить дважды: сперва Синдикаты, следом наёмники с химическими мутантами и разогнанными Ядрами.

— Все живы?

— Все до одного. Разнесли фаворитов в финале и вышли в Бронзовую лигу. Кстати, тот, кого я выгнал был против нас в финале. Каменный панголин. Перекачали его до предела. Даже «Крушитель» против нас использовали — Он повёл плечом. — Только расслабляться некогда. Бронза — это другой уровень, там уже люди с деньгами.

Рассказывал он это ровно, без пауз на эффект, с той будничностью, с какой человек перечисляет сделанную работу. Ни разу не сказал «я вытащил» или «я решил». Всё время «мы» и «ребята».

Я слушал и понимал одну вещь. Он стал тем, кем был. В той жизни его знал каждый, кто хоть раз включал трансляцию турнира, и он пришёл к этому в тридцать с чем-то, довольно быстро, если сравнивать с другими. В этой ему двадцать один, и он прошёл в официальную лигу ещё быстрее, потому что второй раз идти по своей же дороге всегда быстрее.

— А ты-то как? — спросил Артур.

— Да у меня почти клиника, куда я денусь. Новое крыло сдали, свою лабораторию поставили. Эфирограф теперь свой.

— Серьёзно свой? Смотрю ты тоже весь свой опыт по полной используешь, — усмехнулся Горай.

— Серьёзно.

Дальше я рассказал ему вкратце всё остальное, потому что рассказывать Артуру можно.

Про бумаги: подались на статус клиники, из пет-пункта в полноценную, документы отправили в августе и висят где-то между двумя кабинетами надзора. Про новое крыло и во сколько оно обошлось. Про зов зверей Про то, что у троих зверей в памяти одно и то же пустое место, а эпицентр уходов, если верить линиям на карте, стоит в моей клинике. Про Комарову, жалобу Пахомова и про то, что в четверг оба приедут разом.

Артур слушал не перебивая и на середине селна край стойки:

— Помощь нужна?

— С проверкой есть кому помочь. А вот с зовом я бы взял любую.

Про Сенклера я не сказал ни слова. Не потому, что не доверял: Артур единственный человек в этом городе, кому я мог бы рассказать всё целиком, и он бы понял с полуслова. Просто миллион — это моё, и разгребать его я буду сам.

— Ты говорил, что не один приедешь, — напомнил я. Он мне когда-то рассказывал по телефону о своих новых питомцах, но я уже даже не припомню кто там был. Всё эта суета, будь она неладна.

— Ага. Сейчас познакомлю, — с энтузиазмом сказал Артур.

Из-за его ног выкатился комок.

Бело-рыжий, взъерошенный, размером с ботинок джек-рассел-терьер. Аномальная порода, считающаяся одной из самых сложных к приручению

За полторы секунды он обнюхал плинтус, ножку стойки, ботинок Сани и Ксюшину сумку. Потом встал на задние лапы перед стулом Нюши и уставился на свинью снизу вверх, виляя хвостом с такой частотой, что хвост перестал быть виден.

— Живчик, — сказал Артур. — Сидеть.

Живчик сел. На полсекунды. Дальше он чихнул на Пуховика, который приоткрыл один глаз и закрыл обратно, попробовал взять шкаф с Паскалем, не взял, попробовал ещё раз с разбега, съехал по дверце и убежал обнюхивать коридор.

— Вихревой джек-рассел, — объяснил Артур. — Третьего уровня.

— Да ладно, у этого? — не поверил Саня.

— У этого, у этого. Ты бы его месяц назад видел, у него каналы были порваны в трёх местах. Соседи постарались, живодёры.

Радужку я успел разглядеть, когда щенок пробегал мимо: по серому фону расходились серо-голубые лучики, тонкие и ровные, от зрачка к краю. Видовой признак, и подделать его нельзя. Шёрстка у него при каждом резком движении отсвечивала, будто её присыпали инеем. Я видел такое второй раз в жизни, и первый раз был в той жизни, на арене, с расстояния в пятьдесят метров.

— А документы у него есть какие-нибудь? — спросила Ксюша.

— Вот за этим я, собственно, и приехал. Только подожди, я сначала второго покажу.

На плече у Артура шевельнулся воротник.

— Можно, — разрешил он.

С воротника куртки на стойку сошёл сверчок.

Крупный, ярко-зелёный, размером с указательный палец, с длинными антеннами и с хитином, отполированным до блеска.

Хитин на спинке был темнее и лежал пластинами внахлёст, и в этом действительно читалось что-то парадное, вроде мундира. Он прошёл по стойке до середины, развернулся к нам передом и поклонился, отставив переднюю лапку.

— Барон Сверчанский, честь имею! — произнёс он.

Дикция у него была дикторская. Каждая согласная на месте, каждое окончание проговорено, и поверх всего этого лежал старомодный акцент, какого я не слышал ни от кого в этом городе. В холле стало тихо.

— А прибыл я сюда, сударь, маневром весьма прозаичным, — продолжил сверчок. — Окопался в одном из редутов. И прибыл в вашу келью незаметно от паскудников вражеских, что хотят мою бренную тушку пустить под нож.

— Он говорит, — сказала Любовь Степановна.

— Так точно, мадам! Говорю, и весьма красноречиво-с! — барон гордо выпятил грудь и лихо подкрутил ус. — Я вам не какая-нибудь нестроевая тля или запечный свистун! Перед вами потомственный аристократ и офицер элитной кавалерии!

Любовь Степановна перекрестилась.

— Матерь божья. Таких иродов у нас ещё не было.

— Иродов? — Сверчанский развернулся к ней всем корпусом. — В моём роду, ёшкин клещ, благородный хитин и изящная словесность передаются по наследству! Я дворянин в седьмом колене и переводчик-с. Дипломат тонкого свойства. Служу гласом для тех зверей и варваров, что не обучены нормальной речи.

— Кто б говорил, — заметил Паскаль со шкафа.

— Вот! — обрадовался сверчок. — Вот именно про таких я и говорю! В нём говорит зависть к моей исключительной персоне.

Нюша на стуле сидела, вытянув шею, и смотрела на стойку не мигая. Паскаль на шкафу перетёк ближе к краю. Феликс спустился с антресоли, потеснив хамелеона, и уставился туда же.

И вот тут комендант сделал то, чего не сделал никто из людей в этом холле. Он повернул голову ко мне.

Взгляд у него был совершенно определённый, и означал он ровно одно: четвёртый. Феликс сообразил это за те секунды, пока Люба искала тапок, и сообразил раньше меня самого, потому что я в тот момент смотрел на дикцию, а он смотрел на факт.

— Сударыня, — обратился Сверчанский к Любе. — Раз уж диспозиция располагает. С дороги, знаете ли, в хитине сушь. Не изволите ли налить полчарки пенного?

— Чего?

— Пива, сударыня. Полчарки. Можно четверть.

Люба молча сняла с ноги тапок.

— У нас, — сказала она, — сухой закон. Вон Феликс ввёл.

Холл лёг. Саня сполз по стене, Ксюша визжала, Денисов отвернулся к окну и трясся плечами, Смолина смеялась в кулак. Я держался ровно секунд пять.

— Утихни, — прошипел Артур.

— Утихаю, командир, — с достоинством ответил сверчок и сложил лапки. — Но зафиксирую для протокола: сухой закон. Пердимонокль.

— Заношу, — сказал Феликс со шкафа.

Артур дождался, пока все отсмеются, и перешёл к делу.

— Мне нужны документы на Живчика, — произнёс он. — Справка о здоровье, эфирограмма, подтверждение уровня Ядра. Без бумаги его заберут. Ко мне комиссия скоро нагрянет, на дом. напоролся на уличную проверку, ну и… В общем, ты понял

— Сделаем сегодня, чего тянуть. Тем более все уже здесь.

— И второе, — он кивнул на стойку. — Посмотри его. У меня в гильдии никто за него не берётся, и я не понимаю, здоров он или нет. Он говорит, что здоров, но он говорит и что он барон.

— Так я барон, — отозвался Сверчанский. — И я здоров. Чистейшая правда, клянусь фасетками.

— Саня, Ксюша, берите Живчика на себя, — сказал я. — Взвесьте, снимите эфирограмму, заведите карту и выпишите справку на бланке, я потом подпишу. А барона я сам посмотрю.

Смотровую я выбрал вторую, где прибор новее и где на столе есть подсветка снизу.

Эфирный анализатор настроил на минимальную мощность, потому что не представлял, что этот прибор сделает с существом весом в три грамма. Площадку протёр, лупу положил рядом, свет вывел на половину.

Сверчанский взошёл на площадку сам, встал в центре и принял позу, которую явно считал парадной. Экран остался пустым. Не слабый сигнал, не шум, не размытое пятно. Ровное серое поле без единой линии: ни контура Ядра, ни ствола, ни фонового свечения, какое даёт даже дохлая мышь.

Я поменял настройку и снял ещё раз. Пусто. Снял в третьем режиме, в котором видно эфирный след на предметах. Площадка светилась там, где на ней час назад лежала Нюшина карта. Сверчок не светился.

— Я, сударь, для ваших приборов — пустое место, — сообщил барон, не меняя позы. — Для дам, замечу, иное.

Артур стоял у стены, скрестив руки.

— Так и в гильдии было, — сказал он. — Но у нас нет пока сканера. Только спа-камера и браслет фамтеха. Думал у тебя получится.

Прибор, который не видит существо, стоящее у него на площадке, — это либо сломанный прибор, либо существо, устроенное иначе, чем всё живое в этом городе. Эфирограф я проверил тут же: положил на площадку свой браслет и получил ровный чёткий контур. Прибор работал.

Я взял лупу и осмотрел сверчка руками.

Хитин целый, без сколов, суставы на лапах ходят свободно. Дыхальца на брюшке чистые, ритм ровный. Усы длинные, подвижные, на движение воздуха отзываются до того, как я подношу палец. Фасеточные глаза без помутнения. По всем признакам передо мной был здоровый крупный сверчок, и ничего сверх этого руки мне не сказали.

Приоткрыться я не попытался ни разу. Незачем: он и так болтал без остановки, причём вслух и с подробностями.

Ядро у него было. Я его чувствовал с той минуты, как он сошёл на стойку, и чувствовал примерно так же, как прощупывается пульс через толстую ткань: он есть, ровный, и ни глубины, ни рисунка в нём не разобрать. У зверя Ядро отзывается на приближение. У человека сидит глубоко и молчит. Тут не было ни того, ни другого: ровный тёплый фон без центра, с которого нечего снимать.

— Ядро у тебя есть, я его чувствую, — сказал я. — Только оно у тебя какое-то своё. У зверя такого не бывает, у человека тоже. Я даже не знаю, как это назвать.

— Барон, — с гордостью произнес Сверчанский.

— Что? — Не понял я.

— Назовите это «барон», сударь. Всяко точнее вашей латыни.

Я позвал остальных. Они вошли втроём: Нюша впереди, Феликс влетел следом, Паскаль по стене.

За полгода я привык, что говорящих зверей у меня трое, и привык к тому, как они друг с другом обходятся. Нюша всех считает роднёй. Паскаль всех считает помехой. Феликс всех считает личным составом.

Появление четвёртого должно было выбить эту конструкцию хотя бы на минуту.

Оно выбило её на четыре секунды. Дальше они начали говорить одновременно.

— Ты откуда такой взялся-то? — спросила Нюша.

— Он маленький, — сказал Паскаль. — Он меньше меня в сорок раз.

— Прошу изложить по одному, — потребовал Феликс.

— Господа! Господа, по очереди! — Сверчанский попятился к краю стола. — Стрекотать-колотить, я не на базаре!

— Ты говоришь, — констатировала Нюша.

— Говорю, сударыня. И, замечу, лучше многих.

— Все говорящие — родня, — заявила свинка. — Значит, ты брат.

— Позвольте!

— Мелкое счастье, — одобрил Паскаль.

— Ещё один винтик в деле революции, — подытожил Феликс. — Товарищ, вы вовремя.

Сверчанский поднялся на задние лапки во весь рост, что прибавило ему миллиметра четыре.

— Милостивые государи! Я вам не какой-то шестерёнчатый клоп! — гордо вскинул усы сверчок. — Я потомственный барон! И в бунтах отродясь не участвовал. Моя сабля, разрази меня дихлофос, всегда обнажалась на стороне порядка!

— Поддерживаю! — загорелся Феликс. — Прошу утвердить новую единицу личного состава — единица Барон!

Артур у стены беззвучно смеялся.

— Так, всё, тихо, — сказал я. — Хватит балагана, теперь серьёзно.

В смотровой стало тихо.

— Посмотрите друг на друга, — сказал я. — Только внимательно посмотрите, не для галочки. Нюша, Феликс, Паскаль. И ты, барон, тоже смотри. Может, вы где-то виделись, может, вам что-нибудь вспомнится.

Они смотрели. Трое зверей смотрели на четвертого, четвертый смотрел на троих, и минута эта тянулась долго. Артур у стены перестал дышать, и я слышал, как в коридоре скребётся Живчик, которого Саня утащил на весы.

— Ничего, — сказала Нюша первой.

— Ты хорошо посмотрела? Не торопись.

— У него внутри пусто. Там, где у меня должно быть детство, у него тоже ничего. Я это чувствую сразу, я на такое натренированная.

— Подтверждаю, — сказал Феликс. — Ощупывал дважды. Пустота.

— У меня там тоже ничего, — добавил Паскаль. — Но мне и не надо.

Сверчанский молчал впервые за вечер. Молчание у него вышло долгое. Антенны при этом двигались, ощупывая воздух перед собой, и в этом движении было больше растерянности, чем во всём, что он успел наговорить.

— Я, сударь, — сказал он наконец, и дикция у него дрогнула, — помню себя с некоторого места. До этого места у меня трава, свет и гул. И я всегда полагал, что это нормально, поскольку сравнивать было не с кем.

— Вот с сегодняшнего дня есть с кем, — сказал я. — Тут вас таких четверо.

Считать я начал ещё в тот день, когда Феликс при мне заговорил. Потом Паскаль. Потом Нюша. Теперь на столе сидел четвёртый, приехавший из другого конца города на чужом воротнике, и дыра в памяти у него была того же размера.

Я повернулся к Артуру.

— У нас за стеной живёт существо, которое умеет смотреть в чужую память. В закрытую тоже. Он уже смотрел в двоих, и у обоих одно и то же: туман, тепло снизу, гул, голоса сверху. Слов нет.

— Ты думаешь, они с одного места? — сказал Артур.

— Я не думаю, я уже почти уверен. Четверо говорящих зверей с одинаковой дырой в памяти не заводятся в одном городе просто так, это не совпадение. Мы ищем место, откуда они вышли. Лаборатория, питомник, институт, я даже не знаю, как это правильно назвать.

Артур посмотрел на стол, где сидел его сверчок.

— Значит, четверо, — сказал он.

— Четверо.

Он помолчал.

— Кстати о Вэллоре, — сказал Артур. — Я хочу с ним поговорить.

В конец коридора мы пошли вдвоём. Я показал ему место Вэллора за фальшстеной. Артур обошёл всё это по кругу, потрогал короб, постучал по фальшстене костяшками, заглянул за полку, где крепление.

— Хорошая вещь, — сказал он.

— Ты что, понимаешь в укрытиях?

— Я в той жизни три таких укрытия строил, и твоё лучше двух из трёх. Короб только переварить бы, у тебя тут шов на соплях.

— Переварим. Она ему всё равно скоро будет мала, — сказал Покровский. — За месяц вырос на треть, к зиме будет вдвое.

Артур кивнул, и я отодвинул стену. Внутри было темно и тепло. Вэллор поднял голову, и я увидел, как они посмотрели друг на друга. Человек и зверь друг на друга так не смотрят. Смотрят так двое, знавшие друг друга до всего этого: до клиники, до моей второй жизни, до того, как один из них стал молодым парнем из гильдии, а второй — ящерицей в стенном шкафу. Артур постоял секунду и опустился на одно колено.

— Общайтесь, — сказал я и ушёл.

Разговаривали двое, знавших друг друга в другом мире, и я к этому разговору отношения не имел. Вэллора я вытащил из яйца, выкормил, прятал и следил за здоровьем.

Артур знал его до всего этого, и знал так, как не узнаю я никогда. В смотровой меня ждало представление. Сверчанский стоял на столе в центре светового круга и травил гусарские анекдоты.

— Эх, молодёжь, не видели вы настоящих дуэлей! Как-то в трактире под Старым Пнём играли мы с одним тарантулом в кости. На забродившую росу. И вот чую — нечисто дело! Эта мохнатая шваль, пока я усы подкручивал, двумя задними лапами кости подменил, а четырьмя передними — невинность изображает. Ну, ясное дело, перчатку ему в жвалы, шашки вон! Он на меня паутину кинул, думал скрутить. А я прыг! — прямо ему на темечко приземлился и давай шпорами по глазам чечётку отбивать! Пока он там своими восемью ногами путался в своих же путах, я забрал выигрыш… хе-хе… допил росу и красиво ускакал на боевом кузнечике. А мораль прозрачна, как ночнушка у жужелицы. С гусаром шулерить — только хитин портить!'

Нюша хрюкала так, что у неё дрожал стул. Паскаль на подоконнике менял цвет на каждой развязке, и к третьему анекдоту в нём преобладал фиолетовый. Феликс держал лицо. Держал его две истории подряд и сломался на третьей, где речь шла про корнета, лошадь и графин.

Я сел на табурет у стены и стал ждать. Думал я всё это время про одно.

Артур единственный человек в этом городе, с которым мне не нужно ничего объяснять. Он помнит ту жизнь целиком, он знает, кем я там был, и он ни разу не спросил меня, почему я в этой лечу хомяков вместо того, чтобы делать то, что делал раньше.

И вот он сидит с существом и разговаривает с ним о чём-то, к чему меня не позвали. Ждал я минут двадцать. За это время в смотровой сменилось всё: Нюша перебралась под стол, Паскаль сполз с подоконника на батарею, Ксюша принесла из холла свой стул, а Люба дважды заглядывала в дверь с вопросом, не нужно ли чего, и оба раза оставалась послушать.

Минут через десять пришли Саня с Ксюшей.

— Готово, — доложила Ксюша и выложила передо мной бумаги. — Вес два восемьсот. Эфирограмма чистая, контур ровный, Ядро третьего уровня, подтверждается в двух режимах. Каналы восстановлены полностью, рубцов нет. Здоров. Вот бланк, вот карта, вот справка, чип вживлён. Вам подписать в трёх местах. Не забудьте внести в базу.

— Молодцы, — сказал я. — Давайте подпишу.

— Только тут такое дело…

Саня внёс Живчика. Щенок был обмотан бинтом от шеи до хвоста, и наружу торчали только голова и кончик носа. Голова вращалась.

— А это ещё зачем? — спросил я.

— Миха, он мне на весах прыгал, — объяснил Саня мрачно. — Я его ставлю, он прыгает. Ксюху зову, чтоб держала, он и с ней прыгает. Два четыреста, потом три двести, а потом вообще один семьсот. Один семьсот, Мих! Пришлось замотать, ты не думай, ему нормально.

— И сколько он в итоге весит?

— Два восемьсот. Мы его четвёртый раз прямо в бинте взвесили, а потом бинт отдельно и вычли. Но он скинул бинт и начал играть, запутался.

— Разумно, — сказал я. — Только в следующий раз ставьте весы на пол и сажайте его в переноску, переноску потом вычтете. Размотайте его аккуратно.

— Ото! — восхитилась Люба из холла. — Ото правильно! Так его!

Сверчанский на столе прочистил горло и начал четвёртый анекдот.

— Всё, хватит, — сказал я.

— Как прикажете, эскулап. Но народ требует.

— Народ подождёт до следующего раза.

В коридоре хлопнула дверь. Артур вышел из коридора не таким, каким туда заходил.

Разговор их занял немногим больше получаса. Что там было сказано, я не узнал ни в тот вечер, ни на следующий день.

Я знаю его два года. Я видел его в тот день, когда он принёс яйцо, и видел на арене, и видел, когда он потерял всё и сидел в этом самом холле, глядя в пол. Таким я его не видел ни разу — ни в этой жизни, ни, насколько я помню, в той. Он шёл медленно и смотрел мимо людей, погрузившись в свои мысли.

— Ну что, поговорили? — спросил я.

— Поговорили.

— И как?

Артур остановился и повернулся ко мне.

— Не могу сказать, — произнёс он.

— Не можешь или не хочешь?

— Не могу, — он потёр лицо ладонью. — Миш, это же Вэллор. Говорит, что настолько важно, что я сейчас не готов это повторять вслух. Мне надо с этим пару дней походить.

Я не стал давить, дракон опять что-то задумал.

Есть такое состояние: тебе сказали больше, чем ты способен унести за один раз, и всё, что ты можешь, — молчать и ждать, пока оно уляжется. Я в этом состоянии провёл первый месяц после того, как очнулся в чужом теле, и хорошо помню…

— Ладно, — сказал я. — Будешь готов — позвонишь. Хоть ночью звони, я всё равно через раз дежурю.

— Спасибо, Миш.

Дальше он собирался. Справку убрал во внутренний карман, проверив, что подписи на месте. Живчика распутывали втроём, и распутанный Живчик сразу ушёл в холл пересчитывать углы. Сверчанский поднялся по рукаву на воротник и устроился там, зацепившись за шов. Артур попрощался с каждым отдельно и по имени, и я в очередной раз отметил, что этому его не учили ни в одной из двух жизней, он так умеет сам. Саню поблагодарил за весы. Ксюшу за бумаги. Смолину и Денисова за то, что задержались. Любу отдельно.

— За что это? — подозрительно спросила Люба.

— За сухой закон.

— Ото ж.

— Слушай, — сказал Артур, поворачиваясь ко мне. — Вэллор мне про помещение сказал.

— Он тебе, я смотрю, за полчаса всё успел рассказать.

— Успел, да. — Артур застегнул куртку. — У нас в гильдии есть площади. Ангар, два подсобных корпуса, на заднем дворе бывшая мастерская, там сейчас хлам. Отдельный вход, глухие стены, крыша с выходом. И охрана своя, круглосуточная, потому что зверей держим.

— А это далеко от нас?

— Двадцать минут на машине, если без пробок. Я посмотрю, что там с документами и на кого оформлено, и позвоню тебе.

Ксюша подняла руку от стойки.

— Я два места уже смотрела, — сказала она. — Оба не совсем то.

— Значит, третье будет то, — сказал Артур.

— Слушай, это было бы здорово, — сказал я. — Только ты сначала посмотри своими глазами, не обещай.

— Посмотрю. Тогда до связи.

Мы обнялись второй раз за вечер. С воротника раздалось покашливание.

— Честь имею, эскулап, — объявил Сверчанский. — Диспозиция ваша мне понравилась. Просторно, светло, персонал вышколен. Кроме сухого закона.

— Приезжай ещё, — сказал я ему. — Только без куража.

— Всенепременно, сударь. И с провиантом.

Артур открыл дверь, и Живчик вылетел первым, и хвост у него работал всю дорогу до угла. У арки щенок остановился, развернулся и посмотрел на клинику, и в этот момент шёрстка на нём коротко блеснула под фонарём. Клиника опустела за десять минут. Она всегда пустеет одинаково: уходит один, следом сразу трое, и остаётся тот, кто выключает свет.

Чашки стояли на стойке в три ряда, потому что за вечер их никто не убрал. Смолина надевала куртку у вешалки. Денисов складывал бумаги в папку с той же аккуратностью, с какой делает всё остальное. Саня сидел на скамейке и молча смотрел в пол, и по нему было видно, что он выжат досуха. Ксюша дописывала что-то в телефоне, и я знал, что она дописывает адреса на завтра.

Я стоял у двери процедурной и смотрел на них всех.

Почти год назад в этом холле не было ничего, кроме меня, пустых вольеров и долга в миллион рублей. Теперь тут шесть человек, которые остаются после закрытия без всякой доплаты, четыре зверя, ведущие протокол и профсоюзную работу, дракон за стеной и гильдия в двадцати минутах, готовая дать нам крышу.

Нюша ушла в проход. Паскаль спал на шкафу. Феликс на антресоли вносил в протокол последнее.

Люба собрала чашки в две ходки, вымыла их, вытерла и расставила в шкафчике донышками вверх, потому что иначе, по её мнению, в них садится пыль. Потом надела пальто, проверила замок на шкафу с препаратами, хотя его трижды за день проверил Феликс, и выключила свет над стойкой.

— Ну шо, Михаил Алексеич, — сказала она в темноте. — Завтра, значит.

— Завтра, Любовь Степановна. Вы приходите пораньше, если сможете.

Завтра приезжает Комарова с папкой, в которой жалоба, требование и две фотографии. Завтра же приезжает Пахомов забирать зверя и скандалить при ней, и приедет он, судя по голосу в трубке, в том же состоянии, в каком разговаривал. Три недели я готовил к этому дню бумаги, журналы, маркировку и сроки, и всё это лежит в порядке, и всё это против такой папки не стоит почти ничего. А человек, который четыре года ходил за первым местом в кулинарные поединки и получил его в субботу с моей помощью, обещал мне, что завтра будет представление.