Глава 15

— Нет, — твёрдо сказал я.

Денисов открыл рот.

— Кирилл, нет.

— Вы даже не посмотрели, что я свёл, — сказал он.

— И не посмотрю.

Он стоял передо мной с картой в руках и не уходил, по лицу было видно, что он готовился к этому разговору всю ночь и получил не тот ответ, под который готовился.

— Даты у тебя, скорее всего, сходятся, — сказал я. — Я их не оспариваю. Разбирать не буду.

— Почему? — спросил он.

— Потому что Смолина к зову не причастна и никого она нам не сдаёт, — сказал я.

— Это не аргумент.

Это действительно был не аргумент. Я и не собирался спорить с человеком, который так подготовился, что принёс мне таблицу.

— Хорошо, — согласился я. — Тогда так. Твои ночи сходятся, это совпадение. Совпадений в трёх случаях из трёх не бывает только в книжках.

— Как раз в книжках бывает, — сказал он.

Из смотровой выглянула Люба, увидела нас и убрала голову обратно. Приём при этом никуда не делся. У меня на столе лежала карта кошки с хроническим циститом, у него в первой сидела семья с хомяком и с вопросом, почему хомяк спит днём. На стойке ждали ещё двое.

— Она сегодня на разбор не придёт, — сказал Денисов. — Вот увидите. У неё выходной, она вечером будет занята, и объяснять она ничего не станет.

— Придёт, — сказал я.

— Вы ей напомните? — спросил он.

— Я ей даже звонить не буду.

Он помолчал. Потом сказал то, ради чего, судя по всему, и затевал весь разговор:

— Её надо проверить. Куда она ездит после работы, с кем встречается. Это несложно.

Я посмотрел на него.

Он держал карту двумя руками, ровно перед собой, и смотрел мне в переносицу. Ему тридцать пять лет, он лечит лучше, чем половина госпитальных, он за три недели не ошибся в бумагах ни разу. И в пятницу он спросил у неё, какие у неё вечером планы, и получил взгляд, после которого нормальный человек второй раз не спрашивает.

Ревность собирает такие таблицы за одну ночь.

Вслух я этого не сказал.

— Смолиной я верю, — сказал я.

— Вот увидим, — сказал он.

— Вот и увидим. Карту дай.

Он отдал карту. Я расписался, вернул, и мы разошлись по смотровым. Из прохода на нас смотрела Нюша. Она проводила взглядом сначала его, следом меня, уши у неё стояли торчком до самой двери.

До конца приёма про Смолину мы больше ничего не сказали. Вечером перевернули табличку на двери, и клиника стала другим помещением.

Звуки меняются. Слышно холодильник в процедурной и капающий кран в лаборатории, которого днём никто не слышит.

Петрович пришел из лаборатории, вытирая руки ветошью, и сел так, чтобы видеть холл и коридор. Саня с Ксюшей пришли выспавшиеся, розовые и шумные, на стойке у них стояли две чашки, к чашкам они принесли печенье. Денисов занял стул у окна и на дверь принципиально не смотрел.

Феликс сидел на антресоли. Паскаль устроился на шкафу над стойкой, оттуда ему видно всех. Нюша заняла свой стул. Пуховик лёг на плед у входа.

Смолиной не было. Стул рядом с Ксюшей был пустой.

— Кворум есть? — осведомился Феликс с антресоли.

— Есть, — сказал я.

— Уточняю, — сказал Феликс. — Совет при кворуме считается состоявшимся. При отсутствии кворума мероприятие именуется беседой.

— Феликс, — сказал я.

— Заношу: совет.

Люба поставила перед собой журнал, открыла его на чистой странице и посмотрела на меня поверх очков.

— Михаил Алексеич, а шо за совет-то?

— Сейчас объясню.

— Та вы объясняйте, я ж не тороплюсь. Я просто сижу тут двенадцатый час и до сих пор не знаю, ради чего.

Я достал телефон и набрал Смолину. Гудки шли долго. Я дал им дойти до конца, отбил, набрал ещё раз, и на втором заходе телефон сказал мне то же самое.

Денисов повернул голову. Он ничего не произнёс, но лицо у него сделалось спокойное, и это спокойствие было хуже любых слов.

— Я же говорил, — сказал он.

— Начинаем без неё, — сказал я.

— Без кого без неё? — не поняла Люба.

— Без Екатерины Андреевны.

— Так, а шо мы начинаем?

Саня рядом с ней хрустнул печеньем и сделал вид, что его тут нет.

— Любовь Степановна, — сказал я. — Пять минут потерпите.

— Ото я и терплю.

Я оглядел их.

Шесть человек в холле собственной клиники поздним вечером, в воскресенье, никому за это не платят. Саня с Ксюшей приехали в выходной, Петрович пришел из лаборатории, где он сидел с утра, Люба двенадцатый час на стойке.

Я встал и пошёл по коридору в конец, к кладовке. За спиной стало очень тихо. Я знал, что они сейчас сидят и смотрят мне вслед.

Пуховик поднял голову и проводил меня взглядом. Дверь кладовки, полка с хлоркой, короб, фальшстена. Я взялся за край и потянул на себя.

Вэллор вышел, это он решил сам, обычно я захожу внутрь и разговариваю с ним там.

Он прошёл кладовку, вышел в коридор и неторопливо пошёл к холлу, держа крылья сложенными вдоль спины. Чешуя со сна была тусклая, серо-зелёная, с прожилками. Когти постукивали по плитке. В дверях холла он остановился, потому что дальше начинались люди.

Крылья он держал сложенными вдоль спины, по сгибу было видно, насколько они прибавили, кожа на перепонке больше не просвечивала на свет. Шея вытянулась. Голова стала тяжелее и держалась ниже, чем месяц назад.

За месяц он вырос на треть. На прошлой неделе Смолина говорила мне это цифрами, с линейкой в руках, эти цифры я записал, но толком не понял. Сейчас он стоял в дверном проёме, в нём было с большую собаку, из тех, которых заводят во дворе, а не в квартире, голова у него держалась выше моего колена.

Люба медленно поднялась.

— Ой, — сказала она.

— Любовь Степановна.

— Ой, мамочки.

Она взялась двумя руками за край стойки, и стойка осталась между ней и коридором, и вот с этой позиции она дракона и рассматривала.

— Я ж знала, — сказала Люба. — Я ж знала, шо вы там кого-то держите. У меня ж корм списывается, а под кого списывается, я не вижу. Я думала, кот.

— Кот, ага, — усмехнулся я.

— Ну или собака без бумаг, — она перевела дыхание. — Про кота я думала, Михаил Алексеич. Дракона я не думала.

Вэллор смотрел на неё.

Он смотрел молча, и хвост у него один раз качнулся из стороны в сторону. Я знал, что сейчас будет, и не стал вмешиваться.

— Шо? — сказала Люба.

Холл перестал дышать.

— Та не надо мне в голову, — сказала Люба громче. — Не надо. Я женщина пожилая, у меня давление.

Пауза.

— Ну ладно, если так.

Пауза.

— Нет, — отрезала она. — Нет, кормить я тебя не буду. У тебя есть кто кормит. Я кассу веду, я не кухня.

Саня подавился чаем. Он закашлялся, Ксюша постучала его по спине, и оба тут же замерли, потому что пропустить продолжение было нельзя. Люба слушала. Лицо у неё при этом менялось несколько раз подряд, и на последнем изменении она перестала держаться за стойку.

Я стоял сбоку и видел половину разговора. Так это и выглядит со стороны, человек стоит один посреди холла и отвечает в пустоту, паузы между его словами ровно такой длины, какая нужна, чтобы собеседник успел договорить.

— Спасибо, — сказала она. — И тебе.

В холле стояла тишина.

— Он говорит, шо я хорошая, — объявила Люба на весь холл.

— Он всем так говорит, — сказал я.

«Я не всем».

Это коротко прошло у меня в голове, тем самым голосом, к которому я начал привыкать только к осени.

— Он передаёт, что не всем, — перевёл я.

Люба села. Точнее, она нашла стул, не глядя, опустилась на него, и посмотрела на дракона уже другими глазами. Остальные сидели тихо и смотрели на неё. Дракона они видели не в первый раз, Саня подавал ему еду всю осень, Ксюша меняла подстилку, Петрович знал про фальшстену с того дня, как её ставили. Новым здесь было одно, то, что об этом наконец сказали вслух при всех.

Вэллор прошёл в холл и без всякого приглашения запрыгнул на стол, аккуратно обойдя стакан с ручками. Стол скрипнул. Он улёгся, свесив хвост, и уставился на меня.

«Ну, чего достали. Я спал».

— Достали потому, что дальше так нельзя, — сказал я.

«Мне так нормально».

— Тебе нормально, потому что ты спишь по восемнадцать часов. Ты крылья когда последний раз разворачивал?

«В той жизни».

— Вот об этом и речь, — сказал я.

Он фыркнул. Из ноздрей у него вышли две короткие струйки пара, Нюша подобралась и уставилась на дракона с открытым восхищением, которое даже не пыталась скрыть.

«Я в той жизни дрался столько, что в этой никогда не высплюсь. Крылья разработаются. С ними ничего не сделается».

— Разработаются, если будет где, — сказал я.

«А негде?»

— Негде, — ответил я.

Паскаль шевельнулся и подполз к краю шкафа, оценивая размеры дракона с явным интересом.

— Он поместится в кладовку через месяц? — поинтересовался хамелеон.

— Не поместится, — сказал я.

— Я так и думал, — сказал он.

Дверь стукнула.

Смолина вошла с улицы, красная, дыша ртом, и остановилась на пороге, увидев полный холл.

— Простите, — сказала она. — Задержалась.

Я повернулся к Денисову.

Он смотрел в свою чашку и в мою сторону не поворачивался, уши у него были красные, и на этом вопрос для меня закрылся окончательно.

— Проходите, Екатерина Андреевна, — сказал я.

— Заношу, — объявил Феликс с антресоли. — Смолина Е. А. Прибыла с опозданием. Уважительность причины не установлена.

— Установлена, — сказала Смолина.

— Не мной, — ответил он.

Она села на свободный стул рядом с Ксюшей, сняла куртку и наконец посмотрела на стол, где лежал Вэллор.

— Вырос, — сказала она.

— На треть, — согласился я. — Как вы и говорили.

— Я говорила, что на треть за месяц. Значит, к зиме он станет вдвое больше.

— Вот об этом мы и собрались, — сказал я.

Я встал так, чтобы видеть всех.

— Два вопроса, — сказал я. — Дракон и зов. Начнём с дракона, потому что дракон лежит на столе и слушает.

Вэллор шевельнул хвостом.

— Правила простые, — продолжил я. — Говорит каждый. Коротко. Перебивать нельзя.

— А зверям можно говорить? — спросила Нюша.

— Зверям обязательно.

Дальше было то, чего в этой клинике не случалось ни разу за всё время, что она стоит.

Они говорили по очереди, не перебивая, и каждый подумал заранее. У Ксюши было записано в телефоне. Петрович снял очки, что у него означает подготовленное выступление. Даже Саня начал не с «ну короче».

Первым сказал Саня. Он предложил выпускать дракона ночью по клинике, всё равно закрыто, пусть ходит, разминается, лапы хоть разомнёт. Ксюша предложила обратное, перестать прятать. Оформить, как оформили Пуховика, получить на него бумагу и держать в открытую, потому что прятать растущего зверя дальше не выйдет.

После Ксюши говорила Смолина. Она сказала, что прятать, это лечить симптом. Раз в месяц она его смотрит, и с каждым разом ей нужно всё больше места, чтобы просто его осмотреть.

Люба сказала, что дракона надо забрать домой. К Михаилу. Там квартира, тихо, нет посторонних, и вообще она не понимает, как можно держать живое существо за стеной в темноте.

Петрович предложил снять помещение. Нежилое, и оформить его как лабораторию, он знает, через что это проводится и какие бумаги нужны, он такое видел. Денисов сказал, что зверю нужна свобода. Сказал и остановился, потому что дальше начиналось «а как», и на это у него ответа не было.

— Дракон должен находиться при коменданте, — объявил Феликс.

— Дракону нужно окно, — сказала Нюша.

— Нет, дракону нужна лампа, — сказал Паскаль. — Как мне.

Пуховик ничего не сказал. Он всё это время смотрел на Вэллора, не мигая, хвост у него лежал неподвижно.

Я дал тишине постоять.

Каждый из них сказал ровно то, что у него болит. Саня про движение, потому что сам не может усидеть. Ксюша про бумагу, потому что полгода назад сама жила без нее. Смолина про симптом, потому что она врач. Люба про дом. Петрович про то, как это оформляется. Денисов про свободу, которой у него самого нет.

— Все правы, — сказал я. — Каждый в своей степени.

— Это как? — не поняла Люба.

— Так. Саня, ночью по клинике нельзя. Окна на улицу, первый этаж, двор проходной. Один человек с телефоном, и завтра к нам на порог придут люди пострашнее надзора.

Саня кивнул.

— Ксюша, легализовать нельзя. У нас лицензия до второго уровня. Вэллор не второй и не третий, и я не берусь сказать, какой он. Бумагу на него нам не выдадут. Заявка на выдачу означает комиссию, замеры и запись в реестре.

— Я поняла, — сказала Ксюша.

— Любовь Степановна, домой нельзя. У меня в квартире вольтовый леопард, который на днях сорвал карниз. У меня там Олеся и соседи снизу и сверху.

— Ото ж, — вздохнула Люба.

— Кирилл прав в главном, нужна свобода. Только свобода без стен для него кончится за неделю.

Денисов посмотрел на меня и кивнул, и это был первый нормальный обмен за день.

— Петрович попал ближе всех, — сказал я. — Отдельное помещение.

Я обвёл их всех глазами и сказал то, ради чего собирал.

— Теперь главное. Вэллор гораздо сильнее, чем мы думаем. Сильнее, чем думает Смолина с линейкой, сильнее, чем думаю я, и, может быть, сильнее, чем думает он сам. То, что он сейчас спит в стенном шкафу за кладовкой, это не его размер.

Вэллор поднял голову.

— А у нас тут проходной двор, — продолжил я. — Комиссии. Юристы с телефонами. Топологи с приборами. Владельцы. Через неделю приедет надзор и пойдёт по всем помещениям с актом.

— И шо делать? — спросила Люба.

— Искать место, — сказал я. — Отдельное помещение, где его будут прятать по-настоящему. Под охраной. Недалеко от нас, чтобы я мог доехать за десять минут в любое время суток. И с доступом к воздуху. С выходом наружу, во двор, на крышу, куда угодно, где он сможет развернуть крылья и никто его не увидит.

«Воздух».

Одно слово. Оно прошло у меня в голове не так, как проходят обычные его реплики, а тяжело и медленно, и я с трудом удержал лицо.

— Он сказал «воздух», — перевёл я.

Смолина отвернулась к окну.

— Ксюша, — сказал я. — Это тебе.

— Мне? — спросила она.

— Тебе. Ищешь помещение. По объявлениям. Но лучше ходишь ногами по району. Гаражи, бывшие мастерские, склады при магазинах, подвалы с отдельным входом. Смотришь своими глазами, спрашиваешь у людей, записываешь адреса.

Она подняла голову от телефона, и я увидел, что она поняла размер задачи раньше, чем я успел договорить.

Ксюша выпрямилась.

— А деньги? — спросила она.

— Деньги есть, — сказал я.

— Много?

— На аренду хватит.

Мы достаточно зарабатывали чтобы позволить себе такое помещение, но… придется туго. Когда пет-пункт станет клиникой, дела пойдут еще бодрее. Сможем брать сложных пациентов. А за сложность и доплата выше.

— Завтра начну, — сказала Ксюша. — С Тупиковой пойду, там за гаражами есть…

— Вот завтра и расскажешь, — сказал я.

Она замолчала и полезла записывать в телефон.

Аренда нежилого в нашем районе, от тридцати до пятидесяти в месяц, охрана своя, значит, замки и решётки, ещё разово тысяч сто. Полгода такой жизни чек закрывает целиком, и остаётся запас на то, чего я пока не предвижу.

Тратить его на машину я передумал.

— Второй вопрос, — сказал я. — Зов. Тут решать нечего, тут только сложить, что есть.

Я стал считать по пальцам, потому что иначе они путались.

— Тихон. Хранитель Романа, ушёл из дома ночью, вернулся через четыре дня. Мшистый. Ушёл с окраины, нашли в кустах на пустыре. Ласка. Пришла к нам в субботу ночью, поскребла лапой в стекло. Из троих дошла она одна.

— И все трое со стёртыми когтями, — сказала Смолина.

— Все трое. И у всех троих в памяти одно и то же пустое место, не узнают своих хозяев.

— Свет, — напомнил Петрович.

— Свет гас дважды, — сказал я. — Зверь пришёл один раз. Связи между ними нет.

— То есть версии у нас нет, — подытожил Денисов.

— Именно, — сказал я.

Смолина подняла руку, и тут же её опустила.

— А посмотреть в неё можно? — спросила она. — Вы говорили, он умеет смотреть в память.

Все посмотрели на стол.

Вэллор лежал, положив морду на лапы, глаза у него были прикрыты.

«Я уже посмотрел».

— Когда? — спросил я вслух.

«Пока вы тут разговаривали. Она же через две стены. Мне не надо вставать».

— И что там? — спросил я.

«Там не блок. Скорее туман».

Он помолчал.

«В тумане то же, что у первого. Тепло снизу. Гул. Голоса сверху. Слов нет».

Я повторил это вслух, слово в слово, и увидел, как Люба записывает за мной в журнал, шевеля губами.

— Значит, ничего нового, — сказал я. — Закрываю совет. Ищем помещение, за зовом наблюдаем и все записываем, четверг готовим по списку. На сегодня всё.

Вэллор поднялся, спрыгнул со стола и пошёл обратно, Люба смотрела ему вслед, пока он не свернул в кладовку.

— Я ему завтра принесу чего-нибудь, — сказала она.

Фальшстену я закрыл сам, проверил короб и вернулся в холл, где уже разбирали куртки. Денисов ушёл последним. На Смолину он за весь вечер не посмотрел ни разу.

Понедельник начался обычно, с очереди, которая стоит у двери до открытия.

Люба приняла девять звонков за первый час. Смолина работала в первой, я во второй, между нами ходила Ксюша с карточками и один раз чуть не уронила стопку. Кот Геннадия Палыча приехал по записи с отитом. Промывку под седацией мы делали под рассказ хозяина об истории болезни с самого начала, включая период до кота.

После обеда я вышел в холл и объявил:

— Грелени готовы. Сегодня отдаём.

— Ото! — обрадовалась Люба. — Сегодня?

— Сегодня. Саня, две переноски.

Рогалик и Плюшка вышли из карантина в воскресенье, Макарыч подписал бумаги в понедельник с утра, на столе у Любы они лежали уже подшитые, с печатью и с двумя фотографиями. Через дорогу мы шли впятером, считая зверей. Саня нёс обе переноски, я шёл рядом и придерживал дверь.

В кафе домывали полы. Восемь столиков, новые шторы, на подоконниках горшки с чем-то живучим. Меловая доска у входа исписана Олесиным почерком.

Олеся встретила нас на пороге, вытирая руки о фартук, и от волнения уронила ложки. Она подняла их, унесла, вернулась, поправила и без того ровную скатерть и посмотрела на переноски.

Марина стояла у дальней стены, скрестив руки. Она сама разрешила всё это и теперь смотрела, во что ввязалась.

— Ставьте у окна, — распорядилась Олеся. — Нет. У батареи. Нет, всё-таки у окна.

— Определись, — попросил Саня.

— У окна! — сказала она. — Пускай освоятся немного, а потом отнесем их на место.

Я подошёл к ней, пока Саня возился с замками.

— Слушай сюда, — сказал я негромко. — У тебя отличная идея. Она будет работать.

Олеся посмотрела на меня.

— А если они не… — начала она.

— Они выйдут, обнюхают зал и лягут. Они этим занимаются круглосуточно.

Грелени вышли. Рогалик выбрался первым, постоял, поводил носом и полез на подоконник, где солнце. Плюшка выкатилась следом, обошла зал по кругу, никого не удостоив вниманием, и легла под батарею, на то самое место, куда Олеся хотела поставить переноску.

— Я же говорила, — сказала Олеся.

— Ты говорила «у окна».

— Я говорила и то и то.

Дальше мы просто стояли и смотрели, потому что ничего другого нам не оставалось. Рогалик на подоконнике улёгся так, что занял ровно ту полосу солнца, которая туда доставала, и через минуту начал издавать звук, ради которого их и держат, низкий, ровный, на грани слышимости, от него у человека расходятся плечи.

Первая посетительница села за столик у окна минут через десять. Ещё через минуту она пересела за соседний, поближе к подоконнику, поставила чашку и осторожно погладила Рогалика. Он перекатился на бок. Женщина просидела так, не шевелясь, пока её кофе не остыл.

Марина смотрела на неё. Потом посмотрела на кассу. Потом опять на неё.

— Чаю? — спросила Олеся.

— Не могу, у меня там приём, я и так на полчаса сбежал.

— Да я быстро налью.

— Олесь.

— Ладно-ладно, — поднял руки вверх Олеся. — Как скажешь.

С крыльца клиники я обернулся и постоял.

У кафе двое официантов вешали на стекло объявление. Они держали его вдвоём, спорили, поворачивали то одним краем вверх, то другим, и в итоге прилепили слегка наискось. Буквы были написаны от руки, неровно, и с той стороны улицы читалось: «У Марины» — теперь пет-кафе. Приходите провести время с успокаивающими петами.

— Они вернутся? — спросила Нюша, когда я вошёл.

— Нет. Они теперь работают напротив, — сказал я.

Свинка подумала.

— На той стороне улицы? — спросила она.

— На той, — ответил я.

— Значит, это филиал, — заключила Нюша и ушла в проход.

Вечером дежурил Денисов. Смолина ушла в шесть, я тоже. До дома я шёл пешком, потому что впервые за неделю у меня было время.

Во вторник смену вела Смолина.

Денисов отдыхал после ночи, и без него в клинике стало ощутимо тише. Зова не было уже сутки, ласка ела, ходила по боксу, ложилась под лампу и вставала сама. Люба набирала владельца каждый час и каждый час записывала в журнал результат. К вечеру вторника в графе одиннадцать раз подряд стояло одно и то же слово, не отвечает. Между девятым и десятым разом она нашла в базе второй телефон, рабочий, и по нему ей сообщили, что такой сотрудник уволился весной.

Ласка за сутки улучшила поведение больше, чем за двое до этого. Она вставала на звук открываемой двери, поворачивала голову и провожала человека взглядом до конца бокса, глаза теперь останавливались на предметах. Я весь день смотрел за работой Смолиной.

Не потому, что собирался что-то найти. Так я смотрю за любым врачом в своей клинике, назначения, карты, руки. Как она держит зверя, что пишет в графе рекомендаций.

Я ничего не нашел. Ровные назначения, аккуратные карты, три звонка владельцам с напоминанием о контроле. В обед она сидела на подоконнике с телефоном и ела бутерброд, телефон она положила экраном вниз, это было единственное, за что теоретически можно было зацепиться, если очень хотеть.

Разговор с Денисовым я держал при себе.

После обеда взялись за четверг. Готовиться к проверке, это вспоминать за три дня всё, что откладывал три недели.

Список висел у Любы над стойкой со среды, по нему шли сверху вниз. Журналы, хранение, маркировка, холодильник, сроки.

Люба переписывала третий журнал начисто, потому что в нём была помарка за август, вычёркивать она наотрез отказалась. Саня клеил этикетки на всё подряд и дважды приклеил не туда. Ксюша перебирала холодильник, выкладывая на стол упаковки с истекающим сроком.

— Михаил Алексеич, — позвала она. — Я вчера два места посмотрела.

— И?

— Оба не то, — она вылезла с коробкой в руках. — Гараж за домом двенадцать, отдельный въезд, но там окон вообще нет, это бетонная коробка. А второй, это подвал под магазином, там и окно есть, и вход свой, только хозяин уже на третьем вопросе начал спрашивать, что я туда поставлю и почему не в аренду через объявление.

— Что ответила? — спросил я.

— Что посоветуюсь, — сказала она.

— Правильно. Смотри дальше.

— Я сегодня после смены ещё два адреса обойду.

Петрович стоял у стойки и слушал всё это со скепсисом, который у него написан на лице.

— Списки, — сказал он. — Этикетки. Вы актом собрались от неё отбиваться?

— И актом тоже, — сказал я.

— Михаил Алексеевич, вам её не бумагой прижимать надо. У неё бумага своя, и она в ней сильнее.

— У нас есть кому прижать, — вмешался Саня. — Гольдман сказал, что в четверг будет шоу.

— Кто такой Гольдман, я знаю, — отозвался Петрович. — Быка его видел, бык хороший. Только бык от акта не прикроет.

— Да вы его просто не знаете, — сказал Саня.

— Не знаю. И знать не обязан.

Он ушёл в лабораторию, а Саня посмотрел ему вслед и пожал плечами. Нервничали все, проявлялось это по-разному. Феликс за день трижды проверил замки на всех дверях и один раз потребовал доложить, где ключ от шкафа с препаратами, хотя ключ висел там же, где всегда. К вечеру Саня переклеил этикетки в третий раз. Люба два часа гоняла по стойке одну и ту же стопку карт, перекладывая её с места на место.

— Михаил Алексеевич, — сказала Нюша, подойдя ко мне в коридоре. — А мне в четверг в какой роли?

— В той же, — сказал я.

— Точно? — спросила она.

— Обычная свинка. Хрюкаешь, ешь, спишь.

— Я помню, — вздохнула она. — Я просто уточняю.

Вечером Смолина забрала сумку и остановилась у стойки.

— Кто дежурит ночью? — спросила она.

— Я, — сказал я.

Она поставила сумку обратно на стойку.

— Михаил Алексеевич. Правило про ночь после дежурства кто вводил?

— Я.

— И? — спросила она.

— И утром я его применю. Сдам смену и уеду спать до обеда.

— Я проверю, — сказала Смолина.

— Проверяйте, — сказал я.

Она посмотрела на меня ещё мгновение, взяла сумку и ушла, следом ушли остальные, в холле остался гореть один свет над стойкой.

* * *

Дежурство я начал с того, что заварил себе чай и поставил кружку на стойку. Журнал лежал открытый. Я притушил везде свет, кроме лампы над стойкой.

— Довожу до сведения, — объявил Феликс с антресоли. — Старшим по холлу на ночь назначаюсь я.

— Не возражаю, — сказал я.

— Вы будете вторым.

— Договорились.

Он перелетел на стойку, прошёлся по ней от края до края, проверил, что на ней лежит, и вернулся обратно. Телефон зазвонил, когда я дописывал первую строчку.

— Горай, — сказал Артур вместо приветствия.

— Слышу, — ответил я.

— Не спишь?

— Дежурю.

— Тогда коротко. — В трубке было слышно, как у него там что-то падает и кто-то смеётся. — Мне нужно к тебе приехать. Дело срочное, по телефону не пойдёт.

— Когда?

— Завтра.

— Днём приём, — сказал я. — Приезжай вечером, после закрытия. Тогда никого не будет, и я весь твой.

— Вечером так вечером. Я буду не один.