Глава 14

— Знакомы, — сказал я. — Давно.

— Давно, — подтвердил Сенклер. — Я слежу за вашими успехами, Михаил.

На этом он остановился. Откуда знакомы, он не уточнил. Каким именно образом человек в его положении следит за успехами человека в моём, он объяснять не стал. Он смотрел на меня столько, чтобы я понял, что продолжения при третьем не будет. Получается, мы играли в одну игру.

Про долг он не сказал, это стоило отдельного внимания. Значит, при Гольдмане ему эта тема была неудобна.

Рубашка на нём после четырёх этапов у плиты оставалась белой, руки я разглядел как следует, потому что он держал их перед собой. Ногти острижены под корень, без заусенцев, а на левой кисти поперёк идёт старый рубец от ожога.

Мозоль от ножа на среднем пальце правой. Такие руки бывают у тех, кто режет каждый день по многу лет, и у тех, кто считает деньги, а у него получалось и то и другое. При этом глаза работали отдельно от лица, лицо было приветливым.

— Я недоволен, — сказал Сенклер. — Восьмой сезон подряд я был уверен в собственных силах, и это единственный вечер, ради которого я снимаю пиджак. И вот я стою здесь, а тарелку, которую передавали по залу с одной вилкой, приготовил не я.

— Вы прекрасно готовите, — вставил Гольдман.

— Я знаю, что я прекрасно готовлю, Давид Маркович, — сказал он.

Зал за его спиной делал вид, что занят собой. У ближних столов разговоры стихли ещё тогда, когда он отошёл от своего места, и теперь человек тридцать стояли к нам вполоборота, держа на весу бокалы. Смотрели они мимо меня, на Сенклера, который с кем-то разговаривал, и по лицам выходило, что видят они такое нечасто.

— Речной Мохнач, — Сенклер повернулся ко мне. — Как вам удалось сделать мясо таким нежным?

Гольдман рядом со мной излучал дружелюбие с такой силой, что я посмотрел на него. За полтора месяца знакомства я не видел, чтобы он так широко улыбался даже при собственной жене.

— У меня он выходит верёвкой на вкус, — продолжал Сенклер. — Всегда. Я пробовал семь способов. Долгое томление, короткое, молоко, вино, отбивание, два маринада на ночь. Верёвка и всё тут. А ваш кусок был чуть ли не произведением кулинарного искусства.

Я открыл рот, чтобы ответить.

— А давайте вместе приготовим! — объявил Гольдман, и мы с Сенклером оба повернулись к нему. — У меня! На следующих выходных! — он развёл руками, и в этом жесте было столько радушия, что я сам едва не поверил. — Ричард, у меня дом, кухня на двенадцать человек, и я столько лет зову вас в гости. Михаил Алексеевич готовит, вы смотрите, я мешаю всем чем можно под руку. И все выдают секреты.

Я закрыл рот. Он играл грубо, в открытую, и меня в этой игре только что подняли с доски и не спрашивая переставили на другую клетку. Спорить при Сенклере означало показать ему, что мы с Гольдманом договорились не обо всём.

Сенклер помолчал, перевёл взгляд с Гольдмана на меня и на мне задержался дольше.

— Следующие выходные, — произнёс он.

— Отлично, — Гольдман хлопнул в ладоши. — Валерия составит меню.

— Меню составлю я сам, — Сенклер пошёл к своему столу.

Он не обернулся. По дороге с ним попытались заговорить трое, всем троим он кивнул, не останавливаясь. Мне оставалось смотреть ему в спину. Он согласился на чужой дом в чужие выходные, подумав ровно столько, чтобы согласие не вышло поспешным. Гольдмана он ни разу не назвал по имени, только по имени-отчеству, что в этом зале, где все друг другу Ричард и Давид, означало расстояние, которое держат нарочно.

— Он за семь сезонов ни разу ни к кому не подходил первым, — Валерия рядом наклонилась к Олесе, но её шёпот было слышно метров на пять. — Ни разу. К нему все сами подходят.

Мы с Гольдманом остались вдвоём на полшага позади, и я успел набрать воздуха, чтобы начать разговор, ради которого приехал.

Щёлкнул микрофон.

— Команды! — позвал ведущий. — Команды на середину зала, прошу вас!

— Потом, — сказал Гольдман. — Идёмте, а то у него терпение кончится и он объявит нас без нас.

Середину зала освободили от столов, приборы с потолка свели в одну точку. Экран на стене показывал крупную шестёрку, под этим светом мне стало неуютно, я привык держать лампу над столом сам.

Мне досталось второе место слева, оттуда открывался вид, которого из-за столов не бывает. Зал с середины распадался на кучки, стояли они не случайно, по три-четыре человека, лицом друг к другу, спиной к остальным, и границы между ними держались твёрже, чем между столами во время этапов. Гильдийцы стояли с Гильдийцами, а коллекционеры держались отдельным островом у окна. Женщина в зелёном была одна, к ней подходили.

Ведущий говорил долго и с явным удовольствием. Он вспомнил все семь сезонов, отдельно речного мохнача, посочувствовал судьям, а заодно и тем, кто в этом году остался у стен. Судьи по очереди пожали нам руки, и тот, который просил вилку, задержал мою руку и сказал, что готов повторить сказанное письменно.

— И, разумеется, приз! — продолжал ведущий. — Чек на пятьсот тысяч рублей, на предъявителя!

Зал зааплодировал.

Чек мне отдали в руки. Я посмотрел на него внимательнее, чем это выглядело со стороны, потому что чек на предъявителя означает, что его можно отдать кому угодно, и никто потом не спросит, кому именно.

Бумага была плотная, с водяным знаком по краю, сумма стояла прописью, выведенная от руки чернилами.

— И статуэтки победителям! Одна на пару! — сказал ведущий.

Статуэтки оказались тяжёлые. Бронзовый мохнач на деревянной подставке, зверь стоял на задних лапах и держал в передних что-то среднее между ложкой и веслом. Олеся взяла свою и оставила в руке, не зная, куда девать, потому что сумка висела у неё на плече и мешала. Валерия молча сняла с неё сумку и повесила себе.

У четвёртого стола Сенклер аплодировал без спешки, глядя мимо ведущего и мимо экрана.

— Банкет, господа! — объявил ведущий. — Прошу к столам, столы сдвигаем, сегодня мы едим то, что приготовили сами!

Есть то, что приготовили восемь команд, оказалось затеей на два часа. Столы сдвинули в две длинные линии, вино носили официанты в белом, и зал, который весь вечер работал, теперь отдыхал и шумел.

Ели без всякой системы. Тарелки шли по рукам, человек, проигравший полчаса назад, накладывал себе с блюда победителя и тут же обсуждал с соседом, что туда положили. Один из судей снял пиджак и доедал стоя.

Двое из вылетевших первыми спорили у окна на повышенных тонах, и предметом спора была не еда.

Я поймал себя на том, что считаю выходы. Две двери и лифт, за портьерой ещё лестница, окна глухие. Привычка осталась от той жизни, где в зале на четыре сотни человек всегда найдётся один, которому станет плохо, и вопрос только в том, за сколько секунд ты до него дойдёшь.

Олеся с Валерией сели у края. Минут через десять Олеся показывала, как держать нож, чтобы лук не ел глаза, Валерия записывала в телефон, шевеля губами. Ещё через десять минут к ним подсела женщина из команды, вылетевшей на втором этапе.

Мы с Гольдманом отошли к окну. За всё время знакомства у нас с ним сложилось то, чему я так и не подобрал названия. Он приезжал, когда его не звали, с тем, что было нужно, и ни разу не выставил счёт. Люди так себя не ведут, если не собирают долги чем-нибудь помимо денег. Я понимал это с первого дня и продолжал брать, потому что каждый раз выбирал между его помощью и отсутствием всякой.

— Рассказывайте, — сказал я. — Зачем вам Сенклер и зачем я у вас дома вместе с ним.

— Вы всё поймёте на встрече, — он смотрел в стекло.

— Давид Маркович.

— Михаил Алексеевич, — он взял с подноса бокал. — Я вам не скажу. И это не игра в секреты, это расчёт. Мне нужна ваша реакция в тот момент, когда прозвучит то, что прозвучит. Настоящая. Если вы придёте подготовленным, вы и сыграете подготовленного, и он это увидит, потому что видит всё. Этот человек читает людей быстрее, чем вы читаете зверя.

— Я люблю приходить готовым, — ответил я.

— Знаю, — сказал он. — Поэтому и говорю вам заранее, что не скажу.

За нашими спинами кто-то уронил вилку, её тут же подняли.

— Что у вас с ним, кроме денег? — спросил Гольдман.

— А вот это уже мои карты, — сказал я. — Вы мне своих не раскрываете.

— Справедливо, — ответил он. — Но я же не говорю, что это навсегда.

— Я тоже.

— Вы, должно быть, знаете, как его называют, — он покрутил бокал в пальцах.

— Чингиз, — сказал я.

Этого ему хватило, я видел. Прозвище я услышал в первый же месяц, ещё до открытия, мне его назвали не для красоты. Человеку, который берёт дань со всех, кто оказался на его пути, и не трогает тех, кто платит, прозвище подобрали точное.

— Значит, вы понимаете меня достаточно, — кивнул Гольдман. — Больше я вам сегодня ничего не скажу.

— Я вам тоже, — ответил я.

— Значит, мы сошлись, — он поставил бокал на подоконник.

Договор, в котором ни одна сторона не знает, на что подписалась, меня устраивал, потому что второй вариант назывался четвергом без единого хода.

По тому, как он развернулся, стало ясно, что вечер он считает законченным и сейчас начнёт прощаться. Вот здесь я и остановился.

Просить я разучился. Гордость ни при чём, просто в той жизни просить было не у кого, там всё решала должность с выслугой и подпись в углу. Здесь за весь год я никого не попросил в открытую, включая тех, кто предлагал сам. Я одалживал у Сенклера, но это была сделка.

А сейчас у меня в стационаре лежал чужой зверь без бумаги о поступлении, в среду у него кончался карантин, и в четверг ко мне ехала женщина с тремя документами в папке.

— Давид Маркович, — сказал я. — У меня к вам просьба.

Гольдман повернулся обратно.

— Слушаю, — голос у него изменился.

— В четверг ко мне едет надзор. Внеплановая выездная. За ней стоит владелец зверя, которого я держу, жалобу он подал через юриста. А я собственно хочу расширить свою лицензию с пет-пункта до клиники.

Гольдман начал улыбаться где-то на середине этой фразы.

— Я уж думал, вы не попросите, — признался он.

— Я долго думал, — сказал я.

— Это я заметил, — он отпил из бокала. — Михаил Алексеевич, послушайте меня внимательно, потому что я скажу вещь, которую говорю редко. Мой долг вам приберегите для случая, который его стоит. Для настоящего. Проверяющая женщина из надзора, это не тот случай. Это даже не одолжение, а скорее телефонный звонок и десять минут моего времени.

Что-то во мне при этом встало на место. Я попросил человека о помощи, назвав вещи своими именами, и в ответ услышал, что это мелочь.

— Мне бы хватило и телефонного звонка, — сказал я.

— Вам не хватит, — он смотрел на отражение зала. — Когда? В четверг?

— В четверг, — повторил я.

— Отлично, — Гольдман допил и поставил бокал. — Значит, в четверг будет шоу.

— Какое шоу? — спросил я.

— Приличное, — сказал он. — Не вздумайте взять себе выходной на этот день.

— При всем желании не смог бы.

Я решил, что уточнять не буду. До четверга я успею придумать, чего именно ждать, а на большее меня всё равно не хватит.

— И одно условие, — добавил Гольдман. — В следующие выходные вы у меня как штык. Ничего не планируйте, дежурств, приёмов, и срочных вызовов. Подробности скажу позже.

— Вы же завтра улетаете. На три недели.

— Улетал, — сказал Гольдман. — После Сенклера обстоятельства поменялись.

Спорить я не стал.

— Хорошо, — сказал я.

— Мальчики! — позвала Валерия от стола. — Вы там до утра стоять будете?

Олеся помахала нам статуэткой. Прощались мы в холле, у лифта, и там же чуть не поссорились, я достал чек и предложил разделить.

— Нет, — отрезал Гольдман.

— Давид Маркович, это командный приз, — сказал я. — Нас четверо.

— Нас двое, и мы оба здесь ради вот этого, — он поднял статуэтку. — У меня дома стоит полка. Четвёртый год я хожу туда за первым местом, и сегодня оно у меня есть. Деньги забирайте.

— Деточка, — Валерия сказала это Олесе, глядя на меня, — вы посмотрите на них. Они сейчас будут пихать друг другу бумажку, как на свадьбе.

— Валерия Иосифовна, мы правда не можем, — сказала Олеся.

— Можете, — ответила Валерия. — Вы всё сделали, а мы просто постояли рядом, и порезали овощи.

— Вы соус варили, — попыталась возразить Олеся.

— Я варила соус, который мне велели уварить вдвое, и я до сих пор не понимаю, зачем вдвое, но он был прекрасен, — Валерия взяла её за плечи. — Забирайте деньги, и через неделю приезжайте ко мне готовить, и это не обсуждается.

Сопротивлялись мы недолго. Напор у них был семейный, наработанный и шёл с двух сторон сразу. Чек я сложил вдвое и убрал во внутренний карман.

Валерия расцеловала Олесю в обе щеки, а подумав, расцеловала и меня. Гольдман на это сказал, что вот теперь мы точно родственники.

Ночью мосты свободны и светофоры работают на нас, так что дорога от Гольдмана до нашей окраины занимает вдвое меньше, чем днём.

В такси Олеся не замолкала. Она пересказала мне вечер от начала до конца, хотя я весь вечер стоял рядом. Жюри у неё жевало салат и переглядывалось, а Валерия уронила ложку в соус. Тарелка уходила по рукам, а женщина в зелёном шла к нам через весь зал, и лицо у неё было отдельной историей. Статуэтку она держала на коленях и поворачивала то одним боком, то другим.

Я слушал и кивал в нужных местах, а думал при этом о другом. Четыре дня до четверга и три до среды, когда у Мшистого кончается карантин. Завтра вечером совет, на котором придётся выложить на стол всё, что есть по двери в конце коридора, и я до сих пор не решил, в каком порядке выкладывать.

— Миш, — начала она вдруг. — А давай деньги на машину отложим.

— Давай, — сказал я.

— Не все, конечно, — она повернула статуэтку. — Половину. Вторую на клинику, вам же оборудование надо.

Я посмотрел в окно на пустую набережную и посчитал.

— Давай так, — сказал я. — Мы эти деньги не откладываем. Я добавлю сколько надо, и мы покупаем сразу нормальную машину. Слишком старая, через полгода встанет где-нибудь на мосту. А на оборудование деньги заработаю ещё. Там их всегда будет не хватать.

— Ты серьёзно? — выдохнула она.

— Я серьёзно.

Она замолчала. Мы долго с ней говорили про машину словом «накопим», а сейчас в этой фразе впервые стояло слово «купим», мы оба услышали это одновременно. Потом она повернулась и поцеловала меня.

— За что? — спросил я.

— Это было лучшее свидание в моей жизни.

— Это был кулинарный поединок.

— Это было лучшее свидание в моей жизни, — повторила Олеся. — Я потрясающе провела время. Спасибо тебе.

— Не за что.

— Дома поблагодарю как следует, — лукаво произнесла она. — Если ты понимаешь о чем я.

Так лукаво, что таксист стал ещё внимательнее следить за дорогой

Уже через десять минут мы стояли на лестничной клетке перед нашей квартирой.

Дверь я открывал осторожно, потому что помнил, как она выглядела, когда я её закрывал. В прихожей был порядок, штора лежала на диване, сложенная вчетверо, углы к углам, аккуратнее, чем сложил бы я. Карниз был прислонён к стене в углу, за вешалкой, где он никому не мешал.

Белая горка штукатурки с пола исчезла, и на её месте осталось чистое пятно, вытертое чем-то влажным. На кухне в сушилке стояла вымытая миска.

По следам выходило, что работали они долго. На обоях у окна осталась полоса от когтей, идущая снизу вверх на высоту метра, рядом с ней вторая, короче и глубже. Пятно на полу вытирали тряпкой, которая висит на кране в ванной, а теперь висела на батарее, куда её, похоже, забросили с разбега.

Как они это делали, я представлял себе плохо. Результат был налицо, а процесс, судя по полосе на обоях, включал складывание шторы вчетверо силами зверя без рук. Посреди прихожей сидел Шторм и смотрел на нас с видом исполнителя, который ждёт, когда его заметят.

— Я собирался запереть их всех на кухне до утра, — сказал я. — В воспитательных целях.

— А теперь? — спросила Олеся, снимая туфли.

— А теперь вроде и не за что.

— Ну во-о-о-от, — протянула Олеся. — Значит моя благодарность тебе откладывается.

Со шкафа послышалось движение.

— О, — произнёс Феликс.

Я поднял голову, комендант сидел на своём месте, свесив одну лапу, и смотрел на нас с интересом натуралиста. За сутки в чужой квартире он успел выбрать себе точку, с которой просматривается прихожая с коридором и кусок кухни. Я бы выбрал ту же.

— Так вы желаете перейти к спариванию, — объявил он. Комендант всё понял.

— Феликс, — Олеся застыла с туфлей в руке.

— Не будем мешать, — он снялся со шкафа. — Отходим, товарищи!

— Феликс, никто никуда не отходит, — сказал я.

— Мы провинились, — он приземлился на спинку стула. — Провинность искупается трудом и своевременным отходом. Паскаль!

Из-под вешалки выполз Паскаль, всем своим видом показывая, что его подняли с места, где ему было хорошо.

— Чего? — спросил он.

— Отход на кухню, — Феликс смотрел на Шторма. — Забираем личный состав.

Личный состав сидел посреди прихожей и никуда отходить не собирался. Феликс зашёл справа и погнал его крылом, Паскаль зашёл слева и подталкивал носом, они вдвоем довели вольтового леопарда до кухонной двери за четыре приёма, с двумя остановками. Шторм не сопротивлялся. Он шёл боком, оборачивался на нас через раз, и по коридору за ним тянулись короткие искры.

— Спокойной ночи, — пожелал Феликс уже из дверей.

Кухонная дверь закрылась, и с той стороны щёлкнул выключатель. Олеся поставила статуэтку на полку, рядом с коробкой ключей, и повернулась ко мне.

— Ну всё. Теперь ты мой.

Утром такси было другое, с другим водителем, и ехал он хуже.

Две переноски стояли на сиденье рядом со мной, сетками в мою сторону. В левой сидел Феликс, в правой Паскаль, и до сих пор мне не сказали ни слова.

Дорога в воскресенье пустая, водитель этим пользовался, он ехал по левой, перестраиваясь без поворотника, и поздно тормозил, так что на каждом торможении переноски съезжали вперёд на полпальца, а я их придерживал ладонью. Машина прошла первую кочку, сетка в левой переноске дрогнула.

Тишина.

На повороте нас качнуло, водитель добавил газу перед лежачим полицейским, вместо того чтобы сбросить. Вторая кочка вышла основательнее первой.

Тишина.

Я посмотрел на переноски.

В правой Паскаль держался за пластиковую решётку всеми четырьмя лапами и смотрел прямо перед собой, цвет на нём стоял ровный, серый, под обивку сиденья.

Но он держался.

— Кого везём? — водитель глянул в зеркало.

— Сову и хамелеона. На работу.

Водитель подумал.

— А, — сказал он.

Больше он ничего не спросил, дальше мы ехали в полной тишине, не считая радио. У клиники я выставил обе переноски на плитку и присел рядом с ними на корточки.

— Знаете, — сказал я, — это был лучший переезд в моей жизни.

— Принято, — отозвался Феликс из-за сетки.

В воскресном холле были все, кроме Смолиной, у неё выходной. Люба, стоя за стойкой с трубкой у плеча, вписывала кого-то на после обеда и одновременно показывала мне свободной рукой, что чайник горячий.

Денисов раскладывал распечатки по стойке.

Саня с Ксюшей сидели на скамейке для посетителей, оба серые, с чашками, и по ним было видно, что до дома они так и не доехали. У Сани под глазами лежала синева, у Ксюши подрагивали пальцы, когда она ставила чашку на подоконник, держались оба на том запасе, который в их возрасте кажется бесконечным.

Я открыл обе переноски.

Клиника встретила своих по-домашнему.

От двери было видно, как их разбирают по рукам. Ксюша подхватила Феликса первой, обеими руками, под грудь, и он дался, даже сложил крылья, чтобы ей было удобнее. Люба, не отрывая трубку от плеча, потрепала по голове Паскаля, он это стерпел, хотя обычно от таких вещей уходит в цвет. Без этих двоих холл выглядел пустым, я это заметил только сейчас.

Из прохода вышла Нюша. Дойдя до середины холла, она выпрямилась перед Ксюшей с Феликсом и выждала.

— Докладываю, — объявила свинка. — Ночь прошла. Происшествие одно. Зафиксировано.

— Принято, — ответил Феликс. — Молодец.

Нюша ушла обратно в проход, её оценили по заслугам, она это знала. Доклад она, судя по паузам, отрепетировала заранее. Паскаль тем временем поднялся на шкаф в два приёма.

— Позиция занята, — сообщил он.

Пуховик обошёл обе переноски, обнюхав ту, где ехал Феликс, и лёг на плед у входа.

— Рассказывайте, — я повернулся к скамейке.

Докладывала Ксюша. Она встала, отдав Феликса Сане, и заговорила по пунктам.

— Стук в стеклянную дверь, снизу, негромкий. Сначала за стеклом никого не было видно, потому что она лежала у порога. Смоляная ласка, самка. Взгляд в никуда, как у Мшистого, я специально сравнила. Когти стёрты наискось до мякоти, на трёх пальцах кровило, подушечки сбиты, между ними асфальтовый сор.

Промыли тёплой водой, сор выбрали пинцетом, антисептик без спирта, сверху сухая салфетка. Не бинтовали. Температура и дыхание записаны в журнал, дыхание было частое.

Чип считали сразу, владелец в базе есть, адрес в другом районе. Сразу не кормили, воду поставили рядом, к морде не подносили. Через час предложили маленькую порцию, поставили и отошли. Она поела. Ночью дважды пила. В боксе, лампа на дальнем краю, чтобы могла отойти.

Я слушал, не перебивая, и на каждом пункте кивал. Она замолчала и посмотрела на меня.

— Всё правильно, — сказал я. — Всё до последнего пункта. Кто отдал инструкции?

— Смолина, — кивнула Ксюша. — По телефону. Приехать не смогла.

— Правильно сделали, что ей позвонили.

— Показывать? — Саня поставил чашку на подоконник.

— Показывать, — сказал я.

В боксе горела лампа, отодвинутая к дальнему краю, ласка лежала у противоположной стенки, вытянувшись во всю длину, лапы у неё были открыты, как велела Смолина. Морду она держала повёрнутой к глухой стене, на нас не оглянулась.

Я приоткрылся.

«…темно… дорога… свет за стеклом… надо идти… темно…»

Картинки не было. Хозяина я не увидел, дома тоже, как и места, откуда она вышла. Даже страх был без предмета, ровным фоном, и внутри него по кругу шло одно, идти. Ровно то же самое, что я слышал у Мшистого, когда впервые к нему приоткрылся.

Я закрылся и стал работать руками.

Взял её на руки, чтобы прикинуть вес, она не напрягла ни одной мышцы. Здоровый зверь у чужого человека на руках либо вырывается, либо каменеет. Эта лежала, как под наркозом, с той разницей, что глаза были открыты и моргали.

Вес по её длине выходил на нижнюю границу. Шерсть тусклая, но держится, при протяжке в руке не остаётся. Зубы целые, дёсны бледноваты. Дыхание ровное.

Когти стёрты наискось, край сглажен, задиров по краю нет, и это значит, что она не рыла и не цеплялась. Она долго шла по твёрдому. Подушечки сбиты неравномерно, сильнее на передних. Складка на загривке расправляется, обезвоживание ушло за ночь. Температура в норме. Ядро ровное, второго уровня, без единого скачка, и ничего похожего на воспаление в контуре.

Всё, что я нашёл, укладывалось в двое суток дороги без еды. И ничего из этого не объясняло, зачем она вышла на эту дорогу.

— Зверь здоровый, — сказал я. — Кроме лап, с ней всё в порядке. Она не болела. Она шла.

— Долго? — Денисов стоял в дверях бокса.

— Ночь или две. По лапам похоже на две. Шла по асфальту, без остановок на рытьё, значит, шла по прямой, насколько прямая вообще возможна в городе, — я выпрямился. — И шла она к нам. Дошла до крыльца и лапой поскреблась в дверь. Первый зверь, который дошёл сам.

В холле зазвонил телефон. Люба сняла трубку, и до нас донеслось: да, работаем, до обеда, записывать?

— Саня, — сказал я. — Что было до стука?

— Ничего, — ответил он. — Вообще ничего. Свет притушили, сидели, смотрели за холлом. Пуховик лежал мордой к двери всю ночь, глаза открытые. Нюша спала. Никто к двери не шёл, я бы записал. А потом стук.

— Хозяин? — спросил я.

— По чипу владелец есть, — отозвалась от двери Люба, повесив трубку. — Я звоню с утра. Не берёт. Ни разу, восемь попыток. Буду звонить каждый час.

— Звоните, — я вернулся к ласке.

Она лежала неподвижно и смотрела в стену. За стеной находилась кладовка, а дальше начиналась та часть здания, про которую в клинике знали пятеро. Я постоял над ней, глядя в затылок, и не стал додумывать ни одного слова, потому что сам себе это запретил ещё в среду, когда объяснял правило Ксюше.

— Кирилл, — сказал я. — Позвони Геннадию Палычу. Спроси про фонари.

Денисов достал телефон и набрал, включив громкую связь. Геннадий Палыч ответил сразу и говорил долго. Смысл сводился к тому, что он теперь ложится поздно и смотрит в окно специально, раз уж такое дело, и что обе ночи, и с пятницы на субботу, и с субботы на воскресенье, фонари во дворе горели ровно. Ничего не моргало. Он бы заметил. Денисов поблагодарил и отключился.

— Записывайте, — сказал я. — Зверь пришёл. Двор не гас.

Стало тихо, Пуховик, который дошёл с нами до бокса, сел у двери и повёл ухом.

— В пятницу я сказал, что свет и зверь связаны не так, как мы думали, — продолжил я. — Теперь это не догадка. Свет сам по себе, зов сам по себе. Мы два дня искали между ними связь, и связи нет.

— То есть версия рассыпалась, — сказал Денисов.

— Версии и не было. Была догадка, и она не подтвердилась. Версии у нас нет до сих пор.

— Мы останемся, — Саня отклеился от косяка. — На разбор с Вэллором. Мы нормально, Мих, мы держимся.

Ксюша стояла, обхватив себя за локти, у неё под глазами лежали тени, которых вчера утром не было. Саня держался прямо.

— Вы не держитесь, — сказал я. — Вы кое-как стоите. Это разные вещи, и вторая заканчивается внезапно. Оба домой и спать.

— А разбор? — спросил Саня.

— Разбор вечером, — сказал я. — Когда выспитесь. Всей командой, как я обещал, по двери в конце коридора и по зову, всё, что есть на стол. Смолину я позову к вечеру, у неё сегодня выходной, и до вечера она его догуляет.

Дальше разошлись быстро. Люба вернулась за стойку к телефону, с указанием набирать владельца каждый час и записывать каждую попытку. Денисов ушёл к бумагам, потому что бумаг к четвергу требовалось больше, чем времени. Приём в воскресенье короткий, до обеда, и вели мы его вдвоём.

Саня с Ксюшей вышли вместе. Он придержал ей дверь, и они пошли к арке через двор. Люба смотрела им вслед, пока они не свернули.

Воскресный приём, это конвейер из простых вещей. Первым пришёл щенок гончей на плановую прививку, весом меньше собственного ошейника. Хозяйка держала его на руках и рассказывала, как он ест, а щенок за это время дважды попытался съесть мой стетоскоп.

Ядро у него было чистое, первого уровня, без единой шероховатости, такие приёмы я люблю за то, что они занимают мало времени и хорошо заканчиваются.

Следом принесли кота с блохами. Хозяин двадцать минут объяснял мне, что кот домашний, на улицу не ходит, и блох у него быть не может ни при каких обстоятельствах. Блохи при этом сидели у кота за ушами в количестве, которое я мог бы посчитать вслух. Я выписал обработку, объяснил, что паразит приходит в дом на подошвах.

Третьей была собака. Уши оказались запущены до того состояния, когда болит уже при прикосновении, и по хозяину было видно, что жадность тут ни при чём, собаке семнадцать лет, и он всего боится, что связано с врачами.

Я расписал схему на две недели и показал, как закапывать, заставив повторить при мне. Любу я попросил поставить контрольный приём на следующее воскресенье.

Денисов вёл вторую смотровую. Пациентов он принимал по графику, заполняя по ходу карты. Но лицо у него было хмурое, на втором пациенте я это заметил.

Мы столкнулись в коридоре между пациентами, он с картой, я тоже.

— Кирилл, — сказал я. — В чём дело?

— Ни в чём, — сказал он.

Я остановился и стал ждать.

Денисов посмотрел на дверь смотровой и только после этого на меня.

— Михаил Алексеевич, — сказал он тихо. — Мне кажется, нас сдает Смолина.

Я держал в руке карту собаки, и первое мгновение после этой фразы до меня вообще ничего не доходило. Я перебрал всё, что знал про неё, и всё это шло против его слов.

— Почему ты так решил? — спросил я.

— Потому что другого объяснения у меня нет, — сказал он. — Пахомов владелец зверя с окраины. Он не знает, как устроен надзор, что бывают внеплановые выездные, не знает кому про это писать в надзоре, чтобы его жалобу там уже ждали. Кто-то ему объяснил.

— Причин может быть масса, — я переложил карту в другую руку. — Комарова могла выйти на него сама. Это её работа, у неё в производстве наша клиника, и найти владельца зверя, которого мы держим, ей проще, чем нам. Она подняла карту, увидела чип, позвонила владельцу и объяснила ему, как писать жалобу. Никакой Смолиной для этого не нужно.

— Я думал об этом, — Денисов кивнул, соглашаясь, и не сдвинулся ни на сантиметр. — Поэтому я не пришёл к вам вчера. Я проверил.

— Что ты проверил?

Он держал карту двумя руками, ровно перед собой.

— Я свёл ночи, — проговорил Денисов. — Все, что у нас есть, с самого начала. Я не буду их сейчас перечислять, они все у меня записаны и вам покажу. Я скажу вывод.

В холле Люба положила трубку.

— Каждый раз, когда приходил зверь, её здесь не было в пет-пункте, — сказал он. — А каждый раз, когда она дежурила, зверь не приходил.

То, что он сейчас сказал, не опровергалось ничем из того, что я только что перебрал. Вот это и было хуже всего.

Из прохода на нас смотрела Нюша. Она стояла неподвижно, уши у неё были развёрнуты вперёд, и по ушам было видно, что она все слышала.

— Следующий! — позвала Люба из холла.

Денисов не двинулся с места.

— Вчера у неё были планы, — сказал он. — Её не было. И был зов.