Глава 13

Я нахмурился и внимательно на него смотрел. Гольдман прочитал весь спектр эмоций по моему взгляду. И решил пояснить свою позицию.

— Слушайте, Михаил. Я вам сегодня привёз быка, — сказал он. — Зачем он вам, я не спрашивал — меня не интересует кого вы там прячете за фоном его ядра. Пока не интересует. Денег с вас тоже не взял, снял его с работы на целый день. Нужен вам грифон, я даю грифона, нужны люди, они приезжают. Я всегда прихожу на помощь, Михаил Алексеевич, у меня это устроено просто.

Крыть было нечем, потому что всё это правда, включая быка, который сегодня восемь часов работал у меня в холле глушилкой и уехал домой на своих ногах. Я не видел в этом расчёте одного, как посмотрит на своего должника человек, которого этот должник обыграл при всём свете города.

Ладно, Покровский. Значит, разговор откладывается до конца вечера.

— Хорошо, — сказал я.

Судьи подошли к нашему столу. Первый, подцепив ложкой перец вместе с брынзой и хлебом, отправил его в рот и долго жевал, глядя в потолок. Второй попробовал следом и тоже ушёл взглядом куда-то поверх голов. Третий, доев последним, положил прибор на край тарелки и вытер губы салфеткой.

Потом все трое молча посмотрели друг на друга.

— Семь сезонов подряд он выигрывает, — проговорил Гольдман. — Семь. Его надо обыграть.

Его желание понятно и объяснимо. Но оно далеко не цель нашего пересечения с Сенклером.

* * *

Саня открыл дверь.

На пороге, вжавшись в угол между косяком и стеной, вытянулся длинный чёрный зверь с белым пятном под горлом. Он лежал на боку и передней лапой всё ещё скрёб по порогу, хотя двери перед ним уже не было.

— Ласка, — выдохнул Саня. — Смоляная.

Он присел, взял её обеими руками, как учили, под грудь и под таз. Зверь не сопротивлялся и вообще никак не отозвался, только не переставал двигать лапой, пока Саня не прижал ласку к себе.

— Заноси, заноси, — заторопилась Ксюша, распахивая шире дверь.

Ласку положили на стол в первой смотровой, под лампу. Ксюша включила верхний свет и наклонилась. Зверь смотрел в стену, глаза у него ни на чём не останавливались, даже на лампе и на руках. Такой взгляд Саня уже видел один раз, в ту ночь, когда с пустыря привезли Мшистого, от этого у него по спине прошёл холодок.

— Лапы смотри, — сказала Ксюша.

Когти были сточены наискось, до мякоти, на трёх пальцах мякоть кровила. Подушечки сбились в кашу, между ними набился асфальтовый сор.

Саня отступил на шаг, посмотрел на зверя целиком, а потом по частям. Грязная шерсть свалялась на боку, там, где зверь тёрся обо что-то, залысин при этом не было. Рёбра были видны, живот втянут не был.

У Мшистого тогда всё выглядело хуже, шерсть шла клоками, кости выступали от холки до крестца. Несли его на руках, потому что стоять он уже не мог. Значит, эта ходила не неделями. Дня четыре, может, пять.

Совпадали две вещи, взгляд и лапы.

Дальше Ксюша работала сама, а Саня только подавал и держал. Она налила в лоток тёплой воды и, промыв лапы, стала выбирать пинцетом сор, по одному кусочку. Антисептик взяла без спирта, сверху положила сухую салфетку. Кормить было нельзя, воду она поставила рядом, к морде подносить не стала.

— Звони Екатерине Андреевне, — велел Саня.

— А Михаилу Алексеевичу? — спросила Ксюша.

— Он у Гольдмана. Звони Смолиной, — сказал он.

Ксюша набрала номер, и Смолина ответила на четвёртом гудке.

— Слушаю.

Ксюша заговорила быстро, глотая половину окончаний, и Саня подумал, что ни один нормальный человек этого не разберёт. Но Смолина разобрала.

— Стоп, — сказала она. — Температура?

Ксюша поставила градусник и через минуту назвала цифру.

— Дыхание?

— Частое. Очень.

— Ксения, слушайте и записывайте. Чип сканером, если есть, владельца на бумагу, номер в журнал. Зверя в бокс стационара, под лампу, лампу на дальний край, чтобы он мог от неё отойти. Лапы не бинтовать. Через час предложить еду, маленькую порцию, с ладони не давать, ставить и отходить. Если через два часа не пьёт, звоните мне ещё раз. Покровскому не звонить. Доложите утром.

— Чип, бокс, лампа на дальний край, лапы не бинтовать, — повторила Ксюша по пунктам. — Через час еда маленькой порцией, не с руки. Если через два часа не пьёт, звоню вам. Утром доклад.

— Верно, — сказала Смолина. — Умница. Я не могу вырваться, но если что — звони.

И положила трубку.

Сканер нашёл чип с первого прохода. На экране появился номер, по базе нашёлся владелец с адресом в другом районе, за двумя мостами. Саня сел к журналу и вывел под датой первую запись за ночь.

Стук в дверь. Зверь у порога, смоляная ласка, самка. Состояние. Номер чипа. Владелец по базе. Писал он медленно, крупными буквами, и один раз переспросил, как правильно пишется «истощение».

Ласку перенесли в бокс. Пуховик, дойдя с ними до двери бокса, сел там и остался.

— Мне можно посмотреть? — прошептала Нюша из прохода.

— Можно, — Ксюша посторонилась. — Только тихо.

Свинка подошла и встала на задние ноги, упёршись передними в стекло. Она молча смотрела внутрь.

— Ксюх, — окликнул Саня. — А ведь её нельзя тут держать.

— Почему это? — Ксюша обернулась.

— В четверг эта приедет. А у нас в боксе второй чужой зверь с чипом, которого нам никто не привозил. Как мы объясним, откуда он взялся? Сам пришёл и постучал?

Ксюша открыла рот и закрыла. Она не знала что ответить

— Утром найдём хозяина, — решил Саня за неё. — Адрес есть. До утра пусть лежит.

Вернувшись к стойке, он дописал в журнал время окончания записи и посмотрел в бокс.

Ласка лежала на дальнем краю подстилки. Морда у неё была повёрнута к глухой стене, за которой находилась кладовка, она смотрела туда не мигая.

— Слушай, — не выдержал Саня. — Она же шла к нам. Как и все остальные. По зову.

— Ну, — отозвалась Ксюша.

— Она единственная, кто дошёл, — сказал он.

* * *

Судьи ушли к первому столу совещаться, и несколько минут весь зал делал вид, что ему всё равно. Потом микрофон щёлкнул, и ведущий начал зачитывать столы, прошедшие дальше. Наш номер он назвал третьим.

— Что? — не поняла Олеся. — Что он сказал?

— Он сказал, что мы в четвёрке, — объяснила Валерия.

— Кто? — спросила она.

— Мы, деточка. Мы в четвёрке.

Олеся посмотрела на меня, я кивнул. Четыре стола из восьми уже собирали свои вещи.

Второй этап шёл под жребий. К каждому столу выносили закрытый ящик, и что в нём, никто не знал до команды. Нам достались говядина на кости, морковь, брюква, корень петрушки, и по лицу Олеси я понял, что это хорошо. Дальше она командовала уже без раскачки.

— Мясо снимаем с кости, кость сразу в кастрюлю, у нас будет на чём варить. Корень мелко, морковь крупно. Брюкву в кипяток на две минуты, иначе она нам всё перебьёт.

— А если не в кипяток? — уточнила Валерия.

— Тогда мы подаём судьям брюкву, а всё остальное будет к ней гарниром. Валерия Иосифовна, соус должен увариться вдвое, а у вас средний огонь.

— Прибавляю, деточка.

Валерию она поставила на соус, а Гольдмана на плиту. Всё, что решает вкус, взяла себе, а мне отдала разделку.

— Тоньше, — сказала она мне через плечо. — Ещё тоньше.

— Тоньше не будет держать форму, — сказал я.

— Будет, — ответила Олеся. — Режь.

Я резал. Мясо резалось легко, и на середине работы Валерия перестала мешать в сотейнике и стала смотреть.

— Давид, — позвала она. — Ты посмотри, как он режет.

— Он хирург, — отозвался Гольдман от плиты.

Отвечать на это я не стал, потому что ответ у меня был длинный, и начинался он с того, что рука, которая много лет держала скальпель над открытым Ядром, ножом по доске работает сама, без участия головы, и мыслей в этой работе не больше, чем в ходьбе. Мысли шли отдельно и совсем про другое.

Мясо ушло на сковороду, и минуты на три работа встала. Гольдман стоял рядом со мной у края стола и вытирал руки о фартук.

— Давид Маркович, — я положил нож на доску. — Чем он вообще занимается? Я знаю только мрачную сторону медали.

А откуда я его знаю, ему вообще лучше не знать. Хотя, возможно, когда-нибудь я и расскажу.

— Деньгами, — отозвался Гольдман. — Своими и чужими. У него банк, но банк держат для отчётности, а живёт он с того, что даёт людям, которым в банке не дают. Проценты ставит такие, что человек несёт их годами. И при этом за ним не числится ни одного трупа. Ему незачем. У него платят.

— Мне ли не знать.

— Знаю, — сказал он. — Знал ещё до того, как первый раз вам позвонил.

Я повернул голову. Он смотрел на сковороду.

— Ну а как вы думали? — хмыкнул Давид Маркович. — Я не завожу дел с людьми, про которых ничего не знаю. Про вас я узнал всё, что можно узнать за деньги, и немного сверх того.

Удивляться было нечему, и я не удивился. Цепляло другое: знал он это давно, а достал ровно сегодня, к тому вечеру, когда оно ему понадобилось, и позвал меня, зная, кому я должен.

— И давно вы это держите при себе?

— Достаточно давно, чтобы позвать именно вас, — сказал он.

Гольдман сбился один раз за этап. Он перевернул на сковороде раньше команды, потому что ему показалось, что пора.

Олеся обернулась. Она молча, даже бровью не поведя, посмотрела на сковороду, потом на него и задержала взгляд.

— Извините, — сказал Давид Маркович.

Валерия уронила ложку в соус.

— Двадцать лет, — объявила она залу. — Двадцать лет и три месяца я не видела, чтобы этот человек извинялся у плиты. Деточка, я вас никуда отсюда не отпущу.

— Валерия Иосифовна, соус, — сказала Олеся.

— Да-да, — сказала она.

Тарелки собрали с запасом. Судьи прошли те же четыре стола тем же порядком, на этот раз быстрее и почти не переглядываясь. Ведущий взял микрофон, не дожидаясь, пока они дойдут до кулис.

— Финальная пара, господа! В финал выходят стол номер четыре, наш бессменный лидер, и стол номер шесть. Шестой стол, тёмные лошадки этого сезона! Прошу зал оценить.

Зал оценил, кто-то в дальнем конце свистнул, на него зашикали. Олеся взвизгнула и повисла на Валерии, та её подхватила, и они некоторое время топтались на месте, держась друг за друга. Гольдман хлопнул меня по плечу так, что я качнулся.

— Ну вот, — выдохнул он. — Теперь начинается.

Я нашёл глазами четвёртый стол.

Сенклер стоял к нам лицом. Он смотрел на меня, было понятно, что смотрит он уже не первую минуту. Расстояние между нами было метров пятнадцать, на таком расстоянии лица не читаются, но усмешку я разглядел.

Он один раз мне кивнул.

Столы сдвинули к центру, остальные шесть команд встали вдоль стен, вместе с гостями в вечернем, и от этого зал стал похож на операционную с наблюдателями на галерее.

Третий этап прошёл быстро и остался в памяти как набор движений. Финал начался, когда двое в перчатках вынесли и поставили на каждый стол по подносу, накрытому крышкой.

— Испытание финала! — голос у ведущего был счастливый. — Речной Мохнач!

Крышки сняли.

На подносе лежала тёмная тушка килограмма на три, с плотной короткой шерстью на лапах, уже разделанная и подготовленная. Олеся наклонилась над ней, потрогала пальцем, потом ещё раз, и лицо у неё стало другое.

— Господа, — продолжал ведущий, расхаживая между столами. — Господа, я обязан предупредить. За семь лет этого зверя нам подавали одиннадцать раз. Ещё никто не приготовил его сочным! Ни разу! Это мясо, которое проигрывает у всех, кто к нему прикасается. Время пошло!

У четвёртого стола уже стучали ножи. Масло на их сковороде зашипело, пока мы ещё стояли. Сенклер на тушку даже не взглянул, он следил за руками своих людей, коротко показывая пальцем, где остановиться.

— Миш, — сказала Олеся. — Я не знаю, что это.

— Да как обычное мясо сделаем, деточка, — заторопилась Валерия. — Обжарим, потушим, хуже не будет.

— Хуже будет, — возразил я.

— Похоже, проиграли, — Гольдман наклонился ко мне через стол и понизил голос. — Ничего. Тогда заканчиваем и идём знакомиться. У вас с ним общая тема, вы у него занимали, я с вами подойду. Второй способ ничем не хуже.

— Плохая идея, — отрезал я.

Подойти к Сенклеру после проигрыша означало подойти к нему в позиции снизу, и в этом качестве он меня уже знал. Мне это не давало преимуществ.

А дальше я вспомнил.

Той работе было много лет, и большая её часть прошла между госпиталем и корпоративной столовой, где варёная брокколи по вторникам считалась заботой о сотрудниках. Но регулярно отделение вытаскивали в ресторан за счёт Синдиката, и в один такой год я сидел за столом, на котором стояло это самое мясо, и оно было мягким.

Повар вышел к залу, потому что его позвали, и объяснил. Говорил он как технолог, оттого я и запомнил, волокно у Мохнача идёт плотным жгутом, внутри почти нет влаги, и любая долгая температура превращает его в верёвку.

Значит, волокно надо ломать ещё до огня. Кислота ломает. Лук отдаёт сок, уксус работает быстрее лука, вместе они делают за четверть часа то, чего не сделает ни один маринад за ночь. И короткий огонь, вдвое короче, чем на вид просит тушка.

— Так, — сказал я. — Слушайте меня.

Все трое повернулись, сомневаться в чужом рецепте было уже поздно.

— Олеся, лук. Кольцами, много, весь, что есть, — я взял нож. — Валерия Иосифовна, уксус, разбавить водой один к трём, миску побольше. Давид Маркович, чеснок и сковороду на максимум, ставить по моей команде и не раньше.

— Ты никогда в жизни не готовил, — Олеся смотрела на меня. — Ты яйцо варишь по таймеру.

— Знаю, — сказал я.

— Миш, это финал, — сказала Олеся.

— Доверься мне, — сказал я.

Она застыла. Потом взяла нож, лук пошёл кольцами сплошным потоком. Мясо я нарезал поперёк жгута, толщиной в палец, и, сложив в миску, залил разбавленным уксусом. Луком завалил доверху и перемешивал руками, пока не выступил сок. Дальше надо было ждать, а ждать в финале тяжелее всего.

Пятнадцать минут в чужой кухне идут дольше, чем в операционной, потому что в операционной они заняты работой. Я стоял над миской и думал о том, что до четверга оставалось пять дней. Карантин Мшистого кончался в среду, и ни один из двух ходов за прошедшие часы не стал лучше, чем был за столом в ординаторской.

Мясо, лежавшее передо мной, я знал наизусть, потому что однажды при мне его разобрал по волокну чужой человек, которому это было интересно. То, что ждало меня в четверг, я знал не хуже и всё равно не понимал, что с ним делать.

— Михаил, — Валерия тронула меня за локоть. — Оно уже плавает.

— Пусть плавает, — я даже не обернулся. — Ещё три минуты.

— Давид Маркович, ставьте, — сказал я, когда три минуты вышли.

Сковорода пошла на огонь пустая. Валерия открыла рот, чтобы сказать про масло, и закрыла.

На пятнадцатой минуте я отжал мясо от лука и выложил на раскалённое. Зашипело так, что у соседнего стола обернулись. Я считал про себя, ровно и не спеша, как считаю пульс.

— Рано, — забеспокоилась Валерия. — Михаил, оно ещё сырое внутри, вы посмотрите.

— Ещё немного, — я не прерывал счёт.

— Оно же кровит! — сказала Валерия.

Счёт в моей голове кончился, я снял с огня, не дав ей договорить. Чеснок я бросил в сковороду последним, на остаточное тепло, и его запах поднялся над столом и пошёл в зал.

— Минута, господа! — напомнил ведущий. — Минута!

Олеся выложила мясо на тарелку с тем, что успела сделать к нему, и вытерла край полотенцем.

У стены перестали разговаривать. Двое из выбывших, стоявшие ближе всех, повернули головы в нашу сторону и уже не отворачивались.

— Стоп! — сказал ведущий.

Я поставил тарелку на край стола.

Судьи пошли к четвёртому столу первыми. Там всё давно было готово.

Потом они перешли к нам.

Первый подцепил кусок и положил в рот. Секунды две он его просто держал, а когда стал жевать, посмотрел вниз, на тарелку. Второй попробовал следом и повернулся к третьему.

Третий взял кусок пальцами, а отправив его в рот, закрыл глаза.

— Язык проглотить можно, — сообщил он в пространство.

Дальше случилось то, чего в регламенте наверняка не было. Первый взял тарелку и понёс её в зал. Там от неё отрезали и передали дальше, люди в вечернем ели с неё по очереди, из рук в руки, молча.

Женщина в зелёном с третьего стола прожевала свой кусок и пошла к нам через весь зал, никого не обходя, потому что перед ней расступались.

— Кто? — спросила она.

— Она, — я показал на Олесю.

— Она резала лук, — вмешалась Валерия. — А командовал он.

Женщина обстоятельно меня осмотрела.

— Вы повар? — спросила она.

— Ветеринар, — сказал я.

— Где? — спросила она.

Я назвал район. По её лицу прошло то, что бывает у людей из центра, когда им называют окраину, скрывать это она не стала.

— У меня два серых грифона, — сказала она. — Их ведёт человек из госпиталя, и я плачу ему столько, что вслух неловко произносить эту цифру. У старшего второй год мокнет мозоль на плюсне. Сходит и возвращается.

— Насест деревянный? — спросил я.

— Металлический, — сказала она. — Мне объяснили, что так гигиеничнее.

— Вам объяснили правду, — сказал я. — Гигиеничнее.

Я прикинул вес взрослого серого и диаметр трубы, на которую такой зверь садится спать.

— Мозоль у вас не заживёт, пока он стоит на металле, — сказал я. — Труба всю ночь забирает тепло из лапы, кожа в этом месте не восстанавливается, и мазь тут ничего не решает. Оберните в два слоя жгутом, сверху плотная ткань, и меняйте её раз в неделю. Через месяц сами посмотрите.

Женщина какое-то время молчала.

— Второй год, — проговорила она. — Второй год, и мне никто этого не сказал.

— Вам говорили про гигиену, — сказал я.

— У вас есть карточка?

С собой карточки у меня не было.

— Я напишу, — сказала Олеся и записала телефон на салфетке, потому что ничего другого под рукой не нашлось.

Женщина сложила салфетку и убрала в сумочку. Через два стола от неё человек, который держит две площадки и часть третьей, поймал мой взгляд и коротко кивнул, ничего при этом не говоря.

Сенклер взял последним и подошёл сам. Он отрезал маленький кусок и стал жевать, глядя в потолок.

Потом он медленно положил вилку на пустую тарелку и один раз кивнул.

— Победитель сезона, — объявил ведущий, и пауза у него вышла профессиональная. — Стол номер шесть!

Зал зашумел. Олеся закрыла лицо руками и заплакала, тут же засмеявшись сквозь это, Валерия обняла её и держала, приговаривая что-то, чего в общем шуме было не разобрать.

Гольдман стоял рядом со мной. Он смотрел на свою жену, на Олесю, и лицо у него было такое, какого я не видел ни разу за все наши встречи, без расчёта и тихой вежливости со свинцом внутри.

— Четвёртый год, — сказал он. — Ни одного сезона.

— Поздравляю, Давид Маркович, — сказал я.

— Это я вас поздравляю, — ответил он.

Я стоял посреди чужого праздника.

Вечер вышел хороший. Гольдман взял то, за чем звал, залу досталась история, которую тут будут рассказывать до следующего сезона, а у нас появились люди, знающие, куда звонить если их петам станет плохо.

Заплачено за это было одним. В игру, где правил мне никто не объяснял, я вошёл добровольно и на глазах у всего света этого города, и тот, кто меня туда завёл, с этой минуты мне ничего не должен. Ну разве что кроме того обещания, которое я с него взял. И он отдаст его. Но этот разговор, ради которого я сюда ехал, так и не начался. Завтра он улетал, поэтому сделать это мне следовало сегодня.

А тем временем через зал на нас надвигался Сенклер. Он куда-то отходил и сейчас шел не торопясь, здороваясь по пути, так что дорога у него заняла с полминуты. Фартук он снял на ходу и отдал кому-то из своих.

До сегодняшнего вечера я видел его так близко дважды, оба раза в кабинете с опущенными жалюзи. Голоса он не повышал ни разу. Про сроки и про то, что бывает при задержке, говорил другой человек, сидевший у двери, а Сенклер в это время подвинул ко мне бумагу и подождал, пока я её подпишу.

Вблизи он оказался ровно таким, каким я его помнил. Седой, сухой, среднего роста.

— Давид Маркович, — сказал он. — Поздравляю с победой. Заслуженно.

— Ричард, спасибо, — сказал он.

Сенклер повернулся ко мне.

— Ну здравствуйте, Михаил, — сказал он.

— Вы что же, знакомы? — Гольдман поднял брови, удивление у него вышло чистое, без единой шероховатости.

Сенклер ждал. Он стоял, держа руки перед собой и молчал. Было понятно, что ждать он будет столько, сколько понадобится, потому что отвечать здесь мне.