Глава 18

Я снял куртку и отдал её Сане.

— Собирался, Антонина Викторовна, — сказал я. — Собирался раздеться и выпить кофе, но вы, как всегда, пунктуальнее. Проходите, раз пришли.

— Пройду, — она раскрыла папку на стойке, поверх Любиных журналов. — Чтобы вы понимали, с чем я пришла. Жалоба гражданина Пахомова на незаконное удержание принадлежащего ему животного. Требование его представителя о выдаче, вами не исполненное. И вот это.

На стойку легли две фотографии. На первой посреди нашего холла был снят Титан, тонна двести тяжеловоза с Ядром четвёртого уровня. На другой была снята рамка с лицензией пет-пункта, крупно, чтобы пункт про второй уровень читался без очков.

— Бык находился у нас на передержке, — сказал я. — Один день, по договору с владельцем, без лечебных манипуляций. Договор в папке у Денисова.

— Договор я посмотрю, — согласилась Комарова с удовольствием. — Я сегодня всё посмотрю. Зверя вы держите незаконно, животных не по лицензии принимаете, и при этом, насколько мне известно, подались на статус клиники. Вот и покажете, на что претендуете. Начнём с нового крыла, потом бумаги на Мшистого. Ведите.

Я повёл. На часах было восемь пятьдесят две. Гольдман велел мне не брать на этот день выходной, и больше я от него ничего не слышал.

Комарова вела обход без спешки и по всем полостям. В новом крыле она измерила шагами ординаторскую и проверила, куда выходит вытяжка. В процедурной вынула из холодильника четыре упаковки подряд и на одной поддела ногтем Санину этикетку, сверяя дату под ней с датой на коробке. Даты совпали. Саня у меня за спиной шумно выдохнул.

Придраться было не к чему, но ее это нисколько не огорчало. Закрыв очередной шкаф, она ставила галочку и ровным шагом двигалась дальше, к двум пунктам, про которые знала заранее.

В проходе у стационара на подстилке лежала Нюша. При нашем появлении она хрюкнула и сунула пятак в миску. Ела она громко, с чавканьем, разбрасывая кашу по краям. Я знал, чего ей это стоит.

— Свинья, — отметила Комарова, переступая через её задние копытца.

Нюша хрюкнула ей вслед. Перевода не требовалось.

На шкафу в коридоре лежал Паскаль, я его нашёл только потому, что знал, куда смотреть. Он принял цвет крашеной фанеры вместе с царапиной на дверце. Комарова прошла под ним в полуметре.

У двери кладовки она остановилась.

— Здесь что? — спросила она.

— Кладовка, Антонина Викторовна, — сказал я. — Вёдра, швабры, коробки с пелёнками. Хотите, открою, только там лампочка тусклая, я всё собираюсь поменять и всё забываю.

— Я сама, — ответила она.

Она открыла дверь и включила свет. Я стоял за её плечом и считал собственный пульс, выходило под сотню, многовато для человека, показывающего швабры. Комарова оглядела стеллаж с коробками и дальнюю стену, выкрашенную в один цвет с остальными. От стены шло тепло. Почувствовать его можно было, только приложив ладонь, а инспекторы надзора стены не щупают.

— Тесно у вас, — она выключила свет.

— Тесно, — согласился я. — Потому и на клинику подались. Вы же сами видели крыло, мы туда половину этих коробок перенесём, как только стеллажи привезут. Расширяемся потихоньку.

В изоляторе Мшистый сидел посреди вольера и чистил бок. За две недели мох на нём отрос ровной зелёной щёткой, бока округлились. На стук двери он обернулся спокойно, без вздрагивания. Комарова навела на него сканер. Чип отозвался фамилией Пахомова.

— Вот он, мой, — Пахомов протиснулся к сетке. — Вот он, родимый. Ну, иди к хозяину.

Мшистый увидел его и перестал чиститься. Уши у него легли к затылку. Он попятился, пока не упёрся задом в дальний угол, и сел там, вжав голову.

«…этот… пахнет этим… туго… не надо…»

Я стиснул зубы так, что заныла челюсть. Рубец у него под мхом на шее был кольцевой, от фиксатора, затянутого туже, чем можно. Про рубец в этой клинике знали только свои, и никто из вошедших о нём не слышал.

— Видите? — Пахомов обернулся к Комаровой. — Забитый весь. Это они его тут запугали. Он у меня ручной был, с рук ел.

— Зафиксируем, — кивнула она.

Спокойно, Покровский. Акт осмотра лежит в карте, карта лежит в шкафу, и доставать её надо в ту минуту, когда перед тобой будет человек, способный её прочесть. Комарова читать её не станет. Она приобщит её к делу и потеряет.

Бокс с лаской был последним. Смоляная ласка лежала на подстилке, вытянувшись во всю длину, и смотрела на нас блестящими глазами. За эти дни она отъелась и начала следить за дверью.

— А это кто? — Комарова заглянула в свои бумаги. — Карантинный у вас числится один.

— Она не карантинная, — сказала Ксюша. — Она сама пришла. Ночью, скреблась в дверь, мы открыли, а она на пороге лежит, истощённая, глаза в одну точку. Мы чип считали сразу же, всё записали!

— Владелец? — спросила Комарова.

— Владелец по базе есть, — вступила Люба и раскрыла журнал на закладке. — Вот, глядите. Одиннадцать раз я ему звонила, не отвечает, каждый звонок с временем. Между девятым и десятым нашла рабочий телефон. Там сказали, шо такой сотрудник весной уволился. Адрес у него за двумя мостами.

Комарова выслушала её до конца, и по мере рассказа лицо у неё делалось всё довольнее. Она достала ручку.

— Понятно, — сказала она и записала, проговаривая вслух: — Второе животное удерживается в заведении без согласования с владельцем. Согласие владельца не получено, владелец о местонахождении животного не извещён.

— Мы его одиннадцать раз извещали! — Ксюша шагнула вперёд.

— Вы ему одиннадцать раз не дозвонились, — поправила Комарова. — Это разные вещи, девушка. Михаил Алексеевич, я вам скажу прямо. Вам не то что лицензию клиники давать. У вас лицензию пет-пункта отбирать надо.

— Антонина Викторовна, это неверно по существу, — Денисов раскрыл папку, и говорил он, как всегда, по пунктам. — Первое. Мшистый находился на карантине, срок четырнадцать суток установлен регламентом, срок истёк вчера. Второе. Ласка поступила в состоянии истощения, оказание помощи безнадзорному животному является обязанностью заведения. Третье. Ни один из этих случаев удержанием не считается.

— Такой нормы попросту нет, — отрезала Смолина. — Я регламент надзора знаю постранично.

— Вы его знаете в старой редакции, — Комарова вынула из папки тонкую брошюру в серой обложке и подняла её двумя пальцами. — А он с этого месяца действует в новой. Поправки вышли. Не следите, коллеги.

В холл мы вернулись молча. Брошюру я попросил у неё сам.

— Антонина Викторовна, дайте-ка мне эту редакцию посмотреть, — я протянул руку. — Своими глазами. Я не к тому, что вы нас обманываете. Просто документ, по которому у меня отбирают лицензию, я хочу прочесть сам и целиком.

— Это мой рабочий экземпляр, — сказала она.

— Я его не съем и с ним не убегу, мне бежать некуда, я тут работаю, — сказал я. — Прочту и верну вам в том же виде.

Она помедлила и отдала. Я отошёл к окну и прочёл нужную страницу дважды, медленно, в поисках ошибки. Ошибки не было. Брошюра была типографская, с номером приказа и датой. Лицензия ветеринарного заведения может быть отозвана решением районного инспектора при выявлении вопиющих условий содержания животных. Ниже шёл перечень вопиющих условий, и четвёртой позицией в нём значилось содержание животного без согласия владельца.

Под такую формулировку попадала любая клиника города, хоть раз подобравшая найдёныша с чужим чипом. Решение по ней принимал районный инспектор, а нашим районным инспектором была Комарова.

— Убедились? — спросила она.

— Убедился, — я вернул брошюру. — Редакция действующая, приказ с номером. Только писали этот пункт, я так думаю, против подпольных передержек, где зверей держат по двадцать голов в гараже. А вы его примеряете к ласке, подобранной ночью с порога. Вам самой это не странно?

— Странно вам будет в суде, Михаил Алексеевич, если вы до него дойдёте, — ответила Комарова.

— Но это же нечестно! — Ксюша сорвалась на крик, и на щеках у неё выступили пятна. — Как же так! Мы же им помогаем! Она бы под дверью к утру умерла, а он на пустыре лежал, его вообще никто не искал! Мы что, должны были их обратно на улицу вынести?

— Девушка, тон, — сказала Комарова.

— Да я вам ща дам тон! — Саня двинулся от стены, я поймал его за локоть на втором шаге. Он развернулся всем корпусом к Пахомову и ткнул в него пальцем. — Этот же придурок сам зверя до такого довёл! Вы на него гляньте! Мшистый от него в угол забился, вы же сами видели!

Пахомов от пальца отшатнулся и оказался за спиной у собственного юриста.

— А вот это уже не ваше дело, молодой человек, — Аркадий Сергеевич произнёс это мягко и с улыбкой. — До побега из дома животное моего доверителя было в полном порядке, чему есть свидетели. В истощённом и запуганном виде оно обнаружилось здесь, у вас, после двух недель вашего содержания. Вывод напрашивается сам. До такого состояния его довели вы.

— Вот! — Пахомов стукнул кулаком по стойке, и Любины журналы подпрыгнули. — И поэтому я требую компенсацию! Пять миллионов рублей! За зверя и за моральный ущерб!

— Мой доверитель оценивает причинённый вред в пять миллионов, — подтвердил юрист. — И мы намерены добиться выплаты в полном объёме.

Пять миллионов. Вся моя клиника вместе с эфирографом и новым крылом стоила меньше. Я посмотрел на часы, было девять сорок, потом на дверь. За ней был пустой двор и дворник с метлой у арки, никакое шоу через эту арку не въезжало.

Комарова улыбалась. Я смотрел на эту улыбку и ставил диагноз.

Весь набор бумаг, с которым она пришла, я до этого утра читал как чужой заказ. Уведомление было подписано за сутки до жалобы, а её копия со штампом могла выйти только из стен надзора. За таким набором обычно стоит заказчик, и исполнитель при нём ведёт себя иначе, он поглядывает на телефон и торопится сдать работу. Комарова никуда не торопилась. На словах «пять миллионов» она не удивилась, у неё разгладился лоб. С таким лицом слушают цифру, где есть своя доля.

Никто её не нанимал. Она сама почуяла деньги, подняла чип по базе, нашла пьющего владельца и объяснила ему, сколько может стоить Мшистый, если правильно подать жалобу. Юриста, я думаю, тоже подобрала она. Всё сходилось, кроме самого первого звена. Чтобы выйти на Пахомова, надо для начала узнать, что в пет-пункте на окраине сидит на карантине Мшистый, а его хозяин скандалит у стойки. В надзор мы об этом не сообщали, а сам Пахомов дороги туда не знал.

Кто-то ей сказал.

Я повернул голову. Смолина стояла у стойки, прямая, со сложенными на груди руками, и смотрела на Комарову. Лицо у неё было холодное и совершенно непроницаемое, без Ксюшиной злости и без Любиной растерянности. Так она смотрит на рентгеновский снимок, по которому уже всё решила.

Денисов перехватил мой взгляд. Он ничего не сказал, только прикрыл и снова открыл глаза, перевести это можно было одним способом, я же говорил. Мы с ним думали об одном и том же, и мне это совсем не понравилось.

— Что ж, — Комарова выложила на стойку стопку бланков. — Приступим. На основании выявленных нарушений мною возбуждается процедура отзыва лицензии с приостановкой деятельности заведения на время рассмотрения. Аркадий Сергеевич, гражданин Пахомов, будете понятыми.

— Заинтересованные лица не могут быть понятыми, — сказал Денисов.

— Это вы, молодой человек, в суде расскажете, — она уже писала. — Акт осмотра. Животное первое, Мшистый, чип на имя Пахомова, удерживается. Животное второе, ласка смоляная, чип на стороннее лицо, удерживается. Гражданин Пахомов, сейчас дадите объяснение под запись. Когда у вас пропал зверь?

Пахомов начал диктовать. Путался он меньше, чем в прошлые разы, кто-то с ним поработал. Комарова писала быстро, и юрист из-за её плеча дважды подсказал формулировку.

Все смотрели на меня. Саня ждал любой команды. Денисов держал раскрытую папку, в которой не осталось ни одного листа сильнее серой брошюры.

— Михал Алексеич, — Люба сказала это громко, на весь холл, и голос у неё дрогнул. — Та шо ж это делается. Неужели ничего нельзя сделать?

Сделать можно было одно. Я подошёл к стойке и встал напротив Комаровой, так близко, что видел, как она выводит слово «приостановить».

— Антонина Викторовна, — сказал я. — Вы совершаете большую ошибку.

Она подняла глаза от бланка. Улыбка у неё вышла ехидная, с ямочкой на левой щеке.

— Не утруждайте себя, Михаил Алексеевич, — сказали от двери.

Голос был мужской. Я хотел обернуться, но не обернулся, потому что смотрел на лицо Комаровой. Оно менялось у меня на глазах. Ямочка пропала первой. За ней ушла краска, разом со щёк и со лба, до серого оттенка, какой я привык видеть при резком падении давления. Глаза у неё округлились, и ручка остановилась посреди буквы. Она боялась. Я видел эту женщину злой и видел торжествующей, а испуганной до этой минуты не видел ни разу.

Голову она поворачивала медленно, по сантиметру. Я повернулся следом.

На пороге стоял невысокий человек лет шестидесяти в сером костюме и серой шляпе, с седой бородкой. Шляпу он снял и стряхнул с полей дождевую воду, а холл сурово оглядел поверх очков. На бланках под рукой Комаровой этот взгляд задержался дольше, чем на всём остальном.

— Что вы тут устроили, Антонина Викторовна? — спросил он.

— Валерий Петрович, — выговорила Комарова.

Имя я слышал один раз, давно и в Санином исполнении. Саня тогда изображал в лицах, как Комарова повторяет в телефон «да, Валерий Петрович», а трубка лает на неё так, что слышно с трёх метров. Сейчас Саня стоял у стены с открытым ртом.

— Я задал вопрос, — сказал он.

— Внеплановая выездная проверка, Валерий Петрович, — Комарова выпрямилась над стойкой и спрятала ручку за спину. — По жалобе гражданина. Выявлены грубые нарушения, я как раз оформляю…

— Я вижу, что вы оформляете, — сказал он.

Он прошёл к стойке, по дороге кивнув Пуховику. Барс проводил его взглядом и остался лежать. Вошедший протянул руку, и Комарова сама вложила в неё недописанный акт. Читал он стоя, быстро, держа лист на отлёте. Потом так же молча вынул из её папки остальные бумаги и разложил их в ряд. По двум датам он постучал ногтем.

— Уведомление подписано вами во вторник, — сказал он. — Жалоба зарегистрирована в среду. Объясните мне эту последовательность.

— Оперативная информация, Валерий Петрович. Поступил сигнал…

— От кого? — спросил он.

Комарова открыла рот и закрыла. Человек в сером подождал ответа ровно столько, сколько требовала вежливость, и повернулся ко мне.

— Серебряников, Валерий Петрович, — представился он. — Антонина Викторовна служит под моим началом. Пока служит. Михаил Алексеевич, не сочтите за труд, покажите мне ваше заведение. Антонина Викторовна идёт с нами.

Я показал. Второй раз за утро я шёл тем же маршрутом, только обход теперь вёл другой человек. Он заглядывал в те же шкафы, что и она, и после каждого задавал вопрос, причём спрашивал Комарову.

— Маркировка на каждой упаковке с двух сторон, дата вскрытия отдельной строкой, — он держал дверцу холодильника. — Антонина Викторовна, вы у кого-нибудь в районе такое видели?

— Нет, Валерий Петрович, — сказала она.

— И я не видел. Журнал расхода позвольте.

Люба подала журнал обеими руками. Серебряников пролистал его до августа и задержался на последнем развороте.

— Лист начисто переписан? — спросил он.

— Помарка у меня там вышла, — сказала Люба с вызовом. — В дате. Так я переписала, а порченый лист сзади подшила, шоб всё по-честному. Вычёркивать не стала, я в документах не черкаю.

— Испорченный лист подшит к журналу, — повторил Серебряников, глядя на Комарову. — Вы где-нибудь такое встречали? Я за всю службу встречал дважды, и оба раза в военном госпитале.

Дальше были шкаф с препаратами и новое крыло. В ординаторской он провёл пальцем по верху дверной коробки и показал Комаровой чистый палец. Нюша при нём снова хрюкнула и снова полезла в миску, хотя каша у неё кончилась, и минуты две свинка добросовестно вылизывала пустое дно.

— А чистота какая, — сказал Серебряников. — Образцово-показательное заведение. Хоть студентов води.

— Да они небось готовились, Валерий Петрович, — пробормотала Комарова. — Знали же про проверку. Неделю, небось, драили.

— Ничего мы не готовились! — возмутилась Ксюша на весь стационар. — Даже не думали! У нас всегда так чисто!

Саня внимательно посмотрел на свои руки. Под ногтями у него со вторника сидел клей от этикеток, переклеенных в третий раз. Люба поправила воротник. Я сохранил лицо, и стоило мне это примерно столько же, сколько Нюше её чавканье.

— Верю, — серьёзно ответил Серебряников.

В холле он остановился над фотографиями.

— А это что за бык? — спросил он.

— Животное четвёртого уровня в помещении с лицензией до второго, — оживилась Комарова. — Зафиксировано представителем заявителя, вот дата…

— Бык стоял у нас на передержке, — сказал я. — С утра до вечера, по договору, без лечения.

Денисов уже держал договор раскрытым на нужной странице. Серебряников прочёл его до подписей, и на фамилии владельца у него дрогнула бородка.

— Знаю я этого быка, — сказал он. — Хороший бык.

Обе фотографии он сложил пополам и убрал во внутренний карман.

После этого засобирался Аркадий Сергеевич. Папку он застегнул на обе кнопки и заговорил без улыбки.

— Насколько я понимаю, между должностными лицами возник служебный вопрос, — сказал он. — Я в нём не участвую и участвовать не уполномочен. Моя доверенность ограничена гражданским требованием. Сергей Витальевич, я с вами свяжусь.

— Э, — сказал Пахомов. — Ты куда?

Юрист был уже у двери. Он обошел Пуховика вдоль стены. Барс зевнул ему вслед. Колокольчик звякнул, и через окно мы увидели, как юрист в хорошем костюме пересекает двор широким шагом, переходящим в трусцу, и скрывается в арке.

Смотрели все, даже Комарова.

— А чего мы, собственно, ждали, — сказал я. — Понятно же, что мы ничего не нарушили, от слова совсем. Зверя готовы были отдать вчера, в первый час после карантина. У нас это записано.

— Записано? — переспросил Серебряников у Любы.

Люба открыла журнал на вчерашнем дне и развернула его к нему. Разговор она вчера заносила дословно, с громкой связи, при Денисове. Серебряников прочёл запись про себя, а одну строчку вслух.

— «Завтра заберу. Вместе с проверкой. Я приеду, и она приедет», — он поднял глаза на Пахомова. — Было такое?

Пахомов переступил с ноги на ногу.

— Ну было, — сказал он.

— А почему вчера не забрали? Вам предлагали.

— Так они его незаконно удерживали! — Пахомов нашёл знакомую колею и покатил по ней. — Я давно хотел забрать, мне не давали! Я хочу, чтобы всё было по закону! Где мои пять лямов?

— Антонина Викторовна, — сказал Серебряников. — Откуда гражданин вчера в середине дня знал дату вашей выездной проверки?

Она молчала. Переспрашивать Серебряников не стал.

Я решил, что пора. Вчера я говорил этому человеку «вы» и «когда вам удобно». Сегодня он стоял в моём холле, дышал на моего администратора перегаром и требовал пять миллионов за зверя, забившегося от него в угол.

— Слушай сюда, — сказал я Пахомову. — Хочешь пять лямов, беги за своим дружком, пока далеко не убежал, и подавайте на меня в суд. Только я подам встречный. У меня есть акт осмотра, составленный в ночь, когда твоего Мшистого принесли с пустыря. Любовь Степановна, карту Мшистого, пожалуйста.

Люба достала из шкафа папку с зелёной наклейкой. Акт лежал в ней первым листом, двойной, с печатью и схемой, и шею на схеме я сам обвёл красной ручкой две недели назад.

— Истощение и обезвоживание, — прочёл я вслух. — Мох свалявшийся, местами с подопревшей кожей, за зверем не ухаживали месяцами. На шее под мхом кольцевой рубец от металлического фиксатора. Рубец старый, зарос полностью. Фиксатор был затянут туже допустимого и долго носился. На пустыре такой след получить негде, его оставляет ошейник, а ошейник на зверя надевает хозяин.

Пахомов побагровел и ничего не ответил.

— Можно мне? — попросил Серебряников.

Он читал акт внимательнее, чем всё остальное за это утро. Перевернул лист и долго смотрел на схему, потом вернулся к дате в начале и снял очки.

— Вы были в курсе этого, Антонина Викторовна? — спросил он.

Комарова сглотнула, и в тишине холла это было слышно.

— Мне этого не предъявляли, — сказала она.

— А должны были спросить сами, — голос он понизил, и Комарова подалась назад. — Зверь у вас на глазах шарахается от владельца, а от владельца несёт с порога. Вот в чём ваша работа заключается, Антонина Викторовна, пресекать жестокое обращение с петами, а не кошмарить клиники. Понятыми у вас записан заявитель с его юристом. Проверка назначена раньше жалобы. А лицензию вы пришли отбирать у людей, открывших ночью дверь умирающей ласке. Вы уволены.

— Валерий Петрович! — она всплеснула руками, и серая брошюра слетела со стойки на пол. — Да как же… Вы не имеете… У меня выслуга, я буду обжаловать, я в управление напишу, я…

— Папку оставьте на стойке, — сказал он.

— Валерий Петрович, я же по новой редакции, там чёрным по белому…

— Пошла вон, — сказал Серебряников.

Сказал он это так же негромко, как всё остальное. Комарова прижала сумку к животу, на место папки, и пошла к двери. Плакать она начала на полдороге, в голос, размазывая тушь кулаком. Саня, звавший её Комарихой с самого первого её визита, отвернулся к стене. Дверь за ней закрылась.

Жалости я в себе поискал и не нашёл. Врага, продержавшегося так долго, убрали за сорок минут, и сделал это посторонний человек в шляпе.

— Теперь ты, — Серебряников повернулся к Пахомову, и на «ты» он перешёл без всякого усилия. — Зверя тебе не отдадут. Иди в любые суды, в какие хочешь. Мшистый остаётся здесь, в клинике. В течение трёх дней его заберут в изолятор надзора, и там он будет до суда. Я сам подам на тебя в прокуратуру, за жестокое обращение. Все документы у меня есть. Свободен.

Пахомов хватал воздух ртом. Лицо у него из багрового сделалось сизым, и я по привычке прикинул ему давление, выходило под двести. Он поискал глазами юриста, потом Комарову и никого не нашёл. Выходя, он задел плечом косяк.

Фразу про документы я отметил и отложил. Акт он впервые увидел десять минут назад и держал в руках единственный экземпляр. Какие ещё документы у него есть и откуда, спрашивать было не время.

В холле было тихо. Шесть человек и один барс смотрели на невысокого мужчину с бородкой. Серебряников надел очки и оглядел нас по очереди. Улыбка у него оказалась неожиданно домашняя.

— А чай тут наливают? — спросил он.

Люба с Ксюшей сорвались с места одновременно и столкнулись в дверях ординаторской. Минут пять оттуда доносился звон чашек и Любин голос, требовавший хорошую скатерть, хотя скатерти у нас никогда не было. Потом всё стихло, и жизнь клиники пошла своим чередом, потому что на крыльце уже топталась первая запись с переноской. Смолина и Денисов разошлись по смотровым. Ксюша с Любой встали за стойку. Саня ушёл в стационар, и я догадывался, кого он там первым делом выпустит из укрытия. Доклад в двух пунктах, надо полагать, ждал меня сразу после чая.

Мы с Серебряниковым остались в ординаторской вдвоём. На столе стоял чайник с двумя парадными чашками и жестяная коробка из-под датского печенья. В коробке лежали Любины кексы, принесённые утром из дома, с изюмом и лимонной цедрой.

— Лихо вы их, — сказал я, разливая чай. — Я к этому утру неделю готовился, мы холодильник по упаковке перебирали. А вы вошли, сняли шляпу, и через сорок минут в холле никого.

— Да что уж там, — он взял кекс. — Дело нехитрое, когда бумаги на твоей стороне, а у вас они на редкость…

Он откусил, замолчал на полуслове и стал медленно жевать. Потом посмотрел на кекс.

— Это же шедевр, — сказал он. — Язык проглотить можно. Это кто пёк?

— Любовь Степановна пекла, администратор наш, вы её журнал читали, — сказал я. — Она их из дома носит, в этой самой коробке, и каждый раз говорит, что не получились.

— Передайте Любови Степановне, что к её журналу у надзора претензий нет, а к кексам есть, — он взял второй. — Их мало.

Под столом завозились. Нюша пришла на запах и села у его ботинка, глядя маленькими умными глазами. Серебряников отломил ей половину кекса. Нюша съела и осталась сидеть. Благодарность, которую она при этом держала за зубами, была написана у неё на морде, и я порадовался, что человек из надзора не умеет читать по свиньям.

— Вы не спрашиваете, как я здесь оказался, — заметил Серебряников.

— Спрашиваю, ещё как спрашиваю, просто не знал, с какого конца подойти, — признался я. — Я вас час назад впервые увидел, а вы меня с порога по имени-отчеству. Это Гольдман, да? Он мне тогда сказал одно слово, шоу, и больше ничего не объяснил. Я до девяти сорока думал, что он про меня забыл.

— Гольдман, — он кивнул. — Позвонил на днях и попросил в четверг утром заглянуть к одному ветеринару на окраине. Он редко просит, а я ему редко отказываю. Но я вам скажу честно, Михаил Алексеевич, чтобы вы не считали себя в долгу сверх меры. Комарова меня давно достала. Жалобы на неё лежат у меня в столе не первый год, и по каждой она чиста, потому что в бумаге она сильна. Я искал повод её уволить. Сегодня она сама принесла мне три, с подписью и понятыми. Так что вы мне вовремя попались.

— Рад был попасться, Валерий Петрович, — сказал я. — По мне, хоть поводом, хоть наживкой, лишь бы лицензия осталась на стене. Я от этой женщины с первого месяца работы вздрагиваю.

Он взял третий кекс и осмотрел его со всех сторон.

— А Пахомов пойдёт по статье, — продолжал он. — При условии, что ваши документы по Мшистому в порядке. Прокуратура любит, когда в порядке.

— В порядке, за это я спокоен, — сказал я. — Акт составлен в ночь поступления, с подписями и печатью. — Рубец описан и внесён в схему. Карантин оформлен по регламенту, каждый день наблюдения записан. Сделано по всем правилам.

— Я рад, — он кивнул. — Значит, дело пойдёт в нужном ключе.

Он допил чай и помолчал, поворачивая чашку на блюдце. Я ждал, потому что главного он ещё не сказал, это было видно.

— Знаете, таких, как вы, ведь совсем нет, — произнёс он. — У вас уникальный пет-пункт. Я давно за вами слежу. Даже заходил пару раз.

— Заходили? Что-то я не припомню, а у меня на лица память хорошая, профессиональная, — удивился я. — Бородку я бы точно запомнил.

— Вы и не должны. Я заходил инкогнито, без шляпы и с котом сестры, — бородка у него опять дрогнула. — Вы смотрели на кота. Сидел в очереди и слушал, как у вас разговаривают с хозяевами. Остался в полном восторге и кота, признаться, показать забыл.

Из внутреннего кармана он достал конверт, с синим штампом надзора в углу. Серебряников положил его на стол между чашками и подвинул ко мне двумя пальцами.

Я посмотрел на конверт, потом на него.

— Это то, о чём я думаю?

Серебряников кивнул.