Глава 19

Конверт оказался не заклеен. Внутри лежал один лист плотной бумаги с гербом надзора в шапке и синей печатью внизу. Я прочитал его от шапки до подписи, вернулся к началу и пошёл по второму разу, уже медленно, по абзацам, потому что в таких бумагах главное любят прятать в придаточное.

Придаточных не нашлось. «Заключение о соответствии заведения статусу ветеринарной клиники» занимало полстраницы. По итогам выездной проверки заведение по адресу Садовый проезд, дом двенадцать, признавалось соответствующим всем требованиям, и подписал это Серебряников В. П. Число стояло сегодняшнее. Печатали бумагу явно не у меня в холле, из чего следовало, что решение он принял раньше, чем снял шляпу на моём пороге. После кота сестры я этому уже не удивился.

— Оно, — я поднял на него глаза. — Валерий Петрович, я эту бумагу с августа жду. Мы документы подали ещё летом, с тех пор мне каждый месяц объясняли, что она на рассмотрении. Я уже думал, что «на рассмотрении» у вас называется отдельная полка, с которой ничего не снимают.

— Такая полка есть, — согласился он. — Ваша папка на ней не лежала, можете мне поверить. Она лежала у меня на столе.

Я положил лист на стол, подальше от чайника, и стал считать. Рекомендация Смолиной лежала в папке у Денисова. Рядом с ней лежала вторая, от Дронова, за неё я расплатился гидрой на закрытом этаже его госпиталя. Теперь к ним прибавилось заключение надзора. Для статуса клиники не хватало одного, это одно нельзя было выпросить, получить по звонку Гольдмана. Главный врач клиники обязан иметь категорию, а категорию дают на экзамене. Экзамен мне назначили на четырнадцатое октября. Принимать его будет комиссия из трёх человек, Дронов обещал, что два часа будет спрашивать меня сам, устроив жёсткую проверку перед экзаменом.

Серебряников наблюдал за моим лицом и, видимо, прочитал на нём всю эту арифметику.

— С экзаменом я бы вам и рад помочь, — сказал он. — Только это не в моей власти. Аттестация идёт по другому ведомству, у них свои генералы, и меня они слушают примерно так же, как я их.

— Экзамен я сдам сам, Валерий Петрович, тут мне помощь не нужна, — ответил я. — Мне, по правде говоря, было бы даже обидно, если бы его за меня кто-то сдал. Екатерина Андреевна гоняет меня по билетам и на каждый ответ требует цифру с источником. Меня другое интересует. Его нельзя как-нибудь пододвинуть поближе?

— Экзамен? — переспросил он.

— Да. До четырнадцатого октября ещё жить и жить, а я каждый день принимаю зверей, на которых у пет-пункта, строго говоря, руки коротки. Мне это сегодня утром уже зачитали вслух. Следующий, кто зачитает, может оказаться без начальника за спиной.

Он снял очки и засмеялся. Смех у него был тихий, и бородка при этом вздрагивала.

— Впервые вижу, чтобы человек сам рвался его сдавать, — сказал он, протирая стёкла платком. — Ко мне обычно ходят с обратной просьбой. Перенесите, говорят, на весну, а лучше на ту весну, что через год. Обещать ничего не буду, ведомство чужое. Но людей я там знаю, и они мне кое-что должны. Постараюсь.

— Мне хватит и «постараюсь», — я подлил ему чаю. — Вы сегодня уже один раз постарались, я видел, как это выглядит.

Под столом завозились. Нюша всё это время сидела у его ботинка и терпеливо и молча ждала второй половины кекса. Теперь она привстала и положила пятачок ему на колено. Серебряников посмотрел вниз, вздохнул и отломил ей ещё.

— А с Антониной Викторовной что теперь будет? — спросил я. — Она ведь про обжалование кричала и про управление. Я её знаю, она бумагу писать умеет. Вернётся через полгода с новой папкой, и мы с вами начнём всё по новой.

— Ничего с ней не будет, — он надел очки. — Я её уволил, безвозвратно, и поделом ей. Пусть пишет куда хочет. Три нарушения за одно утро, с подписями понятых, ей ни одно управление не простит, а понятых она привела сама. У вас будет новый инспектор.

— Новый, — повторил я. — Знаете, я к старому как-то притерпелся. Я знал, чего от неё ждать. Она приходила, я вздрагивал, у нас с ней был режим.

— Новый будет читать регламент в действующей редакции и применять его по назначению, — сказал Серебряников. — Большего я вам обещать не могу, люди у нас разные.

Он допил чай и поднялся. Шляпа лежала на подоконнике, он взял её и подержал в руках, глядя на жестяную коробку.

— Берите, — я подвинул к нему коробку. — Любовь Степановна мне не простит, если надзор уйдёт от нас с пустыми руками. Она и так считает, что они не получились.

— Не получились, — повторил он с уважением и завернул два кекса в салфетку. — Михаил Алексеевич, спасибо вам за содействие. За порядок отдельное спасибо. Я давно хожу по заведениям и в первый раз ушёл из стационара с желанием что-нибудь у себя в кабинете переклеить так же. Провожать не надо, дорогу я знаю.

Нюша проводила салфетку взглядом до самой двери. Когда колокольчик в холле звякнул, она посмотрела на меня.

— Два осталось, — я закрыл коробку крышкой. — Один твой, но после обеда. И спасибо, что молчала.

— Я очень старалась, — шёпотом ответила Нюша. — Он так вкусно крошил.

Я взял заключение со стола, убрал его обратно в конверт и пошёл в холл.

Приём шёл полным ходом. У окна сидела женщина с переноской на коленях, рядом с ней мужчина держал на поводке что-то лохматое и сонное, Ксюша у стойки записывала третьего. Из первой смотровой доносился голос Денисова, объяснявшего кому-то схему капель. Все были заняты делом, и при этом все посмотрели на меня. Ксюша подняла голову от журнала, Саня высунулся из коридора со шваброй.

Люба дождалась, пока я дойду до стойки.

— Михал Алексеич, та вы ж прямо светитесь, — сказала она. — Ну шо там? Шо он вам дал? Я ж видела, он конверт доставал, когда чашки носила. Вы не думайте, я не подслушивала, я за кексы переживала.

— Кексы он оценил, об этом отдельно, — ответил я. — Любовь Степановна, большая часть у нас сделана. Это заключение надзора. Проверку мы прошли, и по бумагам заведение признано годным под клинику. Остался мой экзамен, он на мне, и после него мы меняем рамку на стене. Мы в шаге от официального статуса.

Люба набрала воздуха. Я понял, что сейчас будет, и не успел.

— Ура-а-а! — закричала она на весь холл и вскинула обе руки.

Лохматое на поводке проснулось и гавкнуло. Женщина у окна прижала переноску к груди. Из смотровой выглянул хозяин с пузырьком капель в руке, за его плечом показался Денисов. Пуховик на своём пледе у входа поднял голову, убедился, что никого не едят, и положил её обратно на лапы.

— Любовь Степановна, тише, — попросил я. — У нас люди. Они пришли лечить зверей, им наша радость ни к чему.

— Та пусть слушают, им шо, жалко? — она всё-таки перешла на шёпот и прикрыла рот ладонью. — Господи, Михал Алексеич. Клиника. Это ж теперь и вывеску менять.

Она перегнулась ко мне через стойку.

— А эта-то, — прошипела она. — Мерзкая баба, прости господи. Та я б ей ту брошюрку серую, шо она тут трясла, я б ей её по всем её полостям разложила, по новой редакции. И папку сверху. Вон она, папка её, так на стойке и лежит, я её трогать брезгую.

— Папку уберите в сейф и не открывайте, за ней могут прийти, — я понизил голос. — И вот ещё что. Валерий Петрович просил вам передать дословно. К вашему журналу у надзора претензий нет, а к кексам есть, их мало.

— Та они ж не получились, — сказала Люба и покраснела. — Там цедры перебор.

Из коридора вылетели Саня с Ксюшей. Ксюша успела обежать стойку, по дороге зацепив локтем стакан с ручками, Саня поймал его у самого пола.

— Ну чё, шеф? — выпалил он. — Мы клиника или где? Люба так орала, что у меня Мшистый в изоляторе присел.

— Михаил Алексеевич, это правда? Это оно? Там печать? — Ксюша тянула шею к конверту. — Я с утра карты раскладывала, мне выпала «Звезда», прямая, я никому не сказала, чтобы не сглазить!

Я рассказал им то же самое, слово в слово, показал лист, не выпуская его из рук, потому что у Ксюши в руках бумага долго не живёт. Ксюша пискнула в кулак. Саня хлопнул меня по плечу, вспомнил, что я начальство, и сделал вид, что стряхивал нитку.

— Экзамен вы сдадите, — сказала Ксюша тихо и уже совсем другим голосом. — Это я без карт знаю.

— Сдам, куда я денусь, — согласился я. — А теперь оба марш к пациентам. У Сани швабра стоит посреди коридора, и об неё сейчас кто-нибудь убьётся.

Они убежали. Минуты через две из первой смотровой вышел Денисов, проводил хозяина до двери и направился к шкафу с картами. Он шёл очень деловито, открыл шкаф, вытянул папку из нижнего ряда, раскрыл и стал смотреть в неё с большим вниманием.

— Я, собственно, за картой, — сообщил он, не поворачиваясь. — У меня следующий по записи. А вы, Михаил Алексеевич, как, договорили с ним? Он надолго у нас задержался. Я просто спрашиваю, без всякой цели.

— Кирилл, ты держишь карту Мшистого, у неё зелёная наклейка, и она тебе сейчас точно не нужна, — я достал конверт. — Можешь не прятаться. Вот бумага, читай. Проверку мы прошли, и всё у нас тип-топ.

Он взял лист обеими руками и прочитал его так же, как я, дважды. На втором проходе у него порозовели уши.

— Ура, — негромко сказал Денисов.

Лист он вернул, папку с зелёной наклейкой сунул в шкаф и быстрым шагом ушёл в смотровую, так и не взяв никакой карты.

Последним пришел Петрович. Он встал в дверях коридора, вытирая руки ветошью, и оглядел холл.

— Ну чё, — прогудел он. — Отбились, Михаил Алексеевич? Я слышал, кто-то кричал. Думал, режут, потом прислушался, вроде радуются.

— Отбились, Петрович. Заключение на руках, остался экзамен.

— Ну и добро, — он кивнул и сунул ветошь в карман халата. — Я тогда пошёл, у меня там анализ стоит. Вы только Степановне скажите, пусть в следующий раз предупреждает. У меня от её крика пробирка из штатива выпрыгнула.

Он ушёл. Я убрал конверт во внутренний карман. За эти десять минут ко мне вышли все, кто был в здании, и предлог нашёлся у каждого, хотя половине он был не нужен.

— Любовь Степановна, а Екатерина Андреевна где? — спросил я. — Она же после проверки пошла во вторую смотровую.

— Та ушла она, — Люба махнула рукой в сторону двери. — Приняла первую запись, карту мне положила и ушла, вы ещё чай пили. Сказала «до субботы». Я ей говорю, Екатерина Андреевна, вы шо, не подождёте, там же решается. А она говорит, мне потом расскажут.

По моему же правилу после ночного дежурства ей полагалось идти домой. Человек она холодный и сдержанный, кричать «ура» в холле не стала бы ни при каких обстоятельствах, всё это я понимал. При этом Петрович ради этой новости пришел из лаборатории, куда новости обычно доходят на третий день. Старший врач, просидевшая здесь всю ночь перед комиссией, ушла и не спросила, осталась ли у клиники лицензия. Мне это показалось странным, и объяснение про усталость эту странность до конца не закрывало.

Тут я вспомнил про доклад в двух пунктах. Утром Смолина сама сказала мне, что Феликс просился дождаться меня и что она не разрешила.

— Я в стационар, — сказал я Любе. — Если что срочное, зовите.

Пуховик встал с пледа, потянулся передними лапами и пошёл за мной.

В стационаре шёл митинг. Его было слышно ещё из коридора.

— Кто не работает, тот не ест! — скрипел Феликс со своей жерди у окна. — Барс состоит в гарнизоне и обязан нести караульную службу по графику! График составлен, утверждён и вывешен!

— Он ест, — лениво отозвался Паскаль из-под лампы. — Я видел. Два раза в день, и ещё плед.

— От каждого по способностям! Способности у барса имеются, он способен лежать у входа осмысленно!

— Он и так лежит у входа, Феликс, — Паскаль зевнул. — Он там лежал, когда тебя ещё в клетке принесли. Ты хочешь, чтобы он лежал там же, но по твоей бумажке. Коту бумажка не нужна, кот лежит, где ему тепло.

— Барс не кот! Барс есть трудящийся! Я требую занести в протокол, что хамелеон разлагает дисциплину с позиций мелкобуржуазного индивидуализма!

Паскаль на это даже не открыл второй глаз, и именно это бесило коменданта сильнее любых возражений. Перья на загривке стояли торчком. Нюша, успевшая вернуться из ординаторской раньше меня, сидела и следила за спором, поворачивая пятачок от одного к другому.

Предмет спора остановился рядом со мной в дверях, сел и обернул лапы хвостом. Я приоткрылся ему навстречу.

«…шумят… оба… маленькие… как котята в коробке…»

— Согласен, — сказал я вполголоса. — Дети малые, что один, что другой.

Он потёрся лбом о моё колено, лоб пришёлся мне уже заметно выше, чем месяц назад. Барс рос. С проверками, быком и сурком я совсем забросил наши с ним занятия, а такие вещи в его возрасте запускать нельзя, канал без нагрузки ленится так же, как мышца. Я поставил себе мысленную бирку «вернуть тренировки, со следующей недели, без отговорок» и шагнул в стационар.

— Феликс, угомонись, — я встал между жердью и лампой. — Барс ни в какой караул не заступает, у него своя работа, делает он её хорошо, юрист сегодня обходил его вдоль стенки. Сними график. А теперь рассказывай, с чем ты утром рвался ко мне. Екатерина Андреевна сказала, что в двух пунктах.

Феликс сложил крылья, перья на загривке улеглись сами собой. Митинг кончился, и начался доклад. Между этими режимами он переключался без зазора.

— Докладываю, — отчеканил он. — Доклад относится к ночи со среды на четверг. Дежурила старший врач Смолина. Пункт первый. В ноль часов сорок минут Смолина извлекла из шкафа карту Мшистого, раскрыла её на стойке и произвела съёмку акта осмотра на личный телефон. Два снимка. Карту вернула на место.

— Погоди, —сказал я. — Какой именно лист? В карте их целая пачка.

— Акт осмотра при поступлении, — Феликс отвечал без запинки. — Двойной лист с печатью и схемой, где вы красной ручкой обвели шею. Снята лицевая сторона и оборот. Оба снимка она проверила на экране с увеличением.

— Она тебя видела? — я подошёл ближе к жерди.

— Я находился на антресоли, в тени. Полагаю, что нет. Утверждать не берусь.

Я кивнул ему, чтобы продолжал.

— Пункт второй. После съёмки Смолина проследовала в кладовку и прикрыла дверь, оставив щель. Я сменил позицию и наблюдал с косяка процедурной. Она стояла лицом к дальней стене, держала ладонь на штукатурке и говорила вполголоса. Слов я не разобрал. Продолжительность шесть минут, счёт вёл лично. В час ноль-ноль она записала в журнал, что обход выполнен и изменений нет.

— Ей кто-нибудь отвечал? — спросил я.

— Вслух никто. У меня в голове было пусто. Либо объект за стеной молчал, либо беседовал с ней одной. Установить не представилось возможным.

— А ты почему не вмешался? — спросил я. — Раньше ты бы с этого косяка спикировал ей на голову с речью про бдительность, и я бы узнал обо всём по крику.

Феликс переступил на жерди и посмотрел в окно.

— Я принял решение не пикировать, — сообщил он. — Основание, разъяснение, полученное в прихожей. Если старший врач делала положенное, я бы второй раз за неделю оскорбил человека без повода. Если неположенное, я бы предупредил её криком. Оба исхода вы оценили бы одним словом, это слово мне известно.

— Оценил бы, — согласился я. — Ты всё сделал правильно, комендант. Докладывать ты умеешь лучше половины людей, с которыми я работал.

Он надулся от удовольствия так, что стал шире жерди. Я сел на табурет у клетки и начал раскладывать услышанное по полкам, а раскладывалось оно плохо.

Старший врач имеет доступ к любой карте, это её право. Сам акт перестал быть тайной сегодня утром, когда я зачитал его вслух при Серебряникове и при всех, кто стоял в холле. Вреда от двух снимков я не видел. Я вспомнил фразу Серебряникова «все документы у меня есть» и положил её рядом с этими снимками. Одно подходило к другому, и подходило подозрительно легко, а на лёгких совпадениях я за свою практику ошибался чаще, чем на трудных. Сюда же просилась утренняя мысль о том, что про сурка Комаровой кто-то рассказал. Её я придержал, потому что на днях сам доказывал Денисову, что Комарова могла выйти на Пахомова без посторонней помощи. Шесть минут у стены ложились на полку ещё хуже. Смолина знала про дракона давно и в разговоры со штукатуркой до сих пор не вступала. Оставалась таблица Денисова, по которой в её дежурства звери к нам не приходят. Минувшей ночью зова тоже не было.

Поведение выходило странное. На обвинение оно не тянуло, на спокойный сон тоже.

— Сделаем так, — я поднялся с табурета. — Феликс, присмотри за ней. Тихо, без протоколов и пикирования. Что видел, то и доложишь, мне лично.

— А я? — спросил из-под лампы Паскаль.

Он открыл оба глаза, и они поехали в разные стороны, один на меня, другой на Феликса.

— Михаил Алексеевич, поручите это мне, — продолжал он, подтягиваясь на край полки. — Сова заметная. А меня на стене не видно. Я пройду за ней до дома и обратно, и она ничего не узнает. Я вторую неделю лежу под лампой и изображаю тепловой элемент, у меня уже хвост чешется что-нибудь поделать.

— Хвост у тебя чешется к эклеру, — сказал я. — Ты хочешь дополнительный эклер к довольствию и сейчас назовёшь его командировочными.

— Да вы что! — Паскаль от возмущения пошёл зелёными пятнами. — Нет, вы что, Михаил Алексеевич. Какой эклер? Я соскучился по профессиональной деятельности. У меня квалификация простаивает. Я, между прочим, прохожу в замочную скважину.

— Верю, что соскучился, — ответил я. — И всё равно нет. Следить за людьми неэтично. Смолиной мы доверяем, пока не доказано обратное. Это называется презумпция невиновности, и придумали её ровно для таких случаев, когда у кого-то очень чешется хвост. Она наш врач, она подписала мне рекомендацию, рискуя своим сертификатом, и красться за ней по подъездам я никому не позволю. Поэтому нет. Обойдёмся Феликсом.

— Феликсом, — повторил Паскаль с горечью и закрыл левый глаз.

Он обиделся всерьёз, это было видно по хвосту, свернувшемуся в тугую спираль. Мне было его жаль, потому что без работы он и правда маялся, и я пообещал себе найти ему дело по специальности, только не это.

— Феликс, ты с сегодняшнего дня днём работаешь в приёмной, — сказал я. — Саня к вечеру прикрутит тебе жёрдочку в углу у окна. Легенда прежняя, птица. Сидишь и смотришь за залом, как обыкновенная сова. Ни лозунга, ни единого замечания клиентам.

— Легенда мне знакома, — Феликс вытянулся. — Задачу принимаю. Прошу уточнить два момента. Моргать разрешается? И допускается ли уханье?

— Моргать можно. Ухать по обстановке и не чаще раза в час.

— А мне что делать? — спросила Нюша со стула.

Жевать она перестала ещё на слове «следить» и с тех пор слушала не дыша.

— А тебе быть свинкой, — я почесал её за ухом. — У тебя это сегодня получилось лучше всех, надзор лично кормил тебя кексом.

Оставался последний свидетель. Я прошёл в конец коридора, зашёл в кладовку и закрыл за собой дверь. Здесь пахло сухой штукатуркой и Саниным раствором. Я встал у дальней стены, на то самое место, где ночью стояла Смолина, положил ладонь туда же, куда, по словам Феликса, клала она.

— Вэллор, — позвал я. — Как ты там? Что у тебя да как?

За стеной долго было тихо. Потом там тяжело перевалились с боку на бок, и голос пришёл мне прямо в голову, хриплый со сна и недовольный.

— Что? — сказал Вэллор. — Я спал.

— Прости, что разбудил. Один вопрос, и я уйду. Ночью сюда заходила Смолина. Стояла у твоей стены, минут шесть, и что-то говорила. Она с тобой разговаривала?

— Со мной, кроме вас двоих, переселенцев, никто не разговаривает, — ответил он. — Дайте поспать.

— И ты ничего не слышал?

— Я спал, — повторил Вэллор. — Я расту. Когда я расту, я сплю.

Это была правда. За последний месяц он заметно вытянулся, а драконы в этом возрасте спят помногу и крепко, разбудить их может разве что перфоратор. Врать ему было незачем. Я ему поверил, убрал ладонь со стены и больше ни о чём не спрашивал.

За стеной ещё раз перевалились и затихли. Я вышел из кладовки и вернулся на приём, где меня уже ждала женщина с переноской.

* * *

В ночь на пятницу дежурил Денисов. Комендант занёс это в протокол в двадцать один ноль-ноль, когда второй врач запер дверь на оба замка, и с тех пор замечаний к дежурному не имел. Денисов дважды прошёл по стационару с фонариком, проверив в боксе ласку. После второго обхода он ушёл в ординаторскую, где его ждала стопка бумаг. Дверь он прикрыл неплотно. С жерди Феликсу была видна полоска света на полу коридора, время от времени там шуршал лист и щёлкала ручка.

К двери никто не приходил. Зова не было.

Был первый час ночи. Барс спал на пледе в холле, свинья лежала на своей подстилке. Комендант уже собирался отметить в протоколе полное спокойствие, когда под лампой заговорил хамелеон.

— А я бы всё-таки за ней последил, — сказал Паскаль, не открывая глаз. — За Смолиной. Какая-то она подозрительная.

Нюша подняла голову с подстилки.

— Ты что, с ума сошёл? — спросила она шёпотом. — Я же слышала, как Михаил Алексеевич тебе запретил. Я рядом сидела. Он сказал «поэтому нет», и ещё раз сказал «нет», другими словами.

— Вопрос закрыт, — поддержал её Феликс. — Приказ главврача отдан в присутствии личного состава и обсуждению не подлежит. Нарушать порядок нечего. Наблюдение поручено мне, я его веду.

— Ты его ведёшь с жёрдочки в приёмной, — Паскаль открыл один глаз и направил его на коменданта. — Днём. А фотографировала она ночью, к стене ходила ночью и живёт она не в приёмной. Ты сидишь и смотришь, как она моет руки. Много ты высмотришь?

— Объём наблюдения определён приказом, — отрезал Феликс.

— Хорошо. А если она опасна для пет-пункта? Я просто спрашиваю. Мы сегодня избавились от Комаровой. Я всё утро пролежал на шкафу в виде слоя пыли, пока эта женщина ходила подо мной с папкой, и мне хочется теперь пожить спокойно. А спокойно не выходит. По ночам к двери идут чужие звери, никто не знает почему. И тут ещё Смолина снимает секретные бумаги и шепчется со стенкой. Мне одному от этого неуютно?

Отвечать коменданту было нечего, потому что неуютно было и ему. Он промолчал. Нюша встала, подошла к краю подстилки и села, подобрав копытца.

— Я хочу, чтобы у Михаила Алексеевича всё было хорошо, — сказала она. — Он сегодня вышел из ординаторской такой довольный. Я его таким давно не видела.

— Я тоже люблю товарища Покровского, — сурово ответил Феликс. — Это к делу не относится. Екатерина Андреевна своя. Она входит в штат, посвящена в режим объекта и слушает до конца фразы. Прошлой ночью она предлагала мне орех.

— А кого ты любишь больше? — спросил Паскаль. — Смолину или Покровского?

— Михаила, конечно, — сказал Феликс.

Он сказал это сразу, не задумываясь, и сам удивился, как быстро у него вышло. Поправляться на «главврача» было уже поздно.

— Вот и я так же, — Паскаль открыл второй глаз. — Я к ней, между прочим, хорошо отношусь, она мне ни разу не нахамила. Но если мне выбирать между ней и его безопасностью, я выбираю его. Он меня из клетки с мелкой сеткой выпустил, хотя мог сдать.

Комендант молчал. В стационаре стало слышно, как Денисов перевернул лист в ординаторской. Нюша подошла к жерди вплотную и задрала пятачок.

— Феликс, — сказала она. — Мне тут безопасно, хорошо, у меня тут окно и краски. Я не хочу, чтобы стало по-другому, я уже один раз ушла отсюда сама не знаю куда, и мне не понравилось. Давай Паскаль просто проверит. Один раз. Если там всё хорошо, он никому не расскажет, даже нам, и её тайна так и останется тайной. А если нехорошо, мы хотя бы будем знать.

— Ты же сама только что была против, — заметил Феликс.

— Я и сейчас против, — вздохнула Нюша. — Я просто боюсь сильнее.

Феликс переступил по жерди до самого края и обратно. Приказ главврача сомнений не допускал. Безопасность объекта их тоже не допускала и стояла в его уставе первым пунктом, выше довольствия и выше портрета. До этой ночи два эти пункта ни разу не расходились, порядка действий на такой случай у коменданта не было. Он попробовал представить, что сказал бы сам главврач, если бы его врача и его запрет положили перед ним на один стол. Воображаемый главврач посмотрел на коменданта очень устало. Потом комендант представил другое утро, в которое выясняется, что сова всё видела и выбрала дисциплину. Это утро понравилось ему ещё меньше.

— Принимаю решение, — объявил он вполголоса. — Хамелеону разрешается разведка. Условия следующие. Контакт с наблюдаемой исключён. Доклад только мне. При нулевом результате сведения уничтожаются, и разговора этого не было. Ответственность перед главврачом несу я, лично, как старший по гарнизону. Клянись.

— Чем? — уточнил Паскаль.

— Самым дорогим, — комендант выпрямился на жерди.

— Недельным эклером, — сказал Паскаль и приложил лапу к груди.

— Принимается. Приступаешь с утра.

— Утром у неё выходной, — Паскаль зевнул. — В пятницу она сюда не придёт, а где она живёт, я не знаю. В картах адреса врачей не пишут, я смотрел.

Комендант подумал.

— Тогда с субботы, — сказал он.

* * *

Про пятницу рассказывать почти нечего. Запись с девяти, пара швов и хозяйка, уверенная, что её зверь линяет от сглаза. Смолина отдыхала по графику. Феликс отработал первую смену на жёрдочке в приёмной и выдержал даже мальчика лет пяти, спросившего у мамы на весь холл, настоящая ли сова. Сова медленно моргнула. Мальчик остался доволен, а вечером комендант потребовал занести в протокол, что провокация отражена без применения голоса.

После обеда приехали за Мшистым. Двое в форменных куртках надзора показали Любе предписание с подписью Серебряникова, Саня вынес им его в переноске, выстланной пледом. Я расписался в акте передачи и проверил, что рубец в нём упомянут. Мшистый смотрел на меня сквозь решётку и жевал. У нас он научился есть при людях, и я решил считать это итогом лечения.

Пятница пролетела. Зато субботнее утро началось со звонка.

Телефон лежал на тумбочке. Я нашарил его, не открывая глаз, и поднёс к уху уже после того, как сказал «да».

— Михаил Алексеевич, доброе утро, — произнёс Гольдман бодро и громко. — Вы спите? Вы уже не спите. Слушайте внимательно. К двенадцати вы у меня.

— Давид Маркович, — я посмотрел на экран, там было восемь ноль три. — Вы обещали подробности позже, и я не думал, что «позже» наступит в такую рань. В субботу в восемь утра людям звонят только по поводу пожара. У вас пожар?

— У меня Сенклер, — в трубке у него что-то звякнуло. — Он приедет в два, и до его приезда мы с вами должны всё отрепетировать. От и до, по минутам.

— Что отрепетировать? Мы мясо собирались жарить или присягу принимать? Я мясо жарю без репетиций, у меня рука поставлена.

— И то и другое, — сказал Гольдман. — Такси придёт за вами в одиннадцать, адрес будет у водителя. Оденьтесь так, чтобы было не жалко и не стыдно. Жду.

Он отключился. Я полежал ещё, глядя в потолок, и сообщил потолку всё, что думаю о людях, способных отменить трёхнедельную поездку ради куска говядины. Потом я сел и ногами стал искать тапки.

— Ты куда? — спросила Олеся.

— На важное задание, к Гольдману, — ответил я. — Он ждёт меня уже к двенадцати, у него репетиция. Спи, у тебя выходной, тебе никуда не надо. Я в душ.

Она сказала что-то вроде «угу» и натянула одеяло на голову.

Под душем я стоял долго. Горячая вода по утрам до сих пор числилась у меня в списке тех удовольствий, к которым я не привык. Я вышел из душа, Олеся стояла у плиты в моей футболке, босиком, и переворачивала на сковороде сырники. На столе уже была сметана и чашка чая с чабрецом.

— Ну зачем? — я остановился в дверях кухни с полотенцем на шее. — Спала бы. Я бы сам что-нибудь нашёл, там в холодильнике гречка вчерашняя, я её прекрасно ем холодной.

— Я знаю, что ты ешь холодной, поэтому и встала, — она сняла первую партию на тарелку. — Вот тебя провожу и лягу. Садись, они горячие. Тебя там до вечера будут кормить одними разговорами, я этих двоих видела.

— Там вообще-то планируется мясо, — сказал я.

— Мясо будет к вечеру, а до того вы вокруг него два часа будете ходить, — сказала Олеся. — Ешь.

Спорить я не стал. Сырники вышли с корочкой и пахли ванилью. Я съел шесть штук быстрее, чем собирался, потому что думал уже о такси.

— Спасибо, — я отнёс тарелку в мойку.

— Иди уже, — Олеся сонно улыбнулась. — Важное задание.

У порога она поцеловала меня и ушла обратно в спальню. Я шнуровал ботинки, и через открытую дверь мне было видно кровать. Олеся легла, и тут же к ней с подоконника перебрался Шторм. Он прошёл по одеялу и, потоптавшись, втиснулся ей под руку. На загривке коротко треснула искра и погасла под её ладонью. Олеся обняла его, как грелку, оба спали.

Внизу ждало такси.

Ехали долго. Дом Гольдмана стоял за высоким забором, ворота перед машиной открылись сами. В доме суетились. Женщина в сером платье протирала перила крыльца, на мой взгляд чистые до скрипа. Мужчина в жилете стоял на стремянке и полировал люстру, и по тому, как он это делал, было понятно, что полирует он её сегодня не в первый раз. Пыли в этом доме не водилось. Убирали здесь то, что было убрано вчера.

Гольдман вышел ко мне из глубины дома в фартуке поверх белой рубашки. Рукава у него были закатаны, глаза блестели.

— Давид Маркович, у вас что, комиссия? — спросил я, пропуская девушку со стопкой скатертей. — Я в четверг пережил одну, я этот вид деятельности теперь узнаю со спины. Из-за чего такая суета? К вам едет один человек есть мясо.

— Не обращайте внимания, — Гольдман взял меня под локоть и повёл через холл. — Итак. Сегодня состоится самая важная встреча в вашей жизни.

Я остановился посреди холла.

— Это ещё почему? — спросил я.