Глава 5

Дальше произошло всё сразу.

Ксюша села на подоконник. Саня сказал то, чего при Любови Степановне обычно не говорят, и немедленно извинился. Люба спросила, что убирать в первую очередь, коридор или подсобку. Смолина промолчала и посмотрела на меня.

— Стоп, — отрезал я. — Десять минут, все садитесь.

Они послушались.

— Мы выиграли бумажную войну, — сказал я. — Три запроса, три ответа, все в срок и с приложениями. Придраться не к чему, и человек, который умеет придираться профессионально, не придрался. Поэтому он перешёл на выезд.

— Так это же хуже, — сказала Ксюша.

— Это другое. Бумагу можно читать бесконечно, а выезд идёт по регламенту, перечень того, что смотрят, сроки, форма акта. Мы всё это знаем заранее, потому что Кирилл это уже читал.

— Дважды, — поднял вверх палец Денисов.

— Значит, к ней можно подготовиться, — обозначил я. — За неделю приведём в порядок журналы, хранение, маркировку, холодильник, сроки годности. Работа скучная, зато конечная. Мы уже делали это много раз.

Люба выдохнула.

— Так шо, ничего страшного? — спросила она.

— Есть страшное, — сказал я. — И вот теперь плохая новость.

Все замолчали.

— К следующей неделе в этом здании не должно остаться ни одного зверя, которого нельзя показать проверяющему, — закончил я.

Нюша перестала переступать копытцами. Паскаль на грелке очень медленно свёл оба глаза на мне. С антресоли не донеслось ни звука.

— Меня можно показать, — неуверенно сказала Нюша. — Я же свинья.

— Тебя можно, — кивнул я. — По бумагам ты декоративная свинья при клинике, и молчать умеешь, мы это проверяли два дня. Паскаля можно, он умеет становиться батареей.

— Я умею становиться отсутствием, — поправил Паскаль.

— Тем более. Феликс сова, на него оформлено содержание как на дикое животное, изъятое из среды.

— Документы я делал в апреле, — сказал Денисов.

И на этом всё кончилось, потому что дальше начиналось то, о чём никто не хотел говорить первым.

Разговор упёрся в стену в конце коридора. Это понимали все, кроме Любы и я попросил её сходить за карточками.

— Дракон, — сказала Смолина.

— Да, — согласился я.

— Скажу прямо, деликатность тут не поможет. Он растёт, за месяц прибавил треть. Через полгода он не поместится в кладовку, а стена перестанет быть решением гораздо раньше.

— Знаю.

— Вы знаете и откладываете, — хмыкнула Смолина. — Я вас понимаю, хорошего решения нет. Но проверка на следующей неделе это уже не полгода.

Я посмотрел на конец коридора.

— Порядок такой, — сказал я. — Сначала суббота. У нас послезавтра в здании будет эфирный тополог, и до этого момента мы никаких решений не принимаем, потому что нельзя думать о двух вещах сразу.

— А потом? — спросила Смолина.

— А в воскресенье садимся все вместе и решаем по Вэллору. Всей командой, с бумагой и с вариантами. Я не буду решать это один.

Смолина кивнула.

— Это правильно, — сказала она.

* * *

В пять часов Денисов сел за телефон.

Перед ним лежал ответ управляющей компании и чистый лист.

Номер диспетчерской он взял из шапки бланка.

— Аварийно-диспетчерская, — сказал женский голос.

— Добрый день, — начал Денисов. — Пет-пункт Покровского, Денисов. Мы сегодня получили ваш ответ, спасибо, всё исчерпывающе. У меня пара уточнений для акта, чисто формальных.

Настороженность в трубке немедленно уменьшилась, потому что слово «акт» действует на диспетчерские как пароль, и Денисов знал это лучше всех в клинике.

— Спрашивайте, — сказала она.

— Заявок по этому адресу вообще никаких не было или только по свету?

— Никаких, — сказала диспетчер. — Я смотрела журнал, пусто с полуночи до восьми.

— Ключ от щитовой выдавали вы лично?

— Я. Моя смена.

— Опишите порядок, мне нужно для приложения.

Она изложила. Человек предъявляет наряд-заказ, диспетчер переписывает номер в журнал выдачи, вносит фамилию, время выдачи и время возврата, человек расписывается дважды.

— А наряд вы как проверяете? — спросил Денисов.

— Смотрю, — сказала диспетчер. — Бланк, печать, подписи.

— И каким вам показался тот наряд?

— Нормальный. Печать мокрая, свежая. Бланк ихний, я их бланки знаю. Если бы это была распечатка с цветного принтера, я бы увидела, у меня глаз намётанный, ко мне всякие ходят.

— А человек? — спросил он.

— Человек как человек. В спецовке, она чистая, я ещё подумала, что новая. Разговаривал вежливо.

Денисов записывал дословно, потому что пересказ в такой работе бесполезен.

— И последнее, — сказал он. — Сколько занимает замена вводных автоматов в таком доме?

В трубке помолчали.

— Нормально? — переспросила диспетчер. — Часа четыре минимум. А обычно полдня.

— Четыре часа?

— Четыре, — сказала она. — Это же весь дом обесточивать надо, у нас потом полподъезда звонит, что холодильники текут. Мы такие работы на день ставим и жильцов предупреждаем за сутки.

— А ночью?

— А ночью такое никто не делает. Ночью только аварию.

Денисов поблагодарил её, попрощался и положил трубку.

Потом он посмотрел на свои записи.

Ключ выдан в три сорок, возвращён в четыре двадцать. Замена вводных автоматов занимает минимум четыре часа и делается с обесточиванием всего дома, а дом в ту ночь не обесточивали, останься полподъезда без холодильников, заявки пошли бы обязательно, диспетчер сама это сказала.

Денисов снял очки и потёр переносицу.

Вывод складывался сам и был неприятно простой.

Никаких работ в ту ночь не производилось. Человек пришёл с настоящим нарядом на работы, которые он не собирался делать, взял ключ, пробыл в доме сорок минут и ушёл.

А посередине этих сорока минут двор погас ровно на то время, за которое зверь пересёк его от угла до подъезда.

Денисов взял журнал.

Он записал разговор, с указанием времени звонка, номера, должности собеседника и всех ответов по пунктам. Внизу он поставил подпись и дату.

Потом отдельной строкой, ниже подписи, он написал ещё одно предложение, подумав над формулировкой какое-то время.

«Фактическое выполнение заявленных работ в указанный период представляется невозможным по времени».

После этого он закрыл журнал и пошёл искать Михаила.

* * *

Доклад Денисов делал стоя, с журналом в руках, потому что, по его словам, сидя докладывать неудобно.

Изложил он всё за шесть минут.

— Итого три факта, — заключил в конце Денисов. — Наряд настоящий, и это оценка человека, который каждый день видит их бланки. Человек с этим нарядом существует, я позвонил в подрядную контору под видом уточнения по другой заявке, контора реальная, сотрудник с такой фамилией работает там восемь лет.

— А третье? — спросил я.

— Третье главное. Работ не было. Ключ держали сорок минут, а работа занимает минимум четыре часа с обесточиванием дома. Дом не обесточивали.

В ординаторской стало тихо.

— Значит, он приходил не работать, — поняла Ксюша.

— Он приходил к рубильнику, — сказал я.

Ксюша встала.

— Давайте к нему поедем, — предложила она. — Прямо завтра. У нас есть фамилия и контора, мы просто приедем и спросим.

— Или позвоним в контору, — сказала Смолина. — Официально, от клиники. Спросим, что за работы и почему их нет в отчётности.

Оба варианта были плохие, я объяснил почему.

— Есть два варианта, — обозначил я. — В первом он ни при чём, дали бланк, попросили взять ключ и постоять. Он взял, постоял, потому что кто-то попросил, кому не отказывают. Тогда мы напугаем человека, которому нечего рассказать.

— А во втором? — спросила она.

— А во втором он при чём, — сказал я. — И через час после нашего визита те, кто за ним стоит, узнают, что есть ветеринарная клиника, которая смотрит записи с камер и считает минуты в журнале выдачи ключей.

Смолина медленно кивнула.

— То же самое со звонком в контору, — сообразила она. — Только быстрее.

— Быстрее, — подтвердил я. — В конторе про наш звонок будут знать к вечеру.

Ксюша села обратно.

— И что тогда? — спросила она. — У нас же всё есть.

— У нас ничего нет, — сказал я.

Она с недоумением посмотрела на меня.

— Перечисляю, — начал я. — Запись с камеры, установленной незаконно. Ответ управляющей компании, из которого следует, что ключ выдавался. И арифметика, из которой следует, что работы не выполнялись.

— Это уже много.

— Этого нет. Нет свидетеля, второго такого случая, и ни одной связи между человеком с ключом и зверями, кроме одной ночи. С этим не идут к людям и в полицию, потому что в полиции нас выслушают и спросят, что именно у нас украли.

— Тогда что делать? — спросила Смолина.

— Ждать второго раза. И приготовиться к нему. Решение такое, слушайте. Выставляем наблюдение. Если двор гасили один раз, погасят снова, потому что система не бывает из одного элемента.

— У нас нет людей, — напомнил Денисов.

— У нас есть Геннадий Палыч, — сказал я и взял телефон.

Он снял трубку на третьем гудке.

— Геннадий Палыч, это Покровский, — сказал я. — Просьба есть серьёзная.

— Слушаю, доктор, — ответил он.

— Если ночью во дворе погаснет свет, звоните немедленно, — попросил я. — В любое время, хоть в четыре утра, и запишите время по часам, до минуты. И главное на улицу не выходить.

— Это ещё почему? — недоумевал он.

— Потому что я не знаю, кто гасит вам свет во дворе, — сказал я честно. — И пока не знаю, я не хочу, чтобы вы стояли у него на дороге. Смотрите из окна и звоните.

Геннадий Палыч помолчал.

— Понял, — сказал он. — А камеру мне не снимать?

— Ни в коем случае.

— Я так и думал, — сказал он с явным удовольствием.

Роману я позвонил следом.

— Ест, — поделился он. — Сегодня при мне поел. И на кухню приходил, посидел минут пять.

— Хорошо, — сказал я, — Теперь слушайте, на улицу его не выпускать вообще.

— Так он и не просится.

— Попросится. Не выпускать даже на минуту, даже во двор, даже с вами рядом. Если надо, лоток в квартире.

— А почему? — спросил он.

— Потому что я не знаю, кончилось это или нет, — сказал я и завершил звонок.

Денисов всё это время сидел с папкой, на корешке у неё стояла аккуратная надпись от руки, которую я прочитал, только когда он положил её на стол.

«Обстоятельства ухода и возвращения животных. Материалы».

— Что это? — спросил я.

— Всё, — сказал Денисов. — Копия запроса с отметкой, ответ управляющей компании, запись разговора с диспетчером, таймкоды, заявление владельца, копии карт трёх пациентов и мои выписки. Если однажды это придётся показывать, показывать надо будет сразу и в одном порядке, а не собирать по столам.

Собрал он её на тот случай, когда напротив будет сидеть человек в форме и спрашивать, откуда у нас эти сведения.

— Правильно, — кивнул я. — Веди дальше.

Приём к этому времени кончился.

Из коридора доносился голос Смолиной, которая вслух считала остатки препаратов. В мойке гремела инструментом Ксюша.

* * *

Саня доделал короб к восьми. Он вывел его двумя коленами, как я рисовал, обклеил внутри остатком вспененного полотна и вывел концы так, чтобы они не смотрели друг на друга.

Тягу проверяли спичкой. Саня чиркнул и поднёс её к выходу короба со стороны подсобки, пламя наклонилось в отверстие ровно, без рывков.

— Тянет, — сказал я.

«У меня стало свежее», — сообщил Вэллор из-за стены.

— Тебе слышно, что мы говорим? — спросил Саня.

«Слышно хуже, чем раньше, — ответил дракон. — Раньше я слышал слова. Сейчас слышу, что кто-то разговаривает, а какие слова, не разберу».

— Значит, работает, — сказал я.

«Мне это, по-хорошему, не нравится»

— Мне тоже, — хмыкнул я. — Но в субботу тебе это спасёт шкуру.

Плед Пуховика мы перенесли в холл в девятом часу.

Перенесли торжественно, Саня нёс, Ксюша показывала, куда стелить, а Люба руководила из-за стойки и трижды сказала, что криво.

Расстелили слева от входа, чтобы вошедший видел барса сразу. Пуховик пришёл сам, обошёл плед по кругу, лёг и вытянул лапы.

От этого в холле немедленно возникло ощущение, что всё готово и суббота пройдёт нормально, какое-то время я верил этому ощущению.

Ксюша написала расписание маркером на листе покрупнее и повесила у стойки, где видно всем.

'10:00 — приезд Титана. Двое сопровождающих. Вход через холл.

12:00 — Гадицкий.

13:00 — обед. Всем сесть за стол, вести себя нормально.

17:00 — отъезд.'

— «Вести себя нормально» это кому? — спросил Паскаль.

— Это всем, — строго сказала Ксюша.

Отработку легенды я начал в половине девятого.

— Каждый проговаривает вслух свою фразу, — указал я. — Ситуация одна: Гадицкий идёт в конец коридора. Екатерина Андреевна.

Смолина ответила сразу.

— «Вениамин Сергеевич, туда нельзя, там карантинный бокс, — сказала она. — У меня там зверь на четырнадцати сутках с неустановленным анамнезом, я вас туда не пущу и себя тоже».

— Хорошо, — сказал я. — Саня.

Саня набрал воздуха.

— Ну, я скажу, что там… — начал он.

— Стоп, — сказал я. — Не «я скажу». Говори фразу.

— «Туда не надо, там ремонт», — сказал Саня.

— Годится, — кивнул я. — Ксюша.

— «Ой, а можно я вам сначала покажу новое крыло? Там же оборудование», — сказала Ксюша.

— Отлично. И запомните, фраза, придуманная в момент, звучит как ложь, потому что перед ней человек делает паузу, ее слышно.

— А если он спросит, что за ремонт? — спросил Саня.

— Тогда ты говоришь правду, — сказал я. — Что менял трубу, раствор ещё не встал и что туда лучше не наступать. Правда, сказанная в нужном месте, работает лучше любой выдумки.

С антресоли раздалось хлопанье крыльев.

— Докладываю готовность, — сказал Феликс. — Изоляция с девяти ноль-ноль, место назначения подсобка, связь по рации на седьмом канале, клин под кнопку установлен и проверен дважды. Остаётся экстренная связь на случай отказа рации.

— Предложения? — спросил я.

— Условный стук, — сразу сказал комендант. — Три коротких удара клювом в дверь: требуется немедленное внимание. Два удара: у меня всё в порядке.

— А один? — спросил Саня.

— Один означает, что я задел дверь случайно, — сказал комендант. — Такое возможно, помещение тесное.

Проверили дважды.

Феликса заперли в подсобке, он постучал три раза, следом два, а после мы выпустили его, заперли снова и получили один удар, изображающий случайность.

Разница была слышна отчётливо.

— Завтра репетиция, — сказал я. — С девяти утра, как в субботу. Всем быть.

В девять я уехал домой.

Смолина заступила на дежурство и открыла журнал.

Дома я поужинал с Олесей, рассказал ей про носки, про Никиту с ситом, не рассказал про уведомление и лёг в половине одиннадцатого.

Заснул я почти сразу. Телефон лежал на тумбочке, заряжался и молчал.

* * *

В клинике ночь шла ровно.

Смолина поставила отметку в четыре ноль ноль, обошла стационар и изолятор, вернулась за стойку, налила себе остывший чай из Любиного термоса.

Пуховик спал на пледе у стойки.

Нюша спала в проходе, Паскаль на грелке. Феликс сидел на спинке стула и смотрел на дверь.

В четыре ноль пять зазвонил дежурный телефон, звук в пустом холле ударил по ушам. Пуховик поднял голову. Смолина сняла трубку.

— Пет-пункт Покровского, — сказала она.

— Это Геннадий Палыч! — ответили в трубку. — С Гражданки! Мне доктор велел звонить!

— Я вас слушаю, — сказала Смолина и придвинула журнал.

— Двор погас.

Голос у него был напряжённый и очень отчётливый, как у человека, который последние минуты повторял про себя то, что собирается сказать.

— Когда? — спросила она.

— В четыре ноль три, — сказал он. — Я по часам смотрел.

— Сколько длилось?

— Сорок секунд, — сказал Геннадий Палыч. — Я считал вслух, чтобы не сбиться, до сорока досчитал, и на сорок первой загорелось.

Смолина писала.

— Всё погасло? — спросила она.

— Всё, — сказал он. — Три фонаря разом. Как рубильником, без всякого моргания.

— На улицу вы не выходили?

— Не выходил, — сказал Геннадий Палыч. — Мне доктор запретил. Я в окно смотрел, я даже свет на кухне погасил, чтобы стекло не бликовало.

— И что вы видели? — спросила она.

В трубке помолчали.

— Ничего, — сказал он.

— Совсем ничего? — переспросила Смолина.

— Совсем, — сказал Геннадий Палыч. — Пустой двор. Никакого зверя во дворе не было. Ни одного.

Смолина остановила ручку.

— Вы уверены?

— Я сорок секунд смотрел на пустой двор, — сказал он. — Я больше ни на что не смотрел. Там никого не было, ни в темноте, ни когда загорелось.

— Спасибо, — сказала Смолина. — Не вешайте трубку, я запишу дословно.

Она записала всё, что он сказал, без сокращений, и в конце попросила его повторить время и продолжительность, чтобы сверить.

— Четыре ноль три, сорок секунд, — повторил Геннадий Палыч.

— Записано, — отозвалась Смолина. — Ложитесь спать. И спасибо вам.

Она положила трубку.

В холле было тихо. Пуховик уже опустил голову обратно на плед. Феликс на спинке стула развернулся к ней и молчал.

Смолина придвинула журнал дежурства.

«04:05. Звонок Г. П., адрес Гражданка. Отключение дворового освещения в 04:03, продолжительность сорок секунд, все три фонаря одновременно. Наблюдение из окна, непрерывное. Со слов звонившего: во дворе за всё время отключения не находилось ни людей, ни транспорта, ни животных».

Она перечитала запись.

Потом поставила время, подпись и добавила снизу ещё одну строку.

«Сообщено будет передано Покровскому в 08:00. Оснований для подъёма ночью нет».

Ручку она положила рядом с журналом и посмотрела на тёмное окно.